ТРИЛОГИЯ Л. СТОЯНОВА Людмил Стоянов - один из крупнейших писателей современной Болгарии, всем сво­им творчеством и жизнью доказывающий преданность делу борьбы за демократию. «Людмил Стоянов стоит в ряду тех писате­лей, которые, подобно непримиримому и пламенному Барбюсу, заклеймили фашизм печатью вечного позора и проклятья, Они всколыхнули сознание народных масс, а это мерило всякой совести, всякого творчест­ва», пишет о нем болгарский публицист Вичо Иванов. Л. Стоянов - богато и разносторонне одаренный человек. Широкие массы болгар­ского народа знают его как беллетриста, поэта, драматурга, критика и пламенного публициста. Свой литературный путь он на­чал под знаком индивидуализма, символиз­ма и других модных течений литературы на­чала века. Но война 1914--18 гт. и события в Болгарии в 1923 г. многому научили его. «Я свалился, - писал Л. Стоянов, - облаков романтизма на творческую почву - удар был силен; я протер глаза и увидел, что из мира фикций и химер поэтической цыганщины, с высот «башни из слоновой кости», я попал в дебри суровой и безжало­стной действительности». Осознав это, Л. Стоянов сделался страстным исповедником революционного мировоззрения, реализма в литературе, активным борцом с фашизмом. В 1935 и 1937 гг. в Париже и Мадриде на международных конгрессах в защиту куль­туры Л. Стоянов был представителем про­грессивной общественности Болгарии, В пе­риод гитлеровского террора в его родной стране он скрывался в подполье, сидел в концлагерях, но не прекращал всеми до­ступными ему соедствами вести борьбу с оккупантами и болгарскими фашистами. Роман Л. Стоянова «Рассвет», изданный в нынешнем году в Софии,- первая часть трилогии, которая отобразит события бол­гарской истории за последние семь лет. Действие в романе начинается в 1938 г. Ме­сто действия - глухое горное село в Бол­гарии. Жители этого села живут продажей древесного угля. Мелкая угольная пыль, которую они вдыхают с детства, раз едает их легкие, туберкулез косит одного за дру­гим. Село расположено в низине, заслонен­ной высокими горами, и солнце никогда не заглядывает туда. Рядом горная терраса, где много света, зелени, солнца, Но косные, невежественные, изможденные тяжелым трудом и полуголодным существованием люди отказываются переселиться туда, на­рушить то, что «заведено» их отцами. Главные персонажи романа - учитель Пантелей Пантев, умеренный либерал и трус в душе, его неотступно преследует опасенье «как бы чего не вышло», и фельд­Шер Бошнаков, человек энергичный, дейст­венный, страстно борющийся с вековыми предрассудками темной деревни. В романе уже намечается обличение тех, кто подготовлял передачу страны в руки Гитлера, Читая этот роман, понимаешь, что болгарские реакционеры продали свою от­чизну еще в период мюнхенского умиротво­рения. Роман читается с неослабевающим инге­ресом, и надо ожидать, что трилотия в це­лом воссоздаст полную картину жизни бол­гарского народа в период величайших в его истории испытаний и перелома. C. ЗАЙМОВСКИЙ. В музее Н. Островского Музей Н. Островского пополнился не­давно новыми рисунками к произведениям писателя, выполненными художником М. Маризе итальянским карандашом на под­свеченной бумаге. M. Маризе фиксирует три момента из книги «Как закалялась сталь»: вступление немцев в Шепетовку, сценка на вокзале погрузка интераетсленка на вокзале погрузка интервентами добра, награбленно­ИЗВЕЩЕНИЯ Правление Союза советских писателей СССР с прискорбием извещает о смерти поэта и пере­водчика ДМИТРИЯ КЕДРИНА, погибшего в результате несчастного случая. # # #

новом романе Ф. Панферова   H. КАЛИТИН В журнале «Октябрь» опубликована пер­вая книга нового романа Ф. Панферова «Война за мир». Название романа позволяет предположить, что перед нами начало ши­роко задуманной элопеи, Появление таких вещей сейчас естественно. Читатель жаж­дет увидеть характеры героев-победителей в фундаментальных литературных произве­дениях, поэтому он со вниманием отнесется к новому роману Панферова. Действие первой книги «Войны за мир» - первый период Отечественной войны. В глубь страны эвакуируется моторный о Никовей оты в условиях военного времени мощную оборонную промышленность. В романе есть смелые, правдивые страницы. Автор рисует реальные трудности жизни первых летвой­ны - нелегкую жизнь рабочих, сложное положение с питанием, затруднения с жи­лищем и т. п. В романе есть такие детали, которые свидетельствуют о чуткости, на­блюдательности писателя. Удались картины борьбы с разбушевавшейся стихией (прорыв горы Ай-Тулак, бураны и стройка завода). Сложнее обстоит дело, когда мы обра­щаемся к героям романа. Впечатление, ко­торое оставляет вешь в этом отношении, можно было бы сформулировать так: пре­восходный замысел и слабое выполнение. Это определение может показаться триви­альным, но оно наиболее правильно выра­жает обективную сущность первой книги романа. Читателя не покидает ощущение - в романе есть интересный замысел, но он не воплощен. Есть отличные идеи, но они не реализованы в ткани произведения, не стали художественными образами, не воп­лотились в искусство. Много в романе абстракций. Николай Кораблев … абстракция хорошего директо­ра. Макар Рукавишников - абстракция плохого директора, Татьяна -- абстракция хорошей жены, Варвара - абстракция пло­хой жены и т. п. Не помогают и не оживля­ют эти фигуры и краткие биографические сведения и кое-какие внешние признаки, ко­торые сообщаются автором. В уста героям вложены определенные тирады. По воле ав­тора Николай Кораблев произносит речь, Макар Рукавишников пьет водку, Татьяна плачет о муже, Варвара соблазняет мужчин. Персонажи эти поступают не так, как требует логика живой жизни, а так, как их вынуждает автор. Много усилий прилагает Панферов к то­му, чтобы вызвать понимание и сочувствие к своим героям. Но верные в своей основе по­нятия автора, не воплотившись в образы, перестают существовать именно как верные понятия. Они превращаются в свою проти­воположность! Я поясню эту мысль приме­ром. Николай Кораблев - главный герой ро­мана, идеальный хозяйственник, начальник строительства, директор завода. Он же изо­бретатель, чуткий руководитель и воспита­тель, любящий муж, превосходный отец. Кажется, трудно найти человека, в котором сочеталось бы так много положительных качеств. Но в романе это художественными сред­ложительнокрто. Вместо характера по­порядка определения, при помощи автор хочет уверить читателей в доброде­тельности Кораблева. А каким реально представляется герой, если внимательно отнестись к логике пове­ствования, а не только учесть общие опре­деления «от автора»? «…Однажды, в раннее осеннее утро, на берегу Днепра он увидел девушку. Она пе­ребегала, прыгая с одного камня на другой, держа подмышкой папку, а в левой руке небольшой, светлый, глухо закрытый ящик. На ней была синяя в полоску юбочка, такая легкая, как кралья и и белая небрежно взбитые, раз­вевались по ветру.   … Ох ты! Кто это? сразу почувствовал, как его неудержимо(!) потянуло к ней». Эту дешевую картинку автор считает до­статочной для изображения мгновенно вспыхнувшей любви Кораблева. Но вот как описаны страдания героя: «…войдя к себе в квартирку, не раздеваясь, повалился на диван и, задыхаясь, прошеп­тал: «Вот! Такой же страшный поток прорвал­ся и в жизни. Такой же. Война--страшный поток. Ах, Таня! Танюша моя! Сколько те­бе теперь придется перестрадать, Уже со­роковой день ты где-то. И где ты?… где ты?» - На этом его мысль оборвалась, и он было покатился в какую-то беспросветную бездну(!), но, собрав все силы, поднявшись на руках (?!), он застонал так, что из со­седней комнаты выбежала Надя. - Батюшки! - вскрикнула она. - Да у вас жилка на виске лопнет (?). Я сбегаю за доктором. - Не надо, - грубо (?!) кинул он. -- Сейчас некогда страдать и лечиться (?!). Вся площадка у нас замазана грязью. При­ду поздно. - И все так же пошатываясь, он вышел из квартиры. торый умиляет автора. Не более высокой морали придерживает­ся и Кораблев, он, ко всему прочему, еще и Кб б «Как она дразнит. И зачем она меня дразнит? Ведь не деревянный я? Нет. Ее надо отослать на лесозаготовки(?!) подаль­ще отсюда». Оказывается, положительный герой готов легко расправиться с ни в чем неповинной женщиной!… Когда же спутник говорит Ко­раблеву: «Разве ваши руки не хотят пи­ласкать это чудесное тело», ханжа возму­шается: «Я отрублю их, если они это сде­лают».- остервенело(?) произнес Николай Кораблев и, косолапя, пошел прочь от бере­га», К чему здесь эта ситуация с отцом Сергием? чале обижаясь на нее за сына, а потом примирился, увидав, в каком тяжелом по­ложении находится Николай Кораблев. Может, бабья ласка и спасет его, тогда не греховное это со стороны Варвары(!!!). И он сам(!) настоял перед доктором, чтобы Вар­вару послали дежурить на квартиру к Ни­колаю Кораблеву», Заметьте, что безнрав­ственность эту проповедует абсолютно по­ложительный герой, старичок Коронов, ко­Следует обратить внимание на характер сравнений, которыми пользуется писатель, на язык и синтаксис. Изображению челове­ческих чувств и переживаний недостает про­никновенности. Чаще всего автор отсылает от неизвестного к тому, что с его точки зрения уже известно, но что, по сути дела, туманно, невнятно для читателя: живет Мирвыданная веку проговорила Тапитнабушки чувствовала что в ней родилост тоC. кое(?) что руководило теми кто шелпиться торгу, на виселицу, под расстрел за лучшие человеческие мечты». Что же именно руко­водило теми, которые шли на каторгу - тор не рассказал. Как родилось «это» в ду­ше Татьяны, читатель не знает. Ее ощуще­ния и переживания, как, впрочем, и мечты, тайной! В другом месте о страданиях этой же ге. роини сказано так: «…Она медленно повернулась к нему, и тут он увидел ее серые глаза, и в этих настороженных глазах было такое страда­ние, как будто девушке было не восемнад­цать-двадцать лет, а уже перевалило за сорок». Но разве страдания измеряются годами? Или тут есть какая-то пропорция? Столь же невнятен автор, когда речь идет и не о переживаниях вообще, а о кон­кретном чувстве, например, чувстве страха. «Николай Кораблев посмотрел Макару Рукавишникову в лицо так же, как хирург смотрит в глубину раны, и на душе у него появилось то страшное (?!), что бывает у отца, когда он убеждается, что сын оста­нется на всю жизнь горбатым». Опять-таки, что представляет собой это страшное, «которое бывает у отца», надо еще об яснить и рассказать… Читателю эта фраза решительно ничего не говорит. В другом месте о чувстве страха сказано еще менее вразумительно: «И вдруг ему самому стало так же страшно, как бывает страшно человеку, который далеко уплыл в открытое море, и тут, почувствовав, что си­лы покидают его, перевернулся (!), лег на спину видя над собой только голубое небо, а под собой (?) всепоглощающее мо­Вряд ли человек, охваченный страхом пе­ред гибелью, будет спокойно лежать на спине и созерцать голубое небо?! А если он будет глядеть на небо, значит, ему не так уж странно, Кстати, лежа на спине, он ви­дит и «под собой»… Это уже загадка при­роды?! Иногда это всеобемлющее «что-то такое» олушевленньо пувстно, но и нужне ную жену, «Тогда он шагнул в сторану об­ходя жену, как что-то такое (?), к чему сов­сем не хотел прикасаться». Бывает, что автор разговаривает вполне серьезно, а читатель воспринимает это как пародию, потому что нарушается чувство меры, да и нехватает чувства юмора… Обладая этими чувствами в достаточной степени, вряд ли можно написать так: «Ма­ленький Виктор, очень похожий на отца, та­кой же лобастый, кареглазый, на какую-то секунду замер, затем повернул голову и сразу весь заулыбался - личиком, ножка­ми, оголенным животиком». Улыбаться жи­вотиком, это что-то не то… Или: «Степан Яковлевич растерялся, не зная, что на та­кое (?) ответить и, повернувшись к Васи­лию, весь разворачиваясь(?), проговорил», или: «Татьяна вся вспыхнула, уже боясь, что картина ему не нравится и что он, обе­регая ее - автора, перевел разговор на нее - человека-жену» (?!), или «Мать… смот­рела на всех с высоты (2!) своего большого жизненного опыта». Это только на первых пяти страницах. Но, может быть, здесь мы вторгаемся уже в функцию редактора?! В опубликованной первой книге романа писатель не нашел достойного воплощения материала великой эпохи,

Г. БРОВМАН



ряды». Наля выбежала за ним, взяла его за ру­ку, по-детски заглядывая ему в лино умо ляя глазами, чтобы он остался дома. Он погладил ее по голове и жестко ( произ нес: - Страдания свои и ненависть свою, На­дюша, мы ныне должны вкладывать в сна­Кормббрадельеский шокой «бесерелетия щадке и бегство с заключительной сентен­цией… … такова странная логика поведения героя. Можно ли назвать это изображением душевного мира? Когда прибывает на строительство новый парторг Лукин, Николай Кораблев в первую же минуту знакомства разгадывает его: «Хороший, скремный, - решил Николай Кораблев». В следующую минуту Лукин разговаривает с инженером: «Покорил, подумал Николай Кораблев, -- значит, ум­ный мужик. Хорошо. Умного прислали». Автор стремится показать необыкновен­ную проницательность Кораблева, который сразу же определяет реальную ценность но­вого работника. Как это делает Кораблев, почему именно считает он Лукина хорошим и умным, писатель не показывает. Получает­ся, что Кораблев просто неосмотрителен и поспешен в своих выводах, что он несерье­зен и, если хотите, не умен… Мысль автора помимо его желания превращается в противоположность. Положительный герой, вопреки намерениям писателя, превращает­ся в человека по меньшей мере легкомыс­ленного. своюМир На самом деле, разве правильное и глу­бокое понимание людей и их поступков не составляет важную черту настоящего руко­водителя? Поспешность же и поверхност­ность приводят к ошибочным выводам и пло­хо характеризуют начальника. Так ся у Кораблева. Каково, например, отноше­ние проницательного по характеристике ав­тора Кораблева к инженеру Александрову? «Очень интересный. Очень, загово­рил Николай Кораблев, уже мило (!) по­сматривая на Александрова, раскаиваясь за свое неприязненное чувство, которое у не­го появилось было к нему, видя теперь в Александрове только (!) все хорошее». получает-остаются Только что Кораблев относился к инже­неру «неприязненно», сейчас он уже посмат­ривает на него «мило» и видит в нем только хорошее! Заметьте: это написано без всякой иронии и почитается за добродетель. Ведь о Кораблеве в романе говорится: «Какой вы… какой вы, Николай Степанович, умный! Вы еще сами не знаете, какой вы умный». Однако вряд ли можно согласиться с этой оценкой. Надо сказать, что при чте­нии романа то и дело хочется полемизиро­вать с автором. Хочется указать, что сцены партизанской борьбы в Брянских лесах изо­бражены нереально, Чтоб убедиться в этом, достаточно почитать опубликованные в том же омере записки генер лесах, по ткой праркео ск которыхНеколонные отвлеченно, что с трудом узнаеще них наше время и нашу советскую жизнь Когда жена Кораблева с больным ребенком выса­живается на какой-то станции, ее подбира­ет совершенно лубочный старичок, и все, что происходит дальше, также напоминает лубок. Поездка с «чудесным бородатым Савелием», пребывание в сказочном доме директора совхоза и весь деревенский быт воспринимаются, как нечто театральное. опизодый Риторичность и ходульность одерживают верх над правдой жизни. Поэтому не ви­не чувствуешь в романе людей, не дишь, живешь с венно забываешь их. Портреты действующих лиц лишены есте­ственной жизненной многогранности, Возь­мем даже относительно более яркую фигу­ру Варвары. Это образ «зовущей плюти»! Он разрешается однолинейными средства­ми: «Варвара гордо понесла свое красивое тело», «играя пухлыми плечами», «маня к себе женской призывной улыбкой». Это на одном столбце! Нажимая все время на эти педали, автор хочет доказать, что Варвара - зло зло соб­лазнительности и греховности. Тем не ме­нее она остается женщиной такой же чис­той, как идеальная жена Кораблева Татья­на. Тут та же история, что с другими персо­нажами. Положительное становится об ек­тивно отрицательным, отрицательное стано­вится помимо желания автора положитель­ным. Любопытно и разрешение некоторых мо­рально-этических вопросов в романе. Когда Кораблев заболевает, то вполне доброде­тельный отец мужа Варвары выступает с та­кой по меньшей мере странной проповедью: «Гнусу на земле много. Ой, много! - и подозрительно смотрел на Варвару, которая как-то загадочно стихла. - Видно, в самом деле втрескалась, шишига, ворчал он, вна-

Зарисовка художника Л. Зусмана

НА ЛЕРМОНТОВСКОЙ ВЫСТАВКЕ 

Пополнились материалы, характеризую­щие бытовое окружение писателя. Экспо­нируются рисунки из альбома сослуживца Лермонтова по полку П. Урусова, На ри­сунке «В партере» изображен зрительный зал Александринского театра, сделано несколько портретных зарисовок, в том чи­сле карикатурный портрет Лермонтова. Привлекает внимание акварель художни­ка Б. Земенкова. По архивным материалам и планам им восстановлен внешний вид Мос­ковского Благородного пансиона, где учил­ся М. Ю. Лермонтов. Среди иллюстраций к произведениям Лермонтова интересна картина художника Н. Ге «Хаджи-Абрек», полученная из фон­дов Киевского музея и до сих пор нигде не воспроизводившаяся. НОВЫЕ КНИГИ ГОСЛИТИЗДАТ

Лермонтовская выставка в Государствен­ном литературном музее пополнилась новы­ми материалами. Интересны автографиче­ские документы: расписка М. Ю. Лермон­това в получении 1500 рублей ассигнациями за второе издание «Героя нашего времени», А. Д. Кирееву, письмо ба­писателя Е. A. Арсеньевой к Н. Карамзиной с просьбой засту­«за Мишеньку», когда его не­ожиданно выслали на Кавказ в апреле 1841 года. Воспроизведена фотокопия из книж­ки-записи квартирной платы домовладельца Чиляева в Пятигорске, где жил Михаил Юрьевич в свой приезд на Кавказ перед дуэлью: «С капитана Алексея Аркадьеви­ча Столыпина и поручика Михаила Юрьеви­ча Лермонтова из С. Петербурга за весь средний дом 100 руб.». 50 миллионов томов Недавно в Москве происходило Всерос­сийское совещание по культурно-просвети­тельной работе. На совещании многго внима­ния было уделено состоя стоянию библиотечной работы, В крупнейших государственных публич­ных, научных, областных, краевых и рес­публиканских книгохранилищах сосредото­чено свыше 40 процентов книжных фондов библиотек РСФСР. На 1 января 1945 года это составляло около 50 миллионов экзем­пляров, в том числе по 10 государственным публичным библиотекам 24.282 тыс. экзем­пляров. 4,379 городских районных детских и сельских библиотек обладают книжным фондом в 23.293 тыс, экземпляров. Война нанесла огромный ущерб многим библиотекам РСФСР. В массовых библио­теках районов, подвергшихся немецкой ок­купации, уничтожено около 17 млн. книг. Только по одной Московской области фонд библиотек уменьшился на 1.222 тыс, экзем­пляров. Во время войны, учитывая напряженную работу каждого гражданина Советского Со­юза, библиотечные работники шли с книгой на фабрики и заводы, в полевые станы, не­сли книги к раненым в госпитали. Только за 1944 год библиотеки РСФСР около 12 миллионов читателей. Расширение материальной базы библио­тек и восстановление библиотек в районах, пострадавших от немецкой оккупации, лено лишь 60 проц, библиотек. Чтобы до­стичь уровня 1940 г., нужно открыть 1531 библиотеку. Оформление детских журналов В издательстве «Молодая гвардия» от­крылась выставка, посвященная оформле­нию  детских литературно-художественных журналов. Среди экспонированных работ рисунки лучших наших художников-офор­мителей А. Каневского, П. Алякринского, Д. Моора, В. Лебедева, B. Конашевича, К. Кузнецова, Ю. Васнецова (журнал «Мур­зилка»), Д. Шмаринова, О. Верейского, П. Кузьмичева («Пионер»), Б. Дехтярева, А. Лаптева («Дружные ребята»), В. Курдова, А. Рыбакова, А. Пахомова (ленинградский журнал «Костер») и мн. др. 24-25 сентября в ЦК ВЛКСМ состоя­лось совещание по оформлению дет­ских журналов с докладами А. Сидоро­ва -- «О повышении качества художествен­ного оформления детских журналов» и Б. Дехтярева - «О мерах по улучшению ка­чества полиграфического испюлнения иллю­страций для детских журналов».



&В. Виноградов. «Великий русский язык». Март Рауд. «Навстречу победе», Сборник стихов, перевод с эстолекого. Ондра Лысогорский, «Песни о солнце и земле» (1931--1943), Перевод с ляшского Н. Асe­ева, Б. Пастернака, Марины Цветаевой, н. Ушакова, В. Казина, С. Маршака, В. Левика, М. Петровых, М. Зенкевича и др. А. Мицкевич. «Гражина», Поэма. Перевод с польского А. Коваленского, Книга вышла в серии «Славянская библиотека». «СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ» В. Маяковский, III том, Это первая книга, выпущенная после четырехлетнего перерыва в малой серии «Библиотеки поэта». Работа над ней была начата еще в 1941 году (этот год ука­зан на титульном листе) и была прервана вой­ной и блокадой Ленинграда. В книгу вошли: «150 000000», «Про это», «Вла­примечаниястенанова. статья и примечания - Н. Степанова. А. Чаковский. «Это было в Ленинграде». Погесть. Н. Никитин. «Рассказы разных лет»: «Му­жики», «Встреча в Курмыже», « «Зимний день в Курмыже», «На марше» и др. кина. обслужили«Поэзия «Поэты Татарии» 1941-1944 гг. В сборнике опубликованы стихи О. Баттала М. Джалиля, A. Ерикеева, А. Кутуя, К. Наджми и другех. Переводы В. Звягинцевой, С. Лепкина, Л. Руст, С. Мар, М. Алигер, В Державина и др Сборник вышел под редакцией А. Ерикеева и С. Лип­Туркмении». Книга открывается отрывком из письма туркменского народа това­рищу Сталину -- «Лучезарное имя» В сборнике опубликованы стихи Д. Агамамедова, Р. Алиева, H. Аннаклыч, Ш. Кекилова, Б. Кербабаева, Дурды-Клыч д. халдурды и др. в переводах Дурды-Клыч, Д. Халдурды и др. в переводах олеши. о линкина и до. Встуни­II. Скосыревым. тельная статья написана «ИСКУССТВО»

«Отелло». ский ритм. К. Станиславский. Г. Бояджиев. «Театральность и правда». Книга состоит из разделов: Сценическая образ­ность. Воображение, Жанр спектакля, Сцениче­Н. Ульянов. «Воспоминания о Серове». «Русский исторический костюм для сцены». Сборник, Составитель Н. Гиляровская.

и с Правление Союза советских писателей ОССР Еврейский антифашистский комитет в СССР глубокой скорбью извещают о смерти совет­ского еврейского писателя ФАЙВЕЛЯ СИТО.  = … 

В пятницу, 5 октября, в 5 час. 30 мен. дня в заседаниц Ученого совета Института мировой литературы им. А. М. Горького (ул. Воровского 25-а), востоится

защита диссертаций НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК: 1) В. М. РЕГЕЛЬСОНОМ на тему «Евгений Онегин» Пушкина (художественная проблематика романа). Официальные оппоненты: доктор филологичских наук Н. Л. Бродский и кандидат фглологических наук У. Р. Фохт. 2) С. Д. РОЗЕНФЕЛЬДОМ на тему «Тургенер и театр». филологических наук Н. Л. Бродский Г. Цейтлин.

Официальные оппоненты: доктор и кандидат филологических наук А.

C диссертациями и отзывами можно ознакомиться р секретариате до 17 часов. института ежедневно: с 9 до 13 и с 15

изумляется. Происходит   это в присутствии Миловзорова, любовни­ка Коринкиной. В фильме совершенно дру­гая сцена. Вопреки ремаркам автора, поста­новщик оставляет Незнамова наедине с Коринкиной и заставляет их обмениваться страстными поцелуями. Для исполнительницы роли Коринкиной (кстати сказать, очень примитивно понятой O. Викландт) это, быть может, и выигрыш­ный эпизод. Но ведь он резко искажает образ Незнамова, который не может иначе, как с презрением относиться к людям ти­па Коринкиной и Миловзорова, являющим­ся его товарищами по искусству (или ремеслу!). Об отсутствии художественного такта говорит решение финальной сцены. Когда в пьесе Островского Кручинина узнает в Незнамове своего сына, она падает в обмо­рок. Этот обморок нужен драматургу не только для того, чтобы показать глубину переживаний героини, но и для чрезвычай­но важной мотивировки дальнейшего пове­дения Незнамова. Пока Кручинину приво­дят в чувство, Дудукин сообщает Незнамо­ву, что она всю жизнь искала его, своего единственного сына, что разговоры о дру­гих, якобы брошенных ею детях, - пустые сплетни. И только что кинувший в лицо Кручининой жестокие слова оскорбления, Незнамов теперь понимает: она не виновата перед ним, он может ее любить! Вот этого-то разговора Незнамова с Дудукиным в фильме нет. И потому здесь снова не обясненным остается перелом в душе юноши и совершенно неоправданным становится его поведение, когда со счаст­ливым криком «мама!» он бросается к Кру­чининой. Но обморок-то в фильме остался!  И вот В. Петров тщательно заполняет эту паузу, заставляя доктора считать пульс Кручининой и группируя в нарочито выра­зительных позах остальных действующих лиц… К сожалению, подобные примеры отсут­ствия художественного такта у постанов­щика не единичны Очень хороша сцена, гда Миловзоров в костюме греческого на жует огурец и говорит пошлости. Здесь режиссер добивается большой выра­зительности. Но когда он заставляет Кру­чинину в костюме Медеи (женщины, убив-ь шей собственных детей) высказывать высо­кие чувства матери, этот прием оказывает­ся малоубедительным: слишком уж ясно Не-ощущается тут стремление постановщика к внешнему эффекту. В фильме много кадров, показывающих

игру Кручининой на сцене, подробно изо­бражающих ее успех у публики. Можно было бы предположить, что не только к внешним эффектам стремился режиссер в этих сценах, но и к тому, чтобы показать, как всколыхнуло жителей провинциально­го города настоящее большое искусство. Однако не менее горячо аплодируют они и группе канатных плясуний. Следовательно, дело опять-таки не в глубине режнссерского замысла. И право же, если постановщик хотел всерьез познакомить зрителя с ат­мосферой театральных кулис, он мог бы найти более характерные фигуры, чем при­мелькавшийся образ суетливого помощника режиссера или группа балетных танцовщиц, щебечущих вокруг завсегдатая кулис Ду­дукина. А ведь именно такого рода сцены, одна другой, перемежают дайствие фильма, отвлекая внимание зрителя от остального, отодвигая на второй план не только соци­альное, но и психологическое содержание Драмы Островского. Именно для того, что­бы обыграть все эти «выигрышные» эпи­болы, режиссер идет на рискованные купо­ры и неоправданные отступления от тек­ста пьесы. Удивительно недоверие постановщика к актерам. Кажется, он думает, что если з ответственных сценах не дать исполнито­лю какой-либо вещи, тот не будет знать, ку­да девать руки и обращать свои взоры. Неужели не моглa бы Тарасова - Кру­чинина внимательно выслушать скорбную историю Незнамова в иной ситуации, неже­ли тщательно разглядывая свой грим (де­ло происходит в театре), с пуховкой и губ­ной помадой в руках? Или разве менее ис­кренним выглядело бы ее горе, если бы вспоминая прошлое, она не прятала бы ли­цо в букет или в перья роскошного веера? Экранизация литературного произведе­всегда связана с теми или иными сок­раниями текстаc некоторыми отстуц­ко-и от авторского замысла. Мы не вон-расмся оспаривать этого права поста­олика Но дело не в самих отступле­ниях, а в том, какое звучание получает Произведение. На это и хотелось нам ука­автору и творческому коллективу фильма.

и второстепенное вины виноватые  Новый фильм Без

Главное

венен поэтому тот интерес, с которым мы ждали появления на экране фильма «Без вины виноватые». И режиссер В. Петров, и исполнители центральных ролей вложили немало изо­бретательности в свою работу над филь­мом. Отдельные сцены достигают большой выразительности: такие кадры, как встре­ча Кручининой с Галчихой, как прощание ее с Незнамовым (поцелуй руки), трогают своей правдивостью. Сдержанностью и простотой исполнения отмечены лучшие сцены у А. Тарасовой (Кручинина), есть несомненные удачи у П. Массальского­Миловзорова, ни одной минуты не остает­ся неподвижным или безучастным лицо играющего Шмагу А. Грибова - актера, остро чувствующего специфику кино; тем­пераментно, с большой искренностью про­водит роль Незнамова молодой артист В. Дружников, впервые снимающийся в ки­но. в с И все же тот, кому Островский дорог не только как мастер фабулы и острых положений, многого не простит постанов­щику. Он не простит ему, что из сцены номере у Кручининой выпали проникну­тые горькой иронией слова Шмаги о людях ярлычками и без ярлычков, слова, в ко­торых так глубоко раскрывается социаль­ная драма Незнамова. Он не простит зму, что образ того же Шмаги оказался лишен­ным свойственной ему человеческой тепло­ты и трагикомичности, что в фильме есть лишь актриса Кручинина и нет чудесной чистой девушки Любови Ивановны Отради­ной. Дело, конечно, не в отдельных образах и эпизодах, которыми пожертвовал поста­новщик, а в общем обеднении замысла Островского. Увидев в драме Незнамова только драму брошенного сына, сгустив от­рицательные черты актерского быта, уси­лив власть прошлого над Кручининой, по­становшик тем самым обошел как раз те стороны пьесы, которые особенно близки сегодняшнему зрителю. Однако, если все это трудно простить, то во всяком случае можно обяснить: для режиссера фильма это лишь боковые ли­нии, которыми он жертвует ради  «основ­ного»; основное же для него - пережива­ния матери, потерявшей сына, и драма юно­Москва, ул. Станиславского, 24. (Для телеграмм --Москва,

Пьесе Островского «Без вины винова­тые» восторженно рукоплескал зритель 80-х годов, и также восторженно аплоди­рует наш современник. Но вряд ли одина­ковыми чувствами обясняются те и дру­гие аплодисменты. Если преобладающая масса зрителей 80--90-х годов, поклонни­ков русской и в особенности переводной мелодрамы, восхищалась прежде всего фа­бульной занимательностью комедии Ост­ровского, трогательностью ег положений, не замечая или не желая замечать осталь­ного, то именно это остальное снискало ей прочную любовь зрителя культурного и чуткого, обеспечило ез успех в наши дни. Что есть в этой пьесе, кроме внешней разработки старинного мотива: мать нахо­дит сына, которого она считала умершим? Многое. В ней есть и история чистого, бес­корыстного чувства, сталкивающегося с бездушием и черствостью окружающих; и вызов миру сытости и благополучия, Незнамов, на голову возвышается своей человечностью над всеми Муровыми и Му­хобоевыми; и решение вопроса «ремесло или искусство» профессия актера; и ут­верждение права «маленького человека» быть личностью, а не игрушкой для сыто­го обывателя. Не в мелодраматичности ситуации, поло­женной Островским в основу пьесы, - ее ценность, а в социальных характеристи­ках, в глубине психологического анализа, в том гуманистическом звучании, которое так привлекает всегда в творчестве Остров­ского. В лучших послеоктябрьских постановках «Без вины виноватых» мелодрама отходит на дальний план, а на первое место высту­пает то, что интереснее или ближе советско­му зрителю. В одних случаях это нравы и быт эпохи (Малый театр), в других­гума­низм писателя, лирическое начало (Москов­ский Новый театр), в третьих - утвержде­ние ценности и облагораживающей силы искусства (Камерный театр). Возможности кино позволяли развить любую из этих интерпретаций или наме­тить новую, чтобы, сохранив основные мо­тивы пьесы Островского, углубить и вы­делить то, что особенно близко и дорого в ней нашему современнику, Вполне естест­Адрес редакции и издательства:

меньшей мере наполовину. Ее решающие доводы, конкретные примеры вовсе выпали из разговора. И поэтому раскаяние, испы­тываемое Незнамовым, надерзившим Кру­в не подготовлено. Здесь нет как раз того, что является ос­новной целью режиссера: психологическо­го обоснования поведения героя! Больше того, в целях «облегчения» тек­с ста, постановщик идет на компромисс логикой, со здравым смыслом. «Да за что же любить человека, безна­дежно испорченного? - восклицает у Ост­ровского Незнамов.- Что за Разве с целью исправить? Так, во-первых, не всякого, можно исправить, а во-вторых, не всякий позволит, чтобы его исправля­любить ли». Слова Кручининой, что можно и такого человека, не убеждают Незнамо­ва, и тогда в ответ на его «Сомневаюсь!» Кручинина говорит о самоотверженной люб­ви, о женщинах, которые «еще с большею любовью заботятся о безнадежных и неиз­лечимых», и лишь этот последний довод заставляет Незнамова признать свою не­правоту.

ши, не знавшего материнской ласки, стра­стно тоскующего по ней. Но вот что произошло в результате та­кого ограничения замысла. Сосредоточив внимание на отношениях Кручининой и Незнамова, режиссер, естественно, придал фабульной стороне пьесы первостепенное значение. В то же время, стремясь «ожи­вить» действие, он старательно обыгрыва­ет различного рода внешние детали бытово­го, символического и иного характера В ре­зультате случилось то, чего, вероятно, не ждал В. Петров - постановщик и автор сценария: фабула с ее мелодраматизмом и внешние аксессуары выступили на первый план, заставили режиссера пойти на купю­ры и отступления от замысла Островско­го даже в тех случаях, когда речь шла о ре­шении главных психологических проблем. Возбужденный, готовый надерзить при­ходит Незнамов к Кручининой, Ее заступ­ничество за него он не может об яснить бескорыстными побуждениями: в жизни он привык видеть другое. Какими средст­вами убеждает его Кручинина? Здесь и ее личное обаяние, искренность ее тона, но здесь и логика, ссылка на жизненные при­меры, без которых - Кручинина знает это­Незнамов ей не поверит. И в ходе этого обяснения постепенно меняются тон Нез­намова, его поведение, ему становится стыдно за себя. Так обстоит дело у Островского, В филь­ме эта сцена построена иначе. Обяснение Незнамова с Кручининой сокращено по

В фильме ничего этого нет, и единствен­ным доводом Кручининой служат ее слова «Можно с пьесой встретим У Островского Коринкина, уговаривая на вечер к Дудуки­ну, неожиданно целует его, чему он, есте­Литгазета). Телефоны: секретариат - К 4-60-02 , отделы критики, литератур братских республик, издательство - К 4-64-61 , бухгалтерия - К 4-76-02 .

Б. ГОРБАТОВ, E. КОВАЛЬЧИК. В. КОЖЕВНИКОВ, C. МАРШАК. Д. ПОЛИКАРПОВ, Л. СОБОЛЕВ, А. СУРКОВ (отв. редактор).

искусств, информации - К 4-26-04 ,

Типография «Гудок», Москва, ул. Станкевича, 7.



Зак. № 1563.

Б11540,