Нетронутое поле Письмо из Киева В украинской прозе последних двух лет есть заметные недостатки. Это - уклон к описательности, преобладание очерка весьма поверхностное изображение дейст­вительности. литературе военных лет этот В русской так сказать, разведывательный период был сравнительно коротким. К началу решающих побед русская проза вышла на путь широ­узнали из но­кого обобщения событий, Мы о новых харак­вых русских произведений терах и судьбах. Большую тему питали большие события. Оборона Москвы и героический подвиг пан­филовцев, Разгром немцев под Сталингра­дом, Героический подвиг ленинградцев в тяжкие дни блокады. Героика комсомольцев Эпизоды освободительных бо­ев на Украине. Восстановление народного хозяйства. Вот содержание романов, по­вестей, рассказов Шолохова, Леонова, Фа­деева, Симонова, Катаева, Караваевой, Ша­гинян, Гладкова, Гроссмана, Горбатова, Русские писатели занялись изображением выдающихся событий с тем, чтобы раскрыть характер советского человека, нравствен­ную силу соучастников и творцов величай­ших событий. На Украине «разведывательный период» затянулся. «Запорожцы» Петра Панча - единствен­ный роман, появившийся в 1944--45 гг., по­священ исторической теме; исторической же теме посвящены повести А. Бойченко «Мо­лодость» и Ф. Бурлаки «Битва на Кодыме». За эти два года вышли в свет только пять повестей на современную тему, заслужива­ющих внимания: «Киевская соната» Ю. Яновского, «На боевых дорогах» А. Гурее­ва, «Степная волна» П. Ходченко, «Добрый сосед» Ю. Мартича и «Сердце Беркута» A. Донченко (повесть для детей). Многие украинские писатели не напоми­нают о себе ничем. Иван Сенченко за эти два года напечатал один рассказ «Три встре­чи», Александр Копыленко - два рассказа «День светлый» и «Неутомимая жизнь», Алексей Кундзич - четыре рассказа: «Ук­раинская хата», «Живу», «Ой, ты, Галя!». «Дорогами войны», Анатолий Шиян опубли­ковал два рассказа -- «Обыкновенная де­вушка», «Олеся» и очерк «Партизанский край». Но и качество этих произведений зачастую никак не соответствует традициям русской и украинской литератур, Огромные события не нашли удовлетворительного отражения в украинской литературе. Вот, например, вто­рой Сталинград - Корсунь-Шевченков­ский «котел», Что мы знаем о бойцах Кра­сной Армии и о жизни мирных жителей в эту пору? Ничего! «Десант в Крым» Сергея Борзенки - только отрывочные на­блюдения участника события, Повесть «На боевых дорогах» Алексея Гуреева о девуш­ке на войне … это вереница отдельных эпизодов. Возьмем, к примеру, рассказы С. Скля­ренко «Гуцул», «Соседи», «Земляки», «Скрипач из Новороссийска». Узнаем о воине-гуцуле, который в Карпатах пресле­дует, как охотник зверя, немца, Узнаем о том, как боец помог товарищу преодолеть страх в бою. Вот еще эпизод, раскрываю­щий дружбу казаха и украинца, И еще одан эпизод­друзья скрыли от раненого бойца известие о гибели его семьи, Что ни рас­сказ, то какая-то одна черта поведения бой­ца, но, увы, портрета бойца мы еще не ви­дим! Темы восстановления народного хо­зяйства также не нашли отражения в нашей литературе. Днепрогэс возрождают и мо­дернизируют. Донбасс весь превратился в огромную мастерскую. Самоотвержен труд киевлян на строительстве Крещатика. Вос­станавливаются города и железнодорожный транспорт Украины. Но лишь один Ю. Мар­тич в повести «Добрый сосед» сделал по­чин: он пишет о первых днях освобожден­ного Киева. Огромная тема возрождения колхозной Украины пока привлекла внима­ние только Павла Ходченко («Возрожде­ние») и Ивана Сенченко («Три встречи»). Ни одной повести, ни одного романа на партизанскую тему, кроме произведения Ю. Яновского «Киевская соната». А совет­ское подполье в тылу немцев? Эпопея мо­лодой гвардии Краснодона записана пером талантливого русского писателя, украин­ские же писатели пока прошли мимо этой темы. Большая украинская советская литерату­ра не может ограничиться публикацией од­них зарисовок, беглых очерков, небольших рассказов. Мы знаем, что «дозревают» интересные произведения - их мы должны рассматри­вать, как залог ближайших творческих по­бед. Мы знаем о законченном романе Ю. Смолича «Они не прошли» (борьба с немцами в Харькове). Иван Ле готовит к печати роман «Рахиль», С. Борзенко - «По­винуясь законам отчизны». Закончены боль­шие повести К. Гордиенко «Буймир», В. Собко «Кавказ». Нам хотелось бы, чтобы и другие укра­инские прозаики усилили свою творческую деятельность. Гр. ОВЧАРОВ.

Леонид МАРТЫНОВ ЭРЦИНСКИЙ ЛЕС Я не таил от вас Месторожденья руд. Пусть ваш ласкают глаз Рубин и изумруд, И матовый топаз, И золотой янтарь Я звал вас много раз Сюда и вновь и встарь! Я говорил, что дик Мой отдаленный край. Я говорил: «Язык Деревьев изучай!» Я звал вас много раз Сюда, в Эрцинский лес, Чьи корни до сердец, Вершины до небес! Я звал вас много раз И на степной простор, Где никогда не гас Пастушеский костер. Я звал вас в пыльный рай Необозримых стад, Делить все, чем богат, Я был бы с вами рад. Когда-то, говорят, Сюда ссылали тех, Кто с головы до пят Укутан в темный грех… Но было и не так! Труби, норд-ост могуч, Что райских птиц косяк Летит меж снежных туч! Косяк безгрешных душ Ему - наперерез! Пути, зима, завьюжь! В снегах Эрцинский лес. В снегах Эрцинский лес, Чьи корни до сердец, Вершины до небес!

Новый роман Андрея Упитса Роман «Зеленая земля» написан Андреем Упитсом в Кстинине близ Кирова, в ту по­ру Отечественной войны, когда Латвия бы­ла оккупирована немцами. Автор назвал свой роман историческим. Действие его раз­вертывается в Латвии в 80--90-е годы прошлого столетия. В экономической и культурной жизни страны в этот период происходили значительные сдвиги. По свидетельству самого Андрея Упитса, его всегда влекло заглянуть в «пучины социальной жизни народа, увидеть там не­примиримые классовые контрасты, несовме­стимые экономические интересы и противо­положные стремления» (Автобиографиче­ский сборник «Утренняя страда»). Распад патриархальной жизни латышского кресть­янства, идеологическая неустойчивость крестьянской интеллигенции, формирование буржуазии и пролетариата - такова тема­тика многочисленных новелл, романов и дрым Андрея Упитса. В романе «Зеленая земля» Упитс пока­зывает жизнь в самом будничном ее тече­нии. В основу сюжета легла борьба между двумя землевладельцами, кандидатами в волостные старшины. Наряду с главными действующими лицами автор выводит бога­тую галлерею лиц: владельцы усадеб, арен­даторы, испольщики, батраки, ремесленни­ки, бобыли, мелкие чиновники, бедняки нравственно опустившиеся люди показаны как в личных взаимоотношениях, так и в столкновениях их общественных интересов. Правдиво и убедительно Андрей Упитс изображает жизнь народа. Высокое мастерство Андрея Упитса как прозаика хорошо известно по его прежним  романам («Смерть Робожниека», «Улыбаю­щийся лист», «Сестра Гертруда», «Первая ночь») и повестям («Метаморфозы», «Голая жизнь»). Сила художественной изобрази­тельности в романе «Зеленая земля» -- но­вое свидетельство зрелости таланта круп­нейшего современного латышского писа­теля. Рудольф ЭГЛЕ Андрей Упите, «Зеленая земля», Издатель­ство ВАПП. Рига. 1945.  Гиография Уонатупя Абованя Хачатур Абовян, известный армянский писатель, педагог и этнограф, жил в эпоху персидского владычества (1805-1848 гг.). Ориентируясь на Россию, он был яростным противником Персии. В романе «Раны Ар­мении» Х. Абовян показал беспросветно тя­желую жизнь армянского народа под игом персов. В романе описан период войны Рос­сии с персами в 1828--1829 гг. Центральный герой романа -- Агаси, «идеальный гражда­нин и патриот», предшественник героев пат­риотов второй половины XIX века, Написан роман на живом армянском языке, До этого произведения писались «грабаром» … ста­роармянским языком.этом Жизнь и литературная деятельность Х. Абовяна привлекала и продолжает привле­кать внимание исследователей, Недавно ли­тературовед, текстолог Е. Шахазиз в ре­зультате долголетнего и тщательного изу­чения материалов написал биографию Х. Абовяна. Книгаино читается с одинаковым интересом как специалистами литерату­роведами, так и широкими слоями читате­лей. Биография Хачатура Абовяна вышла в издательстве Армгиз. 



Границы художественного вымысла в некоторых произведениях больше прибли­жается к типу государственных деятелей XIX и даже XX века, чем к людям XVI века, когда он жил и действовал. К. Осипов указывает, что к решению проблемы правды и вымысла в художест­венно-исторических произведениях нужно подходить с большой осторожностью. Ког­да дело касается основных исторических фактов, то, по мнению К. Осипова, вымыслу почти нет места. Нельзя в интересах раз­вертывания сюжета искажать природу со­бытия. Но с второстепенными исторически­ми фактами писатель может обращаться го­раздо свободнее. Он волен тасовать мел­кие подробности событий, смещать их во времени, видоизменять, придумывать новые и т. п. Нужно только, чтобы не было слишком резких, исторически не оправдан­ных расхождений с обстановкой изображае­мой эпохи. B. Сафонов считает, что исторический писатель в своих произведениях прибегает не к вымыслу, а к гипотезе. И хотя гипоте­за эта художническая, но к критике ее нуж­но подходить так же, как подходят и ко всякой другой гипотезе. Если такая гипо­теза противоречит твердо установленным фактам, то она не годится. Образ Ивана Грозного находится в таком противоречии с известными нам ныне фактами, что гипо­тезу А. К. Толстого надо отбросить. Но возьмем сцену из романа «Война и мир», где Наполеон треплет за ухо Балашова. Толстой отлично знал, что в исторических документах говорится: Наполеон сде­лал это не с Балашовым, а с Колленкуром. Как мог Толстой, написавший, что «исти­на - есть моя прекрасная дама», созна­тельно исказить факт? Но было ли это на самом деле искажением? Толстой прибег к этому приему только для того, чтобы еще одной черточкой об яснить Наполеона так, как он его понимал: честолюбца-за­воевателя. На роман Толстого сослался в своем вы­ступлении и Л. Гроссман. По его мнению, в построении исторических романов сказы­ваются два противоположных принципа. Один выражен Дюма-отцом: «История это только гвоздь, на который я вешаю свою картину». Другого придерживается Л. Н. Толстой: «Везде, где в моем романе гово­рят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами». Следуя традициям родной литературы, Толстой в своей великой эпопее исходил из художественного историзма Пушкина. «Ка­питанская дочка» выросла из научного ис­следования поэта о Пугачеве. Главный ге­рой Толстого, по его собственному свиде­тельству, - правда. Но это правда художе. ственная, т. е. подвергающая действитель­ность переработке воображением. Права фантазии в историческом романе определя­ются двумя моментами-идеей автора и его стилем. В этих границах элемент вымысла становится закономерным. Проф. М. Морозов считает, что для пло­дотворного развития исторического жанра необходимо, чтобы правда и вымысел со­существовали. - Нельзя принять, - говорит он, - ме­тод Шиллера, который, например, произ­вольно изменил обстоятельства смерти Канны д Арк, исказив тем историческую правду. Нельзя принять и метод Скриба, у которого исторические лица являются уча­стниками вымышленной автором интриги. Правильным для нас путем являются пути Пушкина, Льва Толстого, Шекспира. Пуш­кин в «Борисе Годунове» исходил из выво­дов передовой исторической науки своего времени. Но рядом с историческим дейст­вием он создал вымышленную сцену в кор­чме. Толстой рядом с историческим лицом поставил вымышленный образ (Кутузов Андрей Болконский). Так же поступал и Шекспир (принц Генрих­Фальстаф). В силу этого метода историческое лицо при­дает вымышленному убедительность исто­рической правды, а вымышленное лицо, в создании которого автор не стеснен рамка­ми документальных данных, придает исто­рическому лицу убедительность художест­венной правды. Проф. А. Ефимов указывает, что исто­рическая достоверность, научное марксист­ское понимание истории - это необходимый минимум для историка-художника. Но све­сти вопрос об историческом художествен­ном произведении только к его познава­тельной ценности было бы большой ошиб­кой. Исторический роман должен оказы­вать воздействие и на эмоциональную сфе­ру читателя -- воспитывать его характер, волю, гражданские чувства. В обсуждении приняли также участие А. Аникст, М. Марич, С. Злобин, Л. Мыш­ковская, Ю. Оснос. ВЕРА В ПОБЕДУ Клинок наш остер, не изменит нам глаз Мы выполним с честью твой каждый приказ! Людьми ты нас сделала, вывела в мир, И наша судьба высока, как Памир! Ты Ленина знамя нам в руки дала И каждому разума факел зажгла! и Это из стихотворения М. Турсун Зода и А. Дехоти «За родину, за Сталина, вперед!» Та же мысль - мысль о том, что именно Ленин и Сталин дали таджикам возмож­ность жить по-человечески и сделали их судьбу «высокой, как Памир», приобрела прекрасные поэтические формы в поэме «Золотой кишлак» Мирсаида Миршакаро­ва (перевод А. Адалис). В ней рассказы­вается о дехканине, искавшем золотой ки­шлак - обетованную страну благополучия счастья-и нашедшего ее после долгих странствий: родные места оказались золо­тым кишлаком. Ты двадцать лет отсутствовал, ата, Тобой владела древняя мечта, Что где-то есть счастлигая страна,… Полна любви и жалости она… Нет, счастья нет готового нетде! Ни на земле, ни на другой звезде! Счастливых и несчастных нет планет, И жалости, отец, на небе нет! Ты - у себя, Все то, что видишь здесь, - Гирлянды роз и этот хлопок весь И каждый плод, и каждый ногый дом Добыты нашей волей и трудом. После слов сына старик просит дать и ему место среди тех, кто строит золотой кишлак: Вхожу я нищим в чистые края… Жива ль мотыга старая моя? Ты, сын, летишь на огненном коне! Уж выеду кой-как на кетмене,- Но так и знай: не помер я пока, -- Пусть пригодится моя рука! Поэма, которая ведется от имени стари­ка, заканчивается так: То было не во сне, а наяву. Теперь в колхозе Сталинском живу! Размеры статьи не позволяют нам разо­брать эту поэму более подробно. А следо­вало, например, отметить, что по этой поэ­ме можно судить о тех возможностях пи­Проблема вымысла и действительности в художественно-исторических произведени­ях всегда занимала писателей историч орическо­го жанра. Не удивительно поэтому, что дискуссия на эту тему, состоявшаяся недав­но в исторической секции ССП СССР, про­шла очень оживленно. В ней приняли уча­стие писатели, историки и литературоведы. Во вступительном слове Е. Ланн под­черкнул, что вопрос о соотношении между правдой и вымыслом в художественно-исто­рическом жанре -- стержневой вопрос. Исторический писатель прибегает к инту­иции и подставляет вместо исторического факта вымысел в трех случаях: когда он знает, что в исторической науке он нахо­дит «белое пятно»; когда он не знает исто­рического факта, потому ли, что не на­шел или просто потому, что не искал; и, на­конец, когда он сознательно подставляет вымысел вместо факта. тя бы по той причине, что в истории любо­го народа - необозримое количество «бе­лых пятен». При решении же вопроса, вправе ли исторический писатель подста­В первом случае писатель имеет закон­ное право опереться на свою интуицию хо­вить вымысел вместо не найденного им фак­та (а историками этот факт найден), писа­тель должен исходить из того же самого принципа, из которого он исходит, когла сознательно подставляет вместо историче ского факта вымысел. Этот принцип опре­деляет основную задачу, которую призван решать исторический писатель в отличие от историка,- в центре внимания его пре де всего должен стоять человек. И эта же задача-построение человеческого об­раза­может и должна определять грани пы отступления от исторических фактов, когда писатель отходит от них сознательно Но в области «реалий» писатель должен точно следовать данным, разработанным исторической наукой. - Разумеется, - говорит С. Голубов, - что для установления подлинно историчес­кого взгляда на жизнь необходимы факты. Игра воображения - не история. Но и му­ей фактов - тоже не история. опись фактов - не художественно-исторически литература. Верно, что мы чаще используем факт, как готовую правду. Но разве, вместе с тем, мы не отвергаем иной раз факт, как ложь, хотя бы он сам по себе и оставался фактом? Художник пишет эпоху, А под его перо ложится мелкий штрих дня или мину­ты. Это значит: факт обманул, и картина исказилась. Художник старательно нашу­пывает рычаг неизбежности, которой опре­деляется поведение его героя. Н5 стоит только нажать кнопку случайного факта,- и герой пойдет на ходулях. Встречаются порой безусловно правдивые факты, пора­жающие, однако, своим неправдоподобием. Не надо забывать и того, что самые суще­ственные стороны жизни обычно отража­ются в фактах с большим запозданием. … Мне кажется, что название этой ди­скуссии «Правда и вымысел» не совсем удачно, - заявил в своем выступлении C. Марков.- Ведь вымысел­это нечто, лежащее вне искусства, литературы, науки, техники. Не лучше ли - «провидение», умение провидеть, постигать истинный об­раз, истинные пути? Мы пишем на истори­ческие темы, - для этого нужно подробно изучать эпоху, жизнь исторических лиц, среду, постигать не одну, а, может быть, несколько наук. На основании всего этого и рождается уже не вымысел, а ощущение, а затем постижение истины. Этим путем сделаны величайшие открытия и в науке и в литературе. Тут, как нигде, нужно уметь больше познавать и ощущать. Нам нуж­но уметь провидеть, постигать прошлое, славную историю нашей страны и ее наро­дов. Только так можно создать образ наро­да-деятеля и мечтателя, открывателя и воина. Проф. К. Базилевич считает, что истори­ческий писатель не должен ограничивать­ся заполнением пробелов в документальном материале. Посредством творческого про­цесса он должен воссоздать перед нами, людьми другого времени, полную картину прошлого. Правдивость художественно­исторического произведения должна преж­де всего заключаться в полном соответ­ствии его с нашими научными представле­ниями о данном обществе и его людях. Пи­сателю необходимо в совершенстве владеть историческими источниками по избранной теме и хорошо знать научную литературу, Это поможет ему избежать ошибок и не­точностей, когда отступление от фактов не вызывается условиями творчества. Художник должен давать описываемые им события в исторической перспективе. Обычная ошибка заключается в ненужной и вредной модернизации. Примером может Грозного, который служить образ Ивана На дискуссии в исторической секции ССП

Посещение писателями Ясной Поляны 

жил и творил гениальный русский писатель, также в литературном музее, писатели а также в литературном музее вместе с родственниками Л. Н. Толстого направились к его могиле и возложили венок от Союза советских писателей. Вечером в школе, основанной Л. Н. Тол­стым, состоялось собрание, в котором при­няли участие писатели, учителя, учащиеся и яснополянские колхозники. На снимке: делегация у могилы Л. Н. Толстого. Фото Л. ДОРЕнСкогО. (Фотохроника ТАСС).

и В связи с 35-летием со дня смерти Л. Н. В связи солег Толстого Ясную Поляну посетила делега­ция Союза советских писателей: В. Лебедев. Кумач, В. Инбер, Л. Сейфуллина, М. Али­гер, Н. Ляшко, К. Паустовский, В. Гросс­ман, В. Шкловский и другие писатели и ли­тературоведы. Вместе с делегацией Ясную Поляну посетили потомки Л.H. Толстого: внучки и внуки -- Софья Андреевна Тол­стая-Есенина, Анна Ильинична, Илья Ильич Владимир Ильич Толстые и правнуки-- Никита и Александр Толстые. Побывав в доме, в котором долгие годы

Вас, ГРОССМАН

Из записной книжки Ясная Поляна. Я предлагаю своим спут­никам, измученным ночной дорогой, зае­хать. Наша легковушка сворачивает с обе­зумевшего шоссе. Среди курчавого золота осенних деревьев видны зеленые крыши в белые стены домов. Вот ворота. Чехов, приехав сюда в первый раз, дошел до этих ворот, оробел от мысли, что увидит через несколько минут Толстого, вернулся на станцию, уехал в Москву. Дорога вымоще­на рыжими, красными, желтыми листьями. Красиво и тихо. Но мы знаем - чем краси­вей, тем печальней, мы знаем тревогу ти­шины, На войне не радует красота природы, не утешает тишина. Слева пруд. И о пруде есть много рассказов, и о каждой до­рожке, и о деревьях, и о фруктовом саде, и о березах - все это связано с дорогими нам именами: Тургенев, Чехов, Гаршин, Ре­пин, Горький… И над всем этим и сейчас Толстой, упрямо и глубоко пустивший мо­гучие свои корни в жизнь. В д свои корни в жизнь. В доме пред от - ездная злая лихорадка: со стен сняты кар­тины, книжные шкафы пусты, со столов сняты скатерти, из кабинета убраны книги, журналы, Кровати стоят пустые, с них сня­ты одеяла, подушки, простыни. В прихожей и в первой комнате нагромождение забитых ящиков, узлов, Эвакуация, Я бывал в Яс­ной Поляне в тихие, мирные времена, когда все усилия работников музея были в том, чтобы создать у посетителя ощущение, ил­люзию жилого дома. Стол был накрыт, пе­ред каждой тарелкой лежали вилки, ножи, салфетки в кольцах, на столах стояли све­жие цветы, И все же то был не жилой дом, а музей. Ни солонки с солью, ни каст­рюли и перечницы, ни застеленные постели, ни книги, раскрытые на столах, - нимто не могло создать ощущения жизни в доме, из которого ушел Толстой, И сразу же, когда входил в дом, надевал на ноги сшитые из тряпок туфли, когда слышал голос экскур­совода, когда глядел на торжественные по­стные лица экскурсантов, чувствовал, что хозяин дома умер, что хозяйка умерла, что это не дом, а музей. И вот сейчас я почувствовал, совсем по­иному, что это не музей, а живой дом, что горе, вьюга, распахнувшие все двери в России, вьюга, выгоняющая людей из об­житых домов на черные осенние дороги, судьба, не щадящая ни мирной городской  квартиры, ни деревенской избы, ни забро­шенного лесного хуторка, что судьба не помиловала и дом Толстого, что и он, тол­стовский дом, пустился в тяжелый путь, под дождем и снегом, по не имеющей края и конца дороге, вместе со всей страной, вме­сте с сиротами, вместе с народом. Это горе, ворвавшееся в дом, сделало его сущим, жи­вым, страждущим среди миллионов таких же сущих, живых, страждуших домов, И я вдруг почувствовал-- вот они, Лы сые Горы, вот выехал старый, больной князь, и все слилось, слилось в нечто еди­ное, то, что было больше ста лет тому на­зад, и то, что происходит сегодня, то, что описано в книге с такой силой правды, что кажется не судьбой старого князя Болкон­ского, а личной судьбой старого графа Тол­стого, чего уже нельзя отделить от жизни Толстого, что стало единственной и выс­шей правдой об ушедшем и вновь посетив­новался и страдал, описывая отступление той войны, далекой, ушедшей в историю войны, наверное, он плакал, когда описывал приезд в разоренное гнездо князя Андрея Болконского, когда описывал смерть ста­Трого князя, которого никто не помнил в поднявшемся урагане, которого одна лишь дочь смогла понять, когда невнятно и жал­ко он бормотал: «душа болит». И, может быть, это волнение и горе Толстого, произо­шедшие в яснополянском доме, и соедини­ли для нас воедино два горя, две беды, меж которыми легла пропасть столетия Боли большого и доброго сердца хватило и на ту, прошедшую боль и беду, и на эту, пришед­шую, обрушившуюся на наши головы се­го Едина, беспрерывна жизнь народа, как едина жизнь отдельного человека. Мы, при… ходящие на краткие годы, не видим, не ощу­шасм этого; мы видим, мы ощущаем от­дельные звенья, а не вечно длящуюся цепь, без разрыва в прошлое и будущее, Сердце олстого соединило звенья этой тяжелой цепи, И когда навстречу мне вышла внучка Толстого, Софья Андреевна, накинув на плечи пальто, вышла спокойная и удручен­ная, поеживаясь от холода, прошла по ком­натам, вышла со мной в сад, то я не мог различить кто онакняжна ли Марья в по­следний раз, перед приходом французов, глядящая на дом и сад в Лысых Горах, внучка ли Толстого, которой судьба опре­делила своим сердцем и своей душой про­верить, перед уходом из Ясной Поляны, в черные дни октября 1941 года, ту правду,  что сказал ее дед о Болконских. Но, конеч­но, ни о чем таком мы не стали говорить. Мы говорили о том, пришлют ли из Тулы мшины для вывоза вещей и удастся ли споллать теперь, когда немцы так близ­о и так неудержимо стремительно движут­ся вперед. Потом мы говорили о том, о чем говорят все болью, со скорбью, об от­ступлении. «Пойдемте на могилу», -- сказала Софья Андреевна. …Сырая, вязкая земля, сырой, недобрый воздух, тишина, шуршанье листьев. Дорога показалась необычайно длинной, Вот над­пись на дереве: «зона тишины». И вот моги­ла. Чувство, пришедшее здесь, очень труд­но передать, прежде всего оттого, что это чувство трудно чувствовать, такое оно трудное, не вмещающееся в человекa. Это-- чувство величайшего одиночества лежаще­го в могиле мертвеца и его живой, жаркой связи со всей нашей горькой сегодняшней бедой, ощущение забытости этого одиноко­го, засыпанного сухими кленовыми листья­ми холмика земли и живой, жгучей памяти об этой могиле, это чувство обединения жизни и смерти. Но это чувство - не чув­ство гармонии, это чувство режущего про­тиворечия, чувство муки, бессилия прими­рить то, что нельзя примирить. И ужасно думать: к этой могиле через пять-шесть дней, громко разговаривая, подойдут не­мецкие офицеры, покурят, посмеются, страшные своим равнодушием, не дай бог Толетой их услышит, а из близких уж ник­то не подойдет, не помолчит, не вздохнет. И вдруг воздух наполняется воем, гуде­нием, свистом - прямо над могилой идут на бомбежку Тулы «юнкерсы», в сопровожде­вают бомбы. Эту ужасную дрожь земли чувствует Толстой.  здесь. Мы молча возвращаемся к дому, как молча пришли сюда, как молча стояли ЯСНАЯ ПОЛЯНА В ОКТЯБРЕ 1941 ГОДА



Толстой на латышском языке виньш. Библиограф Карлис Эгле прочел реферат «Лев Николаевич Толстой на ла­тышском языке». Заслуженные артисты Лилита Берзиня и Артурс Филипсоне прочли отрывки из про­изведений Л. Н Толстого.

Иллюстрации художника Г. Ечеистова к «Дон Жуану» Байрона, выходчщему в переводе Г. Шенгели. (Гослитиздат).

   Лучше было бы, если бы в сборнике, вме­сто отрывков из нескольких пьес, былапо­мещена одна пьеса полностью, по которой можно было бы судить о драматургиче­ском творчестве таджиков, нуждающемся во внимательной критике. Как уже было сказано, сборник «Литера­турный Таджикистан» проникнут духом патриотизма, любви к родине, Произведе­ния, помещенные в нем, говорят о росте самосознанья таджикского народа, о по­нимании им высоких общественных задач. Однако следует указать таджикским пое­там прозаикам и драматургам на то, что их произведения подчас наивны, схематичны, условны, Не всякая положенная на стихо­творный размер строка может быть назва­на поэтической. Не всякий пришедший в голову замысел может составить содержа­ние рассказа. Не всякий разговор двух лиц называется драматургическим диалюгом. Правда, мы делаем свои выводы только на основании переводов, которые могут быть недобросовестны или неряшливы, но все же огонь, вырвавшийся из души поэта, не по­тухает даже в холоде перевода, Настбящее вдохновение и мастерство зажигают и пере­водчика, Примеров тому можно найти в сборнике немало И, наоборот, когда пере­водншь стихотворение, которое оставляет тебя равнодушным, то и сам не находишь в себе ни мастерства, ни вдохновения, Толь­ко ли переводчик виноват в том, что в сбор­нике появились такие строки: Волчица вдруг завыла, зарычала, Отца семье мгновенно растерзала, И вот уже к земле пригвождена Погибшего кочевника жена… Ведь это комические строки! Если в ав­торском тексте нет ни «мгновенно растер­занного отца семьи», ни «погибшего кочев­ника жены», котерая неизвестно чем при­гвождена к земле, то такое четверостишие является большим грехом переводчика Ц. Бану). C. Городецкий, например, в стихотворе­нии Санда Али Вали Зода Сталину» допускает такую строку: Ты силам в каждой области дал волю и простор! Неужели поэт Городецкий не чувствует, как непоэтично это «в каждой области»? Бану, переводя «Письмо, приложенное к подаркам» А. Лахути, пишет: Пришли письмо, что метко шлешь ты пули в их сердца. «Письмо, что»… Это даже и для разго­ворного языка чересчур неряшливо! А за­тем: пришли письмо, что шлешь… И пись­мо шлет, и пули шлет! в битве грозной, украинцы, Знайте, не одне вы, Отстоять помогут братья Ваши хаты, нивы. Что за «хаты-нивы»? Как это бедно! Еще Городецкий: Ветку вместо пера тянет роза сама. Что это значит? Роза, видите ли, пред­лагает свою ветку, чтобы ею писать вмес­то пера, А что это за ветка розы? Адалис, например, позволяет себе перс­нести в слове «медведи» ударение на по­следний слог! Неужели такой поэтессе, как Адалис, нужно портить язык ради того, чтобы подыскать рифму? место: В рассказе «Рисовальщица» есть такое …каждый стежок говорил: «смотрите, я результат высокого мастерства…» Стежок, который говорит о себе, что он «результат». И это в рассказе, где нужно ка! было передать восточный стиль подлинни­Можно привести еще множество приме­ров плохой работы переводчиков. Судя по произведениям, напечатанным в «Литературном Таджикистане», среди тад­жикских писателей есть настояшие даро­вания: им нехватает иногда мастерства, но разв с матери лом, с темой, писатели, вне всякого сомнения, достигнут того высокого уровня, на котором должен «Любимому находиться каждый из отрядов советской 1литературы. 

росли и окрепли, и перед ними открылся путь славы, Таджикистан в годы Великой Отечественной войны выдвинул героев, от­личившихся на войне. Вот как в эпических строках своей поэ­мы «Хол и Зухра» Бахрам Сирус описывает поединок. И пленнику руки скрутил, живым (Перевод С. Городецкого). Провел он его чрез высоты и рвы. И тут только рану заметил свою

Юрив ОЛЕША

сать реалистически, которые имеются у таджикских поэтов, Вот отрывок: Мы к баям нанимались в батраки, То баранту беречь среди степей, То на подрезку маковых стеблей. Зимой и летом в рваных чапанах Мы побирались в разных чайханах. В ноздрях - земля, как войлок - борода, Как дервиши входили в города… Как это далеко от того, что Пушкин на­зывал «роскошным красноречьем Востока!» Таджикские поэты, судя по их произведе­ниям, склонны думать, что без этого «рос­кошного красноречья» не может быть ис­тинной поэзии, А между тем приведенный отрывок доказывает обратное: в нем и Вос­ток, и истинная поэзия, хоть нет традицион­ного «роскошного красноречья». Тема любви таджикскогс народа к Лени­ну и Сталину с такой же поэтичностью, как в поэме «Золотой кишлак», выражена в рассказе Хаким-Карима «Рисовальшица». Это рассказ о старой рисовальщице тка­ней, которая нарисовала и вышила портрет Ленина, Этим самым она нарушила закон Ислама, запрещающий изображать людей. На смертном одре старая мастерица призы­вает к себе сына и поручает ему отправить сузанэ с изображением Ленина в Москву «в подарок самому великому сыну, который достиг совершенства Ленина и который работает на месте своего отца». Национальная политика Ленина и Стали­на явилась основой дружбы народов, сооб­щающей непобедимую мощь нашему Сою­зу. Дружбе народов посвящен ряд стихо­творений сборника. Поэт Абдулла Сухайли восклицает: Дружба наша это день, озарившний даль веков. Всем, кто дружбы этой враг, как предателю, скажи: «Жизнь твоя пришла к концу, пред тобой могильный ров». Взращенные советской властью и парти­ей Ленина и Сталина, преданные идее дружбы народов, сыны Таджикистана вы-

В сборнике «Литературный Таджикистан»  представлены поэзия, проза и драматургия. Произведения, помещенные в сборнике, со­здавались в годы Великой Отечественной войны, 1941, 1942, 1943 - вот даты, кото­рыми они помечены. Их тематика -- подвиги сынов таджикско­го народа на фронтах Отечественной войны, самоотверженный труд в тылу, помощь фронту, забота о раненых воинах, предан­ность семье и родине, воспоминания о ви­тязях прошлого, образы русских бойцов, слава Москвы, отбросившей немцев, и слава юсажденного, но героически борющегося Ленинграда, Вера в победу над фашистской Германи­ей рождается у таджикских писателей из понимания величия и могущества дружбы советских народов и роли русского народа. Говоря о двадцати восьми гвардейцах, погибших на подступах к Москве, поэты M. Турсун Зода и А. Дехоти в поэме «За родину, за Сталина, вперед!» называют па­мять этих героев светом. Подвигу Зои Космодемьянской посвящено стихотворение М. Рахими «Таня», Мирзо Турсун Зода в «Сыне Родины», описывая русских кавале­ристов, говорит о брызжущих из-под копыт звездах. Поэт Бобо Юнус Худайдод Зода посвятил памяти Николая Гастелло боль­шое стихотворение. Понимание того, что национальная поли­тика Ленина и Сталина привела Таджики­стан к расцвету, выражено во многих стихо­творениях. Нас русский велгкий народ разбудил, И встали мы гордые, полные сил! Тебе присягали мы, родина-мать, И вновь не устанем стократ повторять: «Литературный Таджикистан». Госиздат при СНК Таджикской ССР. Сталинабад. 1945 г. Литературная газета 2  № 49

В дни исторических потрясений народ оглядывается на свое прошлое, Перед ним встают его герои, как бы благославляя его на подвиг. Так и поэты Таджикистана бла­гоговейно вспоминают тех витязей, кото­рые прославлены народными легендами, ви­тязей, боровшихся за свободу таджикоко­го народа, Отдел прозы сборника открыва­ется отрывками из исторической хроники Садреддина Айни «Темур-Малик». Точно ли выражаемся мы, называя это произведе­ние «исторической хроникой»? Возможно, что это определение в применении к повести Айни и неверно, но сжатость его прозы, ее величавость, звенящий в ее строках торже­ственный эпос напоминают именно хроники летописцев. Во всяком случае, это хорошая проза, написанная мастером, у которого есть вкус и свои выработанные приемы. Историческому прошлому посвящена так­же пьеса Мухамеджан Касымова и Султан Саидмурадова «Тахмос Ходженди». Из пьесы этой напечатана в сборнике только одна сцена с эффектным появлением «ви­тязя в маске». И по ней нельзя судить о всей пьесе. Это замечание можно отнести и к остальному драматургическому материалу, помещенному в сборнике. Все отрывки! За­служивающие положительную оценку мо­менты есть и в пьесе Джалол Икрами «Сердце матери», и в написанной соавтора­ми А. Файко и Джалол Икрами пьесе «Дом Надира». Но поскольку эти дра­матургические произведения представ­лены отдельными сценами, то критика в данном случае не может иметь смысла, ибо драма, более чем другие виды литерату­ры, должна оцениваться именно в целом.