Франтишек ЛАНГЕР

К советскому читателю Государственное издательство «Художественная выпустило в русском переводе повесть современного чешского писателя Ф. Лангера «Дети и кинжал». В связи обращение к советскому с выходом русского издания книжки читателю, которое мы здесь печатаем. Время действия моей повести - 1939 год. С тех пор прошло шесть лет. Шесть лет несчетных злодеяний, совершавшихся на­цистами. Мир был свидетелем стольких проявлений извращенности и бесчеловеч­ности нацистов, что вряд ли можно вообра­зить преступление, которое не значилось бы уже в обвинительном акте против них. И нигде в мире эти преступления не совер­шались в таких потрясающих масштабах, как на земле Советского Союза. Опустоше­ны области, размерами превосходящие це­лые государства, уничтожены древние го­рода и созданные народом новостройки. Убито, искалечено, угнано в рабство столь­ко людей, что из них могли бы составить­ся целые нации. И поэтому я считаю нуж­ным сказать братскому советскому читате­лю несколько слов о внутреннем историче­ском смысле тех событий, о которых рас­сказывается в книге, - иначе они могут показаться ему только каплей в том море крови и ужаса, куда ввергли людей наци­сты. То, что происходило в маленькой чеш­ской деревне, ты, советский читатель, уви­дишь в правильном освещении, если вспом­нишь недавние исторические события. Тебе знакомо имя «Мюнхен». В Мюнхене осенью 1938 года, посде воплей и угроз Гитлера, западные державы решили, что от Чехосло­будут отторгнуты и присоединены к Германской империи гор­ные области, образующие естественный вал, защиту против Германии. Такой ничтожной ценой, ценой уступки незначительной тер­ритории, - говорили государственные му­жи Запада, - в Европе будет сохрачен мир на освобождение от этого ига, он силы для битвы против немецких рабовла­дельцев. мир. хотя бы для одного поколения. На деле этот мир не продержался и двенадцати ме­сяцев. А ради него все бывшие союзники Чехословакии расторгли свои договоры с нею. Все, кроме СССР, - и за это чехосло­вацкий народ навсегда останется благода­рен Советскому Союзу. Итак, державы ра­сторгли договоры и заставили своего союз­ника отдать горы и крепости немцам. И был Но уже через шесть месяцев Гитлер сде­лал следующий шаг. В марте 1939 года он вторгся на территорию республики, лишен­ной теперь всякой естественной защиты. В одну ночь чешские земли были оккупиро­ваны немецкими дивизиями и очутились под властью немецких солдат, генералов, гестаповцев и полицейских. Весь миз встре­тил это известие молча, как неприятный, но «совершившийся» факт. Весь мир, кроме СССР, который не признал этот акт наси­лия. Страны Запада молчали, что было рав­носильно согласию. Для народа, привыкшего чувствовать се­бя свободным, нацистская, пруссаческая, «сверхчеловеческая» грубость и надмен­ность - это провокация, вызов и оскорбле­ние. Оккупанты шаг за шагом ведут на­ступление на свободу и права народа с дав­ними демократическими традициями, И на­роду становится ясно, что его попросту превращают в раба. И хотя на мировом го­ризонте он еще не видит реальных надежд Моя книга рассказывает о стране, кото­рую гитлеровские банды захватили при по­мощи шантажа, подлога, грабежа и тому подобных «мирных» средств. И о первом подпольном сопротивлении, возникшем в Европе против немецких оккупантов. Фон событий, о которых говорится в повести, это - фальшивый, мнимый мир Мюнхена, царивший тогда над Европой. Помни, чи­татель, об этом историческом фоне, когда собирает их исконно благо­родного народа против подлой, извращен­ной нацистской морали, о борьбе, почти символической, чешских крестьян за души детей, к которым протянули свои когти немецкие дьяволы. Деревня, названная в повести Подолье, это не какая-нибудь определенная деревня, ее нельзя найти на карте Кладненской об­и ласти. Дух сопротивления немецкому гос­автор написал специальное  

в о ласти, неподалеку от прекрасной Праги, потому что на долю этой области выпала подству был с самого начала одинаков в Чехии везде, так что безразлично, где эта деревня находится. Она могла быть распо­ложена и в Богуминской области Силезии индустриальном центре страны, и в ни­щем предгорье моравской Валахии, и B Рудных Горах, и в крае чешских таборитов, там, где зародились наши народные вос­стания. Деревень, где царит дух борьбы, нашлись бы у нас тысячи. Десятки тысяч сыновей и дочерей чешского народа, заму­ченных немцами в тюрьмах и концентра­ционных лагерях, тысячи и тысячи казнен­ных публично или тайно убитых говорили том, что одним и тем же духом проник­нута вся страна. Действие происходит в Кладненской об­большая честь: там, на чешской земле, был убит первый гестаповец, причем это случи­лось в первые же дни немецкой оккупации. Он был убит неизвестно кем, ночью, при обстоятельствах, казавшихся необ яснимы­ми. Автор избрал Клодненскую область еще и потому, что ее можно было считать одним из центров антинемецкого сопротивления. Кладненские шахтеры и сталелитейщики принадлежат к числу самых сознательных граждан во всей стране, и они всегда стоя­ли в первых рядах чешского рабочего дви­жения. Развалины кладненской деревни Лидице, которая за свое участие в борьбе с нацистами была вместе со своими жите­лями стерта с лица земли, служат ярким доказательством этому. И автор счел своим долгом, хотя бы в нескольких последних строках повести, вспомнить об этой герои­ческой деревне. Таким образом, если Подолье и нельзя

Иллюстрации художника Д. Шмаринова

Иллюстрации художника Д. Шмаринова

к книге «Стихи русских поэтор» (Детгиз)

к книге «Стихи русских поэтов» (Детгиз) 

 



Вл. БЕЛЯЕВ

ДВЕ КНИГИ

ЖЕМЧЖИН дена в мечети Риза Паши, что в Румели­Хисар. Крачковский считает, что это--луч­шее из произведений Тантави. В нем шейх описывал свой путь от Каира до Петербур­га, поездки в Финляндию и на берега Бал­тийского моря. Он знакомил арабский мир с северной столицей, он хотел, чтобы Адми­ралтейская игла светила Каиру и Александ­рии. В 1928 году в книжной лавке Литейно­го отыскался драгоценный черновик «Опи­сания России», начертанный собственной рукой шейха. Тантави исправлял и допол­нял рукопись. Каирский шейх, разбитый параличом, немеющей рукой выводил вязь арабских строк и исписал почти стопу бу­маги, борясь со страшным недугом и близ­кой смертью… Крачковский нашел эти ру­кописи Тантави в одной из библиотек… Так рождалось жизнеописание араба --- профес­сора русского университета, преемника Сен­ковского. Крачковский сетует на то, что творение Тантави о России до сих пор не КНИГА издано. Но жизнь каирского шейха описана русским ученым… Древнему арабскому географу Ибн-Фад­лану повезло больше, чем чернобородому петербургскому шейху; описание путешест­вия Фадлана в страну волжских болгар из­дано сейчас Академией наук. Это -- ценные свидетельства о «русах» IX века, Фадлан ездил на Волгу в составе посольства Хали­фа Муктадира в 921 году, когда княжил Игор Хорошо бы издать, кроме Ибн-Фадлана, еще и труд багдадца Ибн-Хаукаля - «Кни­гу путей и государств», творения Хурдад­бека, «Книгу драгоценных сокровищ» … Ибн-Даста. В этих книгах приведены свиде­тельства о наших предках -- русах и славя­нах. Арабы и мы давно знаем друг о друге… Нет нужды пересказывать все содержа­ние этой обаятельной книги ученого-поэта Она проникнута стремлением сблизить нау­ку с поэзией, Язык И. Крачковского све тел и прозрачен. Ни цифровые даты, ни исторические имена или географические названия, без которых невозможно обойтись в произведениях такого рода, нисколько не тревожат глаза илислуха. Оня сливаются с идут рука об руку. Это­редкая удача. поэтической речью. Поэзия и наука в этой книге неотделимы друг от друга и Читая книгу Крачковского, невольно дуч маешь: как много русская наука сделала для изучения стран Востока, его людей, книг, устного творчествa. материальной културы, во как мыло лынелню об этом менитого русского востоковеда В. Гри­горьева, никто по-настоящему не писал о подвигах крупнейшего синолога Иакинфа Бичурина, зачаровавшего А. С. Пушкина рассказами о Китае и Восточном Туркеста­не У нас были замечательные собира­тели жемчужин Востока­Н. Ханыков, ге­ниальные способности которого удивляли всех, когда ему было всего девятнадцать лет, Даниил Хвольсон, исследовавший ис­торию «сабейцев», о которых мы теперь чи­таем у Крачковского, знаток сирийской и халдейской письменности, «Книгой рассы­панных жемчужин» назвал свое сочинение Абд-Эль-Ваххаб аш-Шарани, один из геро­ев Крачковского, Это название как нельзя лучше подходит к вдохновенной книге со­ветского ученого. 

Сергей МАРКОВ

«РАДЯНСЬКОГО ЛЬВiВА»  Во Львове вышли две книги литератур­но-художественного и общественно-полити­ческого журнала «Радянський Львiв» (до войны он выходил под названием «Лiтера­тура i мистецтво»). Осенью 1939 года исполнились заветные мечты передовых представителей украин­ской интеллигенции о воссоединении укра­инского народа в пределах Советской Украины. В эту богатую событиями осень начался новый расцвет литературы на за­падно-украинских землях. В бывшем особ­няке прафа Бельского, на улице Коперника, превращенном в клуб Союза советских пи­сателей, шла оживленная литературная жизнь. Большая группа украинских писателей Львова приняла в свои ряды бежавших из Польши от немецкого нашествия польских и еврейских писателей. Приезжали во Львов писатели Киева, Харькова, Москвы и Ленинграда. Здесь состоялись встречи Алексеем Толстым и Евгением Петровым.   В первое утро войны от немецкой бомбы погибли видные украинские писатели Тудор и Гаврилюк, поляки Харшевская и Парец­кий. В гестапю, в различных немецких концлагерях смертью мучеников окончили жизненный путь Тадеуш Бой-Желенский, Остап Ортвин, Дзедзиц, Шудрих, Кацизна, Перле, Галина Гурская, Бруно Винавер, Ве­бер, Тадеуш Голлендер, Эммануил Шлех­тер; молодой львовский лирик Генрик Бальк, преследуемый гестаповцами, пустил себе пулю в лоб в пустынной аллее неодно­кратно воспетого им в стихах Стрыйского парка. В бою погиб секретарь львовской орга­низации Союза советских писателей Олекса Десняк. Как велики эти потери, убеждаешься, чи­тая опубликованную в журнале посмертную повесть Александра Гаврилюка «Береза». Из предпосланного повести короткого ли­тературного портрета покойного, написан­ного Иосифом Нахтом, мы узнаем, что по­весть была создана Гаврилюком еще в те годы, когда он был заключен в концентра­ционный лагерь Береза Картусская. Удиви­тельные по силе и художественной просто­те гневные строки повести читаются с ост­рым вниманием и сегодня. Это грозный об­винительный приговор режиму, который мечтают возродить Рачкевичи и Сосиков­т пов свободная и независимая Польша. ка из романа Ирины Вильде «Сестры Ри­чинские». Мечтательная девушка Олена Ричинская знакомится со студентом Оре­стом Билинским. Борец с рутиной, само­довольной сытостью местечковой жизни он становится наставником Олены, приви­вает ей любовь к литературе, Но застойный быт убивает благие порывы: Олена выходит замуж за рыжего богослова, священника Аркадия Ричинского, родит пять дочек и только после смерти мужа встречает у его могилы героя своей юности. Через несколько дней после похорон он, за четверть века ставший рядовым обыва­телем, приходит помочь Олене советом, как поступить с полученным от мужа наследст­вом и в какие деньги лучше перевести ценные бумаги - в американские доллары или в польские злотые… Мы присутствуем при «идиллическом» раскрытии еще одной серенькой биогра­фии. Удивительное спокойствие охватывает  нас. Как будто бы здесь недавно не было немцев, не было страшного Яновского лаге­ря, не было звериного местного национа­лизма, отравлявшего нестойкие души. Все это, казалось, должно было бы оста­вить значительный след на творчестве та­кого опытного писателя, далеко не новичка в литературе, как Ирина Вильде. Во второй-третьей книге журнала поме­щены отрывки из комедии П. Козланюка «Запроданц»; ее тема - разоблачение украинско-немецкого национализма и бен­деровского подполья. Петр Козланюк знает народный язык, герои его говорят сочно, с юмором, видно, что автор хорошо знает западно-украннское село. Однако, усердст­вуя по части шуток и прибауток, Козланюк упрощает тему борьбы с украинско-немец­ким национализмом. Публицистика, которая печатается в жур­нале, более целеустремленна и остра, чем проза, драматургия и поэзия. Журнал по­местил интересную статью писателя Яро­слава Галана «Мамелюки», показывающую предательскую «деятельность» перемет­нувшихся на сторону фашизма (значительно ранее немецкого вторжения на Украину), презренных «желто-блакитных» литераторов националистической, фашистской ориента­ции, Богдан Дудыкевич в обстоятельной статье «Украинские националисты на служ­бе у захватчиков» привлекает обширный архивный материал. Он рассказывает, как националисты раньше служили верой и правдой династии Габсбургов, а после кру­шения австро-венгерской империи помогали польским и украинским помещикам ду­шить национально-освободительное движе­ние на западно-украинских землях. О сложном пути западно-украинской ин­теллигенции рассказывает в статье «Отысканный путь» проф. Михаил Рудниц­кий. Читатель с интересом прочтет в журнале «Радянський Львв» статьи А. Тростянец­кого об украинской поэзии в дни Отечест­венной войны, Ивана Ковачао погибших львовских писателях, Владимира Огонов­ского - о Закарпатской Украине, Ивана Мазепы -- об исторических победах Совет ского Союза и обращение к воинам Закар­патской Украины, сражавшимся в рядах счастье». Из этой, казалось бы, чисто литературо­о подческой публикации в которой ведческой публикации, в которой рой много места уделено текстологическим сравнени­ям, читатель узнает, какие цензурные ро­гатки приходилось преодолевать классику украинской литературы Ивану Франко в Австроввенгрого ратурных деятелей националистического толка пытался представить, как образец «демократизма». Удачны стихи Петра Дорошко, Ярослава Кондры, Андрея Волощака и Тымко Одудь­ко. Остальные не подымаются выше уровня ученических работ. В журнале введен отдел хроники, которым заканчивается номер. В этом отделе чита­тель найдет много интересных сведений - о расцвете культуры, науки и искусства на западно-украинских землях и во всем Со­ветском Союзе.

РАССЫПАННЫХ «Рукопись на тысячу лет старше меня»,--говорит ученый, с любовью и вол­нением разглядывая древнюю арабскую книгу. - «Жизнь меня научила, что людей нельзя отделять от книг»,- пишет дальше акад. И. Крачковский. И с молодой во­сторженностью он рассказывает нам о ра­дости открытий, о судьбах людей и книг. В небольшой книге собраны рассказы о много­летних трудах и скитаниях заслуженного Русского ученого. Он был в угрюмых горах Иудеи, в долинах Галилеи, у подножья Ли­ванских гор, на берегах Красного и Среди-

найти на карте, то ты, советский читатель, все же можешь считать его реальным обра­земного морей. Ему знакомы древнейшие страны и города мира, о которых можно прочесть в золотой «Книге царств». Дамаск и Алеппо, Бейрут и Каир, шум­ная Александрия… Арабы открывали перед И. Крачковским двери библиотек, где хра­нились древнейшие рукописи. В Аравии, Сирии и Палестине он виделся со смуглыми переводчиками рассказов А. П. Чехова, а в Каире со знатоком творений Льва Тол­стого. Как удивительный узор, развертыва­ет перед читателем И. Крачковский свое повествование о судьбах людей и книг, Он разгадывал эти судьбы в городах Востока и на берегах Невы в азиатском музее и русских сокровищницах, где хранятся жем­чужины ближнего Востока. нас И. Крачковский открывает для нас мир чудес. Он с удивительной простотой и про­никновением рассказывает о том, как на бе­регу Зеравшана в Средней Азии были най­дены письмена, начертанные на козлиной коже. Они пролежали в туркестанской зем­ле, на горе Муг, двенадцать столетий! Понадобилось невероятное напряже­ние мысли, воли и чувств, и Крачковский победил жестокую власть двенадцати сто­летий. Буква за буквой прочел он послание согдийского властителя Дивасти к араб­скому наместнику в Согдиане, написанное в 718--719 годах нашей эры. Какое-нибудь десятилетие отделяло эти годы от времени окончательного завоевания Средней Азии арабскими полчищами. Но вот на куске коз­линой кожи было написано, что Дивасти не подчинился воинственным пришельцам, а своих людей увел в крепость, название ко­торой со временем тоже удалось установить. Книги, бронза, люди - обо всем этом И. Крачковский говорит со страстью и восхищением перед силой науки. Он расска­зывает нам о самоотверженных русских во­стокон из крестьян и шипкинских солдат - слу­жителей и верных стражей наших научных хранилищ, В книге мы найдем рассказ о шейхе Му­хаммед Айяд ат Тантави из деревни Танта близ Каира. В 1840 году он приехал в Санкт-Петербург, где и умер, прожив свы ше двадцати лет в России. Он был профес­сором петербургского университета, препо­давал арабский язык. Академик И. Крачковский долгое время работал над составлением жизнеописания араба-петербуржца. В 1927 году автор дер­жал в руках список одного из творений Тантави­«Подарок смышленым с сообще­ниями про страну Россию шейха Мухамме­да Айяда ат Тантави»… Рукопись была най­И. Крачковский. «Над арабскими рукопися­ми». Изд. Академии наук СССР, 1945, стр. 118. зом, точно и верно олицетворяющим мысли и чувства чешского народа. Подолье пока­зывает также и образ жизни чешского на­рода, конечно, только отчасти. Чешский народ­это братский тебе народ, самый западный из славянских народов, послед­ний народ по дороге на Запад, с которым ты всегда можешь легко сговориться: на его языке --- хлеб, земля, человек, сердце, душа, мир и множество других больших и добрых слов звучит так же, как и на твоем языке. Это отдаденное славянское племя глубо­ко чувствует и сознает свое родство с ве­личайшим из славянских народов. В тече­ние всей своей тысячелетней истории чехи неизменно оглядывались в сторону России, и чем ближе к современности, тем чаще. В те времена, когда чехословацкий чарод был под властью австрийских монархов и толь­ко начинал путь к освобождению, он укреп­лял свое национальное самосознание мыслью о могучем братском народе на во­стоке. Сейчас эта мысль питается совер­шенно конкретными фактами: чехословац­кий народ получает сейчас с востока не тодько моральную поддержку для своего национального самосознания. В братскую чешскую страну, как могучая реальная си­ла, вошла непобедимая Красная Армия и принесла освобождение. Как гордится наш народ, что бок о бок с Красной Армией сра­жались его собственные дети! На востоке для нас теперь не просто сказочный брат­богатырь, как когда-то: там стоит гигант­ская реальность Советский Союз, чей дух, чья мощь лвляются решающими для всего хода будущей всемирной истории. И чеш­ский народ, который в течение всей своей прошлой истории безуспешно искал честно­го союзника в борьбе с угнетателями, нашел теперь на востоке великую, исполинскую свободное развитие. Вот все, что я хотел сказать тебе, совет­ский читатель, и мне остается только до­бавить, что наш союз - великое добро не только для одной стороны, потому что и советский народ найдет верную, надежную и сердечную дружбу у того вольнолюби­вого и честного народа, с которым ты не­много познакомишься в моей книге.

Писатели Чехословакии - советским писателям

Союзом советских писателей СССР по­лучена из Праги следующая телеграмма: «Общее собрание членов чехословацкого Пенклуба, состоявшееся в Праге 3 ноября, 

шлет горячий привет героическому Союзу советских писателей и пожелание укрепить дружбу между писателями обоих братских славянских народов».

НАЧАЛО ПУТИ настоящего искусства. Реализм стиха, к ко­торому стремится Озерный, заключается вовсе не втом, чтобы показать предмет, яв­ление или человека через привычный сло­весный материал. Создавая подлинное явле. ние искусства, поэт как бы заново откры­вает для себя и для читателя тысячу раз описанные до него вещи. В этом «открыва­нии» неизбежна новизна, а следовательно, обязательны и новые слова, новые эпитеты, новые образы. Ими Борис Озерный беден. Скупость многих его строк идет не от зре­лости художника, который, тщательно взве­шивая слово, боится сказать лишнее, не идущее к делу. Скупость Озерного-от не­большого запаса изобразительных средств. Часто поэт слишком назойливо коммен­тирует то, что уже описал. Вот он изо­бражает женщину, заколотую вражеским штыком, и тут же добавляет: «Здесь был разбой, насилие, погром». Разве это и без того не ясно? Описывая березку в зо­лотых сережках, Озерный не может удер­жаться, чтобы не сказать: «по-своему изящ­на и красива»… Все это лишнее, наносное. Поэт убеждает показом, логикой образа, а не своими толкованиями уже описанного. Эта азбучная истина должна быть повторе­на еще и еще раз. Тувство меры для художника обязатель­но, Его еще тоже нет у Озерного, В одном из своих стихотворений он говорит с де­вушке-солдате, о трудной ее судьбе: Скоро и тебе придется, друже, По-солдатски думать и страдать, Дуть на руки, синие от стужи, На морозе сутками не спать. Но лишенья могут стать привычкой, Тяжелей, - солдаты говорят После боя быть на перекличке, Ранить сердце горечью утрат… Это сказано мужественно, точно и выра­зительно. Зачем же понадобились поэту дальнейшие строки? Тяжелей с земле сырой подняться И итти под шквалами сринпа. Но солдаты пули не боятся, Ты соллат, Так буль им до конца!

Научная фантастика

Ан. ТАРАСЕНКОВ

ными функциями человеческого организма) и А. Студицкого - «Вирус профессора Озерова» (открытие возбудителя новой молниеносной болезни). Кроме того, в первой половине 1946 года выйдет серия научно-фантастических книг: повесть С. Беляева «Властелин молнии» (использование атмосферного электриче­ства), повесть В. Немцова «Три желания» (о советских изобретателях), роман Г. Ба­бата «Король пустоты» (атомная техника будущего) и роман А. Студицкого «Сокро­вище Черного моря» (добыча золота, нахо­дящегося в морской воде).

В 1944 году издательство «Молодая гвар­дия» создало редакцию научно-популярной литературы с целью возродить жанр науч­ной фантастики. В этом году вышла книга этого жанра - сборник научно-фантастических рассказов И. Ефремова «Белый рог». В ближайшее время издательство выпустит романы: A. Казанцева - «Арктический мост» (по­стройка подводного плавающего туннеля, соединяющего Мурманск с Аляской), Ю. Долгущина«Генератор чудес» (использо­вание высокочастотных колебаний для уп­равления человеческим мозгом и жизнен-

Жизнь дала молодому поэту многообра­зие тем. Он прошел войну со всеми ее тя­желыми и крутыми поворотами, - это ясно видно по его сборнику стихов, еще дале­ких от художественного совершенства, но сильных своей связью с действитель­ностью, с борьбой. Печать достоверности лежит на стихах Бориса Озерного, той до­стоверности, которую не может заменить собой ни звонкая рифма, ни оригинальный эпитет, ни небывалый ритмический ход, Ко­гда Борис Озерный пишет: Едва спустилась мгла ночная И улеглась на рубеже, Зажглась, приветливо мигая, Контилка в нашем блендаже. И мы сидим, закончив споры, Собрав в мешочек домино. Все темы длинных разговоров Уже исчерпаны давно

volano rozhlasem

Новые книги, вышедшие в Праге: «Основной закон Союза ССР», «Открываем соб­рание» и «Вещаем по радио» Эмиля Бурьяна и «Новый лик Италии» М. Тара­сова. 

ниям людей. Старый хирург, потерявший сына, переносит все свое отцовское чувство на раненых, которых возвращает к жизни; мальчуган, собиравший в лесу фиалки, гиб­нет от пули фашиста; солдат, вернувшийся домой, принимает, как родную дочь, девоч­ку, взятую на воспитание его женой; ста­руха-мать, узнавшая в госпитале о смерти сына, раздает припасенные для него пироги раненым бойцам - таково содержание этих стихов-рассказов. В них все очень просто, это почти про­токольные записи, но они согреты теплым чувством поэта, которое позволяет нам ощутить внутренний мир героев. Иногда это чувство все заключено в одной только строке, как, например, в стихогворении «Фиадки», где картина жизни, вновь расцве­тающей на освобожденной от врагя земле, заканчивается короткой фразой: «а мальчик не увидит лета». Иногда лирическая кон­цовка служит своеобразным эпилогом «рас­сказа». Некуда от странной мысли деться: Это не игрушка, не пустяк, Это, может быть, обломок детства На железных скрещенных путях. Так заканчивается стихотворение о девочке, рыдающей над разбитой куклой. Но боль­шей частью чувство это - живое отноше­ние поэта к событиям и людям - заключе­но в самом тоне стихотворения, в хзрактере образов. В одних случаях это - горечь и скорбь («эшелоны шли тогда к востоку, молча шли, без света и воды, полные вне­запной и жестокой, горькой человеческой беды»), бесконечная тревога и боль («не прозвучит ни слово, ни гудок в развалинах, задохшихся от дыма. Лежит убитый рус­ский городок, и кажется -- ничто непопра­вимо»), в других -- светлое радостное ощу­щение побеждающей жизни («и первый сруб, как первый лист тугой, из черного вы­ходит корневища»), тихая светлая успо­тихие, раздольные края. И вздыхает воль­ная земля - мокрая, прогретая, своя!»). В двух следующих разделах сборника также все очень просто и на первый взгляд не слишком значительно. Тяжелые дни эва­куации, тревога за любимого, от которого

нет вестей, будничные заботы и невзгоды, светлые воспоминания о мирных, радостных днях прошлого - таково содержание этих стихов. С натуралистической почти точ­ностью переданы в этих стихотворениях, напоминающих страницы из дневника, даже самые второстепенные подробности. Но за всеми этими деталями читатель ощущает не только горе, которое узнали в те дни тысячи наших людей, но и мужество, вну­треннюю силу советского человека, совет­ской женщины, сумевшей в тягостных усло­внях остаться верной своему долгу. Она находит в себе силу ободрять окружаю­щих, верит, непоколебимо верит в победу, в радость встречи с любимым. и потому, как ни тяжело матери, она умеет скрыть свое горе от маленькой дочери («я за­смеюсь­ее улыбки ради, я буду пла­кать после, в темноте…»), и потому даже самые суровые испытания перено­сятся легче: И долгий путь сквозь мокрое ненастье Осенней ночью­хриплой и бездомной­Мне кажется ничтожно малой частью Одной дороги - общей и огромной. Слабее последний раздел книги - «Ли­рика». В нем есть искренние, запоминаю­щиеся стихи (в частности, цикл стихов о творчестве, такие стихотворения, как «Чиж», «Костер» и в особенности «Весна»), но на­ряду с ними здесь немало бледных, невы­разительных строк, непреодоленной тради­ционности в решении знакомых тем разлу­ки, ожидания встречи и т. д. («Разлука», «Да, ты мой сон», «Ожидание»). Стихи Тушновой радуют искречностью, теплотой, У автора есть настоящая поэти­ческая наблюдательность, свое видение мира. Лучшие образы оригинальны и выра­зительны («и первый снег, как перья бе­лой птицы, у Пушкина на бронзовом пле­че», «горизонт был ровен и белес, словно с неба краски вытер кто-то»), Мы видим и, кажется, ощущаем дрожание их лепест­ков: Он так был счастлив, отыскав Семью душистых, мокрых, милых, С тончайшей сетью темных жилок На лиловатых лепестках.

Но рядом с такими образами в стихах Тушновой встречаются вялые прозанческие строки, искусственные сравнения: «человек метался на кровати, что-то исступленное крича», «танками изрытая дорога медленно свивается в дугу», «усталые по непривычке ноги», «счастливый путь, любимый чело­век!» Мы уже говорили, что в стихотворениях, посвященных, на первый вгляд, малозначи­тельной теме, автор умеет найти какой-то поворот, какую-то деталь, позволяющие увидеть за этим незначительным большое и важное («Беженец», «Кукла», «Дорога»). Той же цели служат и концовки стихотво­рений, над которыми тщательно работает поэт. Мы верим переживаниям женщины, которая, только что узнав о смерти мужа, не позволяет подруге задернуть шторы окна, за которым радостно сверкают раке­ты праздничного салюта. …женщина промолвила с укором: «- Зачем? Пускай любуется малыш». И, помолчав, добавила устало, Почти уйдя в густеющую тьму: «…Мне это все еще дороже стало -… Ведь это будто памятник ему». Нам понятно ощущение человека, заду­мавшегося над тем, что «если лучше в прошдое вглядеться, увидеть можно буду­щее в нем». Может быть, несколько излиш­не патетичны, но во всяком случае искрен­ни строки молодого поэта о себе и своем творчестве: «Мне мало звезд, мне лучших песен мало, когда не мною созданы они». Но порою стремление поэта к яркой кон­цовке, к ее афористичности становится са­моцелью, и это, конечно, плохо, В таких случаях перед нами либо мнимая значи­тельность обобщений, связанная обычно с недостаточной значительностью темы («Я знаю, я клялась тогда», «Ты мне чужой»), либо повторение общих мест: «минуты при­ближенья к счастью много лучше счастья когда-нибудь дождется встречи». Таких стихотворений в книге Тушновой немного, но указать поэту на недостатки необходимо, ибо то лучшее, что есть в ее сборнике, говорит о больших возможностях.

H. КАЛИТИН

ваяннга Перо «Первая книга». Что хотел сказать автор этим названием? Скрывается ли в нем при­знание несовершенства первых поэтических опытов, или, напротив, оно утверждает пра­во поэта на внимание читателей не только к сегодняшнему, но и к будущему его твор­честву? Не знаем, что думал сам поэт, но достоинства и недостатки его кни­ги позволяют принять в известной мере оба предложенных обяснения. В книге Тушно­вой еще многое незрело и несовершенно, но, прочитав эту первую книгу, читатель, несомненно, будет ждать следующей. Стихи В. Тушновой характерны для твор­чества молодых поэтов, пришедших в лите­ратуру в дни войны. Горячая взволнован­ность живого участника и очевидца траги­ческих событий, пережитых страной, глуби­на и правдивость чувства, стремление вы­разить свое отношение к жизни, утвердить свой собственный голос­вот несомненное достоинство этой поэзии: И в то же время нет-нет, да и прозвучит в горячих ис­кренних строках слишком уж высоко взя­тая нота, вдруг сорвется на ней звонкий, еще не окрепший голос, послышится чужая интонация, а то и цитата. Или зэхочется молодому автору выразиться пооригиналь­нее, «попоэтичнее», и вот рядом с просты­ми задушевными стихами появляется вдруг искусственный, вымученный образ, а в лири­ческое раздумье вкрадутся нивесть откуда взявшиеся сентиментальные нотки. В сборнике­четыре раздела: «Короткие рассказы», «Осень 1941 года», «Стихи о до­чери» и «Лирика». Все они обединены об­щей темой войны.

- фронтовой быт здесь нарисован точно, приметливо. Вряд ли кто-нибудь сможет упрекнуть Озерного в недостаточной вни­мательности к пейзажу войны, к подробно­стям человеческих жестов и интонаций, Это ценно в этом залог его дальнейшего роста. Пройдя через испытания войны, автор не утратил ни чувства красоты, ни склонности к раздумью, - в этом он сродни миллио­нам советских людей, близок читателям своих стихов Сквозь «едкий чад» войны Бо­рис Озерный умеет увидеть и «яблоки чу­десные, литые», и услышать голоса деву­шек, поющих песню, и вспомнить о звездах, осыпающихся «ранним листопадом». И вместе с тем, если мы желаем добра молодому поэту, нужно сказать прямо: сти­хи его в большинстве случаев - только черновые наброски, только макеты будущих произведений искусства. Рядом с хорошей строчкой об осыпающихся ранним листопа­дом звездах стоит строка, как-будто бы вытащенная из пыльных хрестоматий вось­мидесятых годов прошлого века: «город мирно грезил в сладком сне». Рядом с «ли­тыми яблоками»- безвкусица и баналь­ность: «простор манящий, ясный, голубой». Вместо того, чтобы выбрать один эпитет из сотен возможных, Озерный ставит сразу три, - и все три, увы, невыразительны, беспредметны, Эпитет вообще одно из наиболее слабых «мест» Озерного. Метели у него обязательно «злые», морозы «сви­репые», час атак - «грозный», тишина - «глухая», березы «кудрявые», а фрицы­«проклятые». Всего этого мало, чтобы у чи­татея возникло то пувство радовтного и в стихах знакомых предметов и явлений жизни, без которого нет и не может быть

Эта строфа бледна, неинтересна, она толь­ко портит все стихотворение. Здесь автор потерял чувство меры, не сумел во-время поставить точку. Так случается с Озерным, к сожалению, часто, Но в его книжке, полной несовер­щенств, есть правильное чивство борьбы. Значит, есть у автора и перспектив» роста, А это - главное. Литературная газета ＿ 3 № 49

Короткие рассказы» - это небольшие лирические зарисовки, посвященные от­дельным эпизодам, поступкам, пережива­

Борис Озерный. «Рубежи». Саратовское об­ластное издательство, 1945, стр. 42.

Вероника Тушнова, Первая книга. «Молодая гвардия». 1945.