Литературный дневник

Испытание миром детально разработанных, индивидуализиро­ванных характеров. Нельзя не указать и на пестроту стиля, недостаточную художест­венную цельность, -- как будто автор прю-ную бует разные художественные почерки. Но есть в пьесе верное чувство времени, воздух нашей эпохи, героический воз­дух борьбы и мужества, есть ощущение широты, сложности, острого драматизма политической жизни современного мира. Герои пьесы, советские люди и передо­вые чешские патриоты, не «устали» от борь­бы с фашизмом, от ожесточения борьбы. Они хорошо знают всю дьявольскую изво­ротливость и цинизм черных сил, поддер­живающих фашизм во всем мире, и очень далеки от слащавых иллюзий, успокоитель­ных идиллий Они знают, что ненависть к фашизму и реакции священна, потому что она представляет собою оборотную сторому любви к человечеству, Не умея ненавидеть, нельзя и любить! - учил великий гуманист нашей эпохи Горький. Эта истина вошла в плоть и кровь всех подлинных гуманистов во всех странах мира. Война научила их многому. И они хорошо знают, что «испы­тание миром» - это прежде всего умение последовательно, мужественно, стойко бороться со всеми, кто стремится взорвать мир. не или Нюрнберге, но практически, пов­седневно нам и не вызвать в себе тогдаш­нее, такое же чувство, да в нем и нет сел­Кстати, это удачное выражение - «ис­пытание миром» - принадлежит поэтессе Ольге Берггольц. Так называется ее статья, напечатанная в «Литературной газете» (№ 47). К сожалению, приходится сказать, что, кроме названия, никаких других удач в статье почти не наблюдается. Странное впечатление производит эта статья… Автор утверждает, что, дескать, в наши дни, в дни мира, то «чувство мщения, без которого невозможно было ни воевать, ни победить, на сегодня отработало, отполыха­ло, вернее, отлилось в другие формы, транс­формировалось­Мы можем только вспом­нить о том великом гневе, который владел нами непрестанно четыре года, вспомнить и взволноваться этим воспоминанием. Это чувство может по-новому вспыхнуть (?) в нас, когда мы читаем о процессе в Бельзе­час первоочередной нужды, как то было в дни войны. Но, например, великое чувство локтя, взаимопомощи, весь связанный с по­нятием людского братства комплекс чувств, столь обогатившийся за время вой­ны, он принадлежит к чувствам стойким и непреходящим, практически неюбходимым людям сейчас, в дни возрождения мира. Поэтому произведения о войне, проникну­тые этими чувствами, болнуют нас непос­редственно и прежде всего». По мнению Ольги Берггольц, чувство гне­ва, владевшее нами в дни войны, являет­ся чувством нестойким и преходящим, в отличие от «братской любви». Поэтесса совсем забыла бы о том гневе, который владел ею в годы войны, если бы такие события, как процессы в Бельзене и Нюрн­берге, не «напоминали» ей время от време­ни об этом. Чувство гнева только «вспыхи­вает» в душе поэтессы, - поэтому оно и кажется ей нестойким. O. Берггольц спутала, отождествила чув­ство мщения с чувством гнева против фа­шизма. Мы очень хорошо знаем, что чувство ме­сти, как и чувство возмездия за обиды, - плохие советники в политике, как и в от­ношениях между народами. Но разве от­сюда следует, что тот гнев против фашизма, который вдохновлял свободолюбивые наро­ды во время войны, отошел в наши дни в область воспоминаний, «отработал», «отпо­лыхал»? Если и изменился этот гнев, то лишь в том смысле, что он стал еще более зрелым. Он хорошо знает точку при­цела, он многим обогатился за годы войны и за месяцы мира, - этот священ­ный гнев против истребителей жизни на земле. Кто не знает теперь, что не будь Мюнхена, не было бы печей и костров, пож­равших миллионы людей! Кто не понимает в наши дни, что палачи, сидящие на скамье подсудимых в Нюриберге, не смогли бы творить свои преступления без подддержки С. И. сон МAKAРA

B. ЕРМИЛОв

светлыми волнами заливающая улицы пре­красного города, триумфальная встреча ос­вободителей--воинов Красной Армии, все­общее восхищение и преклонение перед ге­Освобожденная золотая Прага, очищен­ная от гитлеровских мерзавцев, радость, роическим обликом советского человека, друга и защитника всех славянских, всех свободолюбивых народов, самозабвенное веселье карнавала, национальные костюмы, цветы, сверкающие глаза девушек. В этой атмосфере праздничного счастья, «под каштанами Праги», растаяла душа почтенного доктора медицины, профессора Прохазки, одного из героев новой пьесы Константина Симонова «Под каштанами Праги», поставленной на сцене Театра имени Ленинского комсомола. Она, эта душа, «устала» от шести лет кровавого террора, от ожесточения, от кар­тин зла, внесенного в мир чудовищем фа­шизма. И взгляд доктора Прохазки с на­деждой и благодарностью устремляется к картинам добра и мира. Впервые за шесть лет старый доктор под­выпил вместе со своим единственным дру­гом, товарищем юности, паном Грубеком, и ему хочется всех простить, всех обнять в этот сияющий день. Доктор Прохазка искренно любит свою родину, он - честный и нетрусливый чело­век. В те времена, когда до исхода борьбы было еще очень далеко, он укрыл в своем доме советского парашютиста, оказавшего­ся теперь полковником авиадесантных войск Петровым. Старший сын профеосора Стефан сражался бок о бок с Красной Ар­мией против фашистов в рядах чехословац­кого корпуса, младший сын Людвиг смелый семнадцатилетний юноша, предан­ный родине и свободе, Дочь профессора, пани Божена, просидела два года в концла­гере за «оскорбление» гитлеровского про­хвоста. Она бежит из лагеря вместе с рус­ской девушкой Машей, радисткой, сержан­том Красной Армии, инициатором побега. Профессор Прохазка скрывает в своем до­ме советскую комсомолку. Да, он не боится укрывать в своем доме разных людей! Скрывается у него и извест­ный чешский поэт, пан Богуслав Тихий, участник боев в Испании, убивший госта­повца, который пришел арестовать его. Не боится профессор укрывать у себя и друга своей юности, пана Грубека. О пане Грубеке он знает то, что Грубек сам рассказывает о себе: Грубек - че­ловек «крайне правых убеждений», но он «честный чех», не сотрудничавший с немцами. И вот он вынужден прятаться от немцев. После освобождения Праги Крас­ной Армией он, как оказывается, вновь принужден скрываться: теперь уже от «левых партий». Хотя, дескать, он и не сотрудничал с гитлеровцами, все же его «противники из левых партий», как он по­лагает, не преминут «свести с ним счеты». Полковник Петров не верит Грубеку. И его недоверие оправдывается. Верный товарищ Богуслава Тихого по боям в Испании, черногорец, недавний узник гитлеровских лагерей, лишенный зрения фашистскими палачами, заходит в дом доктора Прохазки. Он возвращается в свою Черногорию и решил по дороге про­ведать поэта, Его знакомят с обитателями профессорского дома. Голос пана Грубека показался ему знакомым. И, мучительно на­прягая память, он вспомнил, что этот голос принадлежал Гофману, фашистскому над­смотрщику, главному инженеру завода в Моравской Остраве, завода, на котором сотни невольников разных наций работали на немецких рабовладельцев. У пана Грубека есть, оказывается, вторая фамилия. Он - сын судетской немки и чеха, но важно не это: важно то, что Гру­бек - фашист, а «чешские фашисты ничем не лучше немецких», как замечает полков­ник Петров. Младший сын доктора Прохазки Люд­виг, солдат Национальной гвардии, должен вместе с товарищами арестовать пана Гру­бека. Он скрывается за дверью в комнате, занимаемой Грубеком. Но матерый фашист­ский зверь сразу разобрался в происходя­щем. До зрителя доносится подозрительный шум из комнаты Грубека, после чего сам Грубек, крадучись, выходит из двери. Он хо­чет бежать. Но все выходы закрыты для него. Он арестован. Ему удается незаметно проглотить яд. А доктор Прохазка рыдает над трупом своего младшего сына, убитого Грубеком. Да, прав советский офицер Петров, когда он говорит, что закончилась открытая вой­на. Фашизм разгромлен в открытом бою, но не добит. Фашисты убивают из-за угла, они надевают разные маски, в том числе и маски «друзей юности». Доктор Прохазка на своем опыте убедился в том, что за «усталость» души, размягчение, беспечную доверчивость приходится платить слишком дорогой ценой. Помимо этой главной сюжетной линии, в пьесе К. Симонова есть и другие мотивы. Но мы хотим подчеркнуть главное. Мы отнюдь не закрываем глаза на худо­жественные слабости пьесы. К их числу от­носится схематизм в обрисовке и расстанов­ке фигур, каждая из которых как бы «иллюстрирует» ту или иную политическую группировку. Перед нами скорее пьеса дра­матических положений, чем пьеса глубоко и

обсроне! тех респектабельных господ, «космополи­тов» из банков и синдикатов, которые ре­шились бросить в лицо человечества чум­крысу фашиэма. Кто не видит, как уси­лилась в наши дни изуверская злоба мировой реакции, лишившейся своего главного козы­ря -- гитлеризма, вынужденной перейти к Враги человечества хотели бы зачеркнуть все усилия и жертвы народов, прине­сенные в борьбе против фашизма, -- зачеркнуть, чтобы разжечь новую, еще более опустошительную войну. Но пе­пел сожженных фашистами людей стучит в сердце народов, - и это вовсе не только «воспоминание» о гневе: нет, это тот же самый яростный, непримиримый, полыхаю­щий гнев, который владел бойцами! И до тех пор не «отработает», не отполыхает очистительный гнев, пока не будут уничто­жены все влияния, все мерзкие следы фа­шизма на земле. ° Странно встретить в статье Ольги Берг­гольц и такие мысли: «Душа чело­веческая устала от того, что ей пришлось пропустить сквозь себя такое продолжи­тельное и огромное ожесточение, пришлось созерцать такое чудовищное количество разнообразного, бессмысленного зла, вне­сенного в мир фашистами; взгляд ее с жад­ностью, надеждой и благодарностью устре­мится к картинам добра, счастья и благо­родства». Ольга Берггольц отделяет ненависть и гнев от любви и добра, она относит чувст­во гнева к сфере «воспоминаний», а не жи­вых, сегодняшних, непосредственных чувств. Ей кажется. что можно намечать зада­чи искусства в дни мира, ни слова не гово­ря о сегодняшнем, реальном чувстве нена­висти к реальному злу на земле. И при этом она обвиняет кого-то в «пасторальности». В этом грехе, по ее мнению, повинны те авторы, которые «пишут о сегодняшнем дне, о мире без мысли, о дне вчерашнем». Опять-таки дело сводится у Ольги Берг­гольц лишь к воспоминаниям о «вчерашнем дне»! Нет, суть не в воспоминаниях. Суть в том, что нельзя писать ни о дне сегод­няшнем, ни с дне вчерешнем без сегодняш­него гнева против истребителей человечест­ва. Без этого, действительно, можно изго­товлять только пасторали или сентимен­тальные проповеди о «людском братстве», в духе армии спасения или каких-нибудь дам-патронесс, Статья О. Берггольц и яв­ляется «критической пасторалью», употреб­ляя другое удачное выражение поэтессы. Плохо звучат рассуждения об «усталости души». Да, много пришлось выстрадать ду­ше человеческой в нашу эпоху - так мно­го, что все слова наши нищенски бедны для того, чтобы выразить это. И все же, может «устать» душа доктора Прохаз­ки, - но душа, но совесть человечества не знает усталости. И разве не счастлива, не горда она тем, что вчерашние «сверхчело­веки» дрожат сегодня мелкой дрожью пой­манных бандитов перед расплатой? Разве не веселит богатырскую душу человечест­ва то самое, от чего беснуется весь лагерь врагов: победа демократии, ослабление по­зиций реакции во всем мире! Это сознание наполняет сердца всех честных людей во всех странах радостной уверенностью в том, что фашизм будет добит, раздавлен, стерт с лица земли, победа демократии будет по­настоящему закреплена, провокаторам войны не удастся разорвать дружбу и един­ство народов, и человечество выдержит серьезное испытание миром. Борьба за мир является и задачей совет­ского искусства. Оно выдержало испыта­ние войной. Ольге Берггольц известно это: она сама принадлежит к числу художников, достойно выдержавших испытание грозных лет. Верное чувство эпохи, преданность делу демократии, дружбы и свободы всех народов, страстный пафос мирного созида­тельного труда, - эти свойства, отличаю­щие искусство советской страны, помогут ему выдержать и испытание миром. сти. В дни войны мы не утеряли нашей любви. В дни мира мы не утеряем нашей ненави­Этого требует от тас наша совесть, наша великая любовь к человечеству.

«Пиковой даме» А. Пушкина. (Детгиз)-

Иллюстрации художника А. Кравченко к 



Серей МАРКОВ НЕОБ ЯТНЫЙ ПРОСТОР …В Архангельске есть один старый та­лантливый поэт. Он был солдатом двух войн и прошел мир по боевым дорогам от Месопотамии до Норвегии. И вот, - российской армии солдат - Стою на берегах твоих, Евфрат -- писал он несколько лет назад. Теперь он вернулся с берегов норвежских фиордов. Я развертываю «Правду Севера», раскрываю альманах «Север» н… не нахожу новых сти­хов поэта-солдата о Норвегии, Они не мог­ли быть не написаны… Из Архангельска, Мурманска, Петрозаводска нам дано ви­деть синеву норвежских заливов, граниты Финляндии, белые ночи Скандинавии. и Историческое прошлое русского Севера велико. Мне не так давно довелось про­честь два замечательных исследования о ранних связях осверной России с Европой Одно из них посвящено истории посольства Александра Невского в Норвегию, другое повествует о посещении Архангельска пос­лом Оливера Кромвеля, Обе эти большие, увлекательные по содержанию статьи напе­чатаны в научных изданиях. Это естествен­но, но подобные исторические очерки мне хотелось бы видеть и в наших художест­венных журналах, и в областных альмана­хах. Я хотел бы прочесть, наряду с произ­ведениями художественными, очерки по ис­тории древней русской Печенги, новые ма­териалы о знаменитых «грумантланах», э старинных дальних морских походах ар­хангелогородцев, современных, со­вершенных во время Отечественной войны плаваньях из Архангельска в Европу, Азию Америку. Какая широта, какой простор! Налево­Баренцово море, направо-- море Беринга. От Мурманска до Аляски-сквозь Ледовитый океан -- плавают советские корабли. Архангельск­важнейшее звено цепи, протянувшейся на восток вдоль верной Азии. Так почему же так мало пишем об Архангельске, так нелюбопытны к его прошлому и настоящему? Областные альманахи и сборники подчас страдают близорукостью, они нелюбозна­тельны, и в большинстве случаев их круго­зор совпадает с чисто административными в Се­мы границами. Лишь иногда В. Костылеву в «Волжском Альманахе» удается увидеть и «Студеное море» и «Город Антроп» и «От­ланское море»- когда он пишет о первых морских дерзаниях Ивана Грозного, «Си­бирские огни» печатают очерки о русских людях на Тихом океане, о скитаниях А. Че­хова по Сахалину. В альманахе «Кубань» мы находим очерк А. Степанова о Порт-Арту­ре; писатель рассказывает, как создавалаеь его книга о русской твердыне на Желтом море. В альманахе «Енисей» радует поэма Игн. Рождественского «Верность русскому флагу», посвященная северному мореходу коду Прончищеву. Это­уже законный и неиз­бежный выход в полярные страны, ибо устье Енисея издревле манило к себе рус­ских мореплавателей. Но из Красноярска можно увидеть и енисейский юг, жизнь удивительной соседней страны­Танну-Ту­вы и ее народов, о которых мы читали, по­бе русского и тувинского народов, почаще давали бы образцы тувинского народного творчества. Нам Нам придется пропутешествовать по кар­те нашей великой страны. Вот Прибалтика… Рига, Таллин, Вильнюс, Каунас, Тарту пред­ставляют богатейший материал для худо­жественных и научных произведений по истории древней Европы. Здесь открыва­ются и для поэта и для исследователя глу­бины праславянского мира, Анты, венеты, прибалтийские славяне жили издревле в стране янтаря к востоку от Вислы, где шу­мело Венедское море. Города и веси славян лежали от Прибалтики до Подолии и Волы­ни, от теперешней Восточной Пруссии до Дышащего моря --- Ядрана, от Дуная до диких лесов Баварии. От гнева и отваги древних славян дро­жали стены Гамбурга, в Х веке перед ними на коленях стояли немецкие князья! Это ли то ли не тема для произведений? Открыто огром­ное «балтийское окно», и в нем видны синее море и корабли, плывущие в будущее через «Отланское море»…  затерявшийся среди костромских лесов посад Парфеньев дал России С. Максимо­ва - редкого знатока жизни русского на­рода. Как много увлекательного таит исто­рия краев и областей и какой благодарной может быть работа писателя. 21 Акад. И. Крачковский пишет, что араб­ский мир хорошо знает Чехова. Особенно ценят Чехова арабы Сирии и Палестины. Одесса --- одно из наших «окон» на Во­сток. Отсюда идут корабли к берегам Ара­вии, к Адену и дальше - в моря, туда, где светит Южный Крест. …Мы знаем, что еще при Алексее Ми­хайловиче, накануне петровской зари, Русь хотела начать торговлю и культурные свя­зи с Эфиопией, именно - с портами буду­щей Эритреи. Нам есть что вспомнить, Не­мало замечательных русских людей побы­в вало на Черном материке. Героические по­ходы Ав. Норова в Египет и Нубию, стран­ствия Егора Ковалевского, скитания Н. Миклухи-Маклая по пескам Аравии и абис­синскому поморью, путешествия А. Ели­сеева, Л. Артамонова, А. Булатовича по просторам эфиопских стран… Все эти люди оставили после себя хорошие книги, и о них надо вспомнить. Егор Ковалевский, равный Стэнли, сын русского народа, нес нашу ве­ликую культуру, наше слово в дикие стра­ны Африки. Я боюсь наскучить «географией». Но на­до также пожелать, чтобы появились новые интересные книги о прошлом и настоящем нашего юга. Советский народ-победитель, многообра­зне и богатства нашей страны, славное ее прошлое, великое будущее - основные темы современной литературы, где бы, в ка­ком месте нашей обширной страны ни изда­вались книги. Наши убеждения о братстве народов, счастливом будущем мира должны быть подкреплены художественно убедительной историей того, как складывались подлинно еловеческие отношения. В. Арсеньев соз­трогательный образ Дэрсу-Узала, дал мудрого и простодушного «дикаря», Миклу­хо-Маклай всей своей жизнью доказал, что белый, в частности русский, человек может быть другом чернокожих. Таких людей на­до возвеличить, как нужно, в свою очередь, рассказать о великих и замечательных чер­ных, желтых и краснокожих людях, приоб­щившихся к мировой культуре. В нашей стране жили и творили казахи Абай, Чокан Валиханов, буряты Дорджн Банзаров и С. Пирожков, коми И. Куратов, якут А. Кулаковский, осетин К. Хетагуров. Каждый народ, как бы он ни был мал, имеет своих великих людей. Об этом не на­до никогда забывать… Пусть люди знают друг о друге… И мы должны писать о них книги волнующие, значительные. Литература и наука всегда были тесно слиты между собой: великий Пушкин был историком, а гениальный географ Пржеваль­ский - прекрасным писателем. Наша лите­ратура сейчас, как никогда, должна доро­жить своей связью с передовой наукой по-настоящему делать ее достоянием нарэ­да. Надо суметь найти ученых-писателей, а таких у нас много. Надо дружить с крае­ведами, работниками музеев и архивов, то­пографами, моряками и воздушными пило­тами.



Перенесемся на Дальний Восток. В Ха­баровске и Владивостоке издаются местные альманахи, есть Дальневосточное издатель­о и ство и прекрасная газета «Тихоокеанская звезда». В альманахе «На рубеже» я нахожу дельный очерк М. Штейна о Н. Муравьеве­Амурском­Нужно и важно нам писать о Ха­барове, Невельском, Бошняке и других от­крывателях на Тихом океане. Но гряда ту­манных Курильских островов и Сахалин­не граница для русской трудолюбивой меч­ты. Владивосток - окно в Тихожеанский  мир. Из него одинаково виден свет Поляр­ной Звезды и Южного Креста. Разве о со­временной жизни нашего Дальнего Востока, его славной истории не хотят знать наши зарубежные читатели? Для пытливого пи­сателя Дальний Восток представляет оби­лне интересных и свежих тем. Нам нужны произведения о жизни стран Тихого океана - в самом широком смысле этого слова, его народов, путевые записки, история слав­ных русских исследований в землях Тихо­го океана, описание подвигов русского и веттого ор Этоелочатый край работы для поэта, беллетриста, историка и географа. Вот поэтому и радует, когда в од­ной из книг владивостокского альманаха, наряду с беллетристикой и стихами, можно прочесть, например, заметку об архиве ве­ликого следопыта Дальнего Востока ＿ В. Арсеньева. Литераторы не могут проходить равно­душно мимо таких богатств, как архивы замечательных исследователей и знатоков края и стран. Почему, например, не изучен еще архив Чокана Валиханова? Несомненно, это расширило бы границы наших познаний стран Центральной Азии. Много дал бы пи­сателям и исследователям архив капитана И. Ануфриева, этого Арсеньева полярных стран, прекрасного писателя-географа, че­ловека легендарной жизни. Красноярский альманах «Енисей» опубликовал недавно сибирские письма декабриста И. Пущина с вводной статьей А. Клибанова. Это­хо­роший для нас пример. В Пензе издатель­ство газеты «Сталинское знамя» любовно и упорно издает книги о своих знаменитых земляках. При этом авторы книг разыски-



ТУРГЕНЕВ

БЕЖИН луг

жалуй, только у М. Кастрена да у Феликса вают новые материалы в местных архивах. Кона­Было бы хорошо, если бы мы, писате­ли, заинтересовались и написали бы о рус­ских исследователях в Танну-Туве, о друж­Из тамбовских лесов вышел грозный вла­ститель морей - Федор Ушаков, Смоленск дал Н. Пржевальского и П. Козлова, из Твери в Индию пошел Афанасий Никитин,

писатель». Обложки новых книг: В. Короленко «Сон Макара» (художник Н. Мухин) и И. Тургенев «Бежин луг» » (художник Д. Митрохин) - обе книги готовятся Гослитиздатом к выпуску 1946 г.: М. Ауэзов «Абай» (художник Г. Фишер) - выходит в издательстве «Советский костров» - это родимые пятна на лице казахской земли. Когда целое необятно, охватить его может только тот, кто помнит мудрое пра­вило: pars pro toto­часть вместо целого. Михайлов знает это правило и умеет им пользоваться. В подлинно научно-художественном про­изведении трудно отделить науку от лите­ратуры, провести черту между ними. Каждому из нас приходилось читать кни­ги, в которых география была сама по се­бе, а беллетристика - сама по себе, За тремя страницами приключений следовало, пять страниц описаний. Вы легко могли при чтении опустить географию и ограни­читься беллетристикой. В книгах Михайлова наука и литература составляют орпаническое единство. Он видит то, чего не увидишь простым глазом. Сколько раз художники изображали кав­казские горы и реки, Можно было бы по­думать, что все краски исчерпаны, палит­ра пуста. Но вот приходит художник, вооружен­ный наукой. Он по-новому смотрит на мир. Он видит две реки: Рион и Куру. Эти реки начинаются рядом. Но живут они по-разно­му. Рион не пускают на поля. Его держат. как в клетке, между двумя высокими зем­ляными валами. А Куру насильно гонят на поля, чтобы она их орошала. Почему? вы-Потому, что Рион живет по эту сторону перегородки, во влажном мире Атлантики, там, где избыток влаги. А Кура живет по дру ую сторону, там, где влаги нехватает. Так художник, вооруженный наукой, ви­дит в природе повсюду не только загад­ки но и разгадки, Он понимает пейзаж. Для Михайлова вся природа - живая книга. Он умеет ее читать. Для него каж­дое дерево, каждый зверь в лесу - слово в книге, И он видит, как эти слова соеди­нены в фразы, в связный рассказ. Живая книга страны не остается неиз­менной, Рука истории переставляет слова, переписывает наново целые фразы и главы. Говорят: «Из песни слова не выкинешь». А уж если выкидываешь, надо переделы. вать всю песню. Так и с природой, Говоря о ее перестройке, надо помнить, что при­рода … великое целое. Михайлов умеет видеть это целое. Я приведу пример из книги «Лицо страны меняется». На Кавказе нет белки. В Сибири не уви­дишь зайца-русака. Нужна наблюдательность, чтобы это за­метить. Но Михайлов не довольствуется одним только наблюдением. Он хочет все об яснить, все понять,

 Станиславский, статистика добычи руд и Чайковский. Как могло все это уместиться в одной книжке? И чем это связано? Это связано драматическим сюжетом, Первая глава на­зывается «Набат». Страна в опасности. И это сразу мобилизует в книге все факты истории, географии, культуры, статистики, Все оказывается оружнем: и молиблен, н марганец, и «Евгений Онегин», и геометрия Лобачевского. Все служит одной цели: на­помнить о прежних подвигах, об энергии, о доблести, о достоинстве, обо всем, чему угрожает враг, Главы книги так и называ­ктся: «Набат», «Страна», «Доблесть», «Энер­гия», «Мысль и талант», «Достоинство». Во второй главе Михайлов говорит о стране, о ее природе, о сокровищах ее недр. Как было бы скучно, если бы он просто перечислял химические элементы, которые хранятся в нашей земле. Но эти элементы Оглянуться на прошлое, чтобы найти в нем источник силы и веры в победу, … это была потребность, которую ощущал тогда не один Михайлоб, а весь народ. Для Михайлова это было не только пси­хологической потребностью. Для него это боевой, оперативной задачей. Надо было показать мощь страны и мощь народа. Задача была необятная. Но писатель знал, как надо смотреть и где надо стать, чтобы увидеть главное. Смотреть надо бы­ло не простым, а вооруженным глазом гео­графа надо было в Москве, в той точке, откуда расходятся пути во все стороны, продолжая москов­ские улицы.

в Почему на Кавказе нет белки? Ведь, ка­залось бы, там для нее накрытый стол: пихтовые леса. Белку не пустили на Кавказ степи. Ведь она не по земле путешествует, а по возду­ху, с ветки на ветку. А почему нет в Сибири зайца-русака?было Потому что лесной Урал преградил зай­цу путь в сибирские степи. В поле снег плотный, его метут и уминают метели.А лесу метелям нет ходу, снег там пуши­стый, рыхлый. В лесном рыхлом снегу вяз­нут узкие лапки зайца-русака. Заяц мог бы перебраться в Сибирь ле­том, но летом он занят воспитанием зайчат. Я попробовал пересказать вам своими словаму маленькую сказочку о том, поче­му в Сибири нет зайца, а на Кавказе белки. И вот в этой сказке, в этой песне хотят не выкинуть, а переставить несколько слов, Зайца хотят перенести в Сибирь, белку­на Кавказ. Но на Кавказе в лесах - куница. А ку­ница -- злейший враг белки. Чтобы куни­ца не села белку, надо вместе с белкой переселить на Кавказ из Сибири сеностав­ку. Сеноставка, к слову сказать, это зве­рек поменьше крысы. Он называется так по­тому, что запасает на зиму стожки сена у входа в норку. Так вот, если переселить сеноставку на Кавказ, куница будет на нее охотиться и оставит белку в покое. Это только одна деталь в огромной кар­тине перестройки, которую рисует Михай­лов в своей книге «Лицо страны меняется», Он показывает, кок люди, вооруженные знаниями, не только читают, но и исправ­ляют по-своему книгу природы. Так опыт ученого, умеющего видеть внутреннюю связь вещей, помогает писа­телю решать трудную задачу о соотноше­нии и связи маленьких деталей и необ ят­ного целого. И каждый такой пример учит нас видеть природу по-новому, ощушать мир, как жи­вое, меняющееся целое. он снова хочет рассказать о ней. С таким опытом и с такими знаниями Михайлов берется в дни войны за «Повесть о России». Он не раз писал о своей стране. И вот Он не раз писал о том, как труд совет­ского народа изменяет карту страны. И вот он пишет: «Мы с блением сердца смотрим на карту своей родины: с запада надви­гается страшная мгла и закрывает ее». В минуту смертельной опасности человек оглядывается назад, на прожитую жизнь. «Русский человек оглянулся назад. Кто мы такие? Что мы сделали в мире».

М. ИЛЬИН

ОБРАЗ СТРАНЫ   Сколько раз изображали русские писа­тели природу своей родины, особенно среднерусскую природу. Есть среднерусский пейзаж и у Михай­лов лова. Но у него это только маленькая де­таль в огромной картине. Вы видите на одном краю привычные вам белые березки, следы зайца-русака на сне­гу. А на другом краю картины на берегах Амура - уже не белые, а черные березки мура зайлы и не волки, а тиг­о новому воспринимаете привычный пейзаж, когда он оказывается только деталью огромной картины. Звуча­ние слова зависит от контекста: белая бе­реза иначе выглядит, когда вы видите ее рядом с черной березой. Я впервые увидел подпись «Н. Михай­лов» в горьковском альманахе «Год XIX» Произведение, под которым стояла эта под­пись, было посвящено географии, а называ­лось «Почерк истории». И тут не было противоречия. География, о которой Михайлов расска­зывает и в этой и в других своих вещах, это география в действии, во времени. Ми­хайлов показывает, как история творит ге­ографию. Он изображает не застывший, неподвижный облик нашей страны, а ее жи­вое, меняющееся лицо. Когда речь идет о научном труде. каж­дый вправе спросить: что нового вносит этот труд в науку? Я думаю, что такой же критерий надо применять и в оценке художественного про­изведения, Если оно не вносит в литера­туру нового, если оно только повторяет старые образцы, оно не заслуживает вни­мания. Говоря о Михайлове, я хотел бы прежде всего показать то новое, что он внес в художественную литературу. Новизна пейзажа у Михайлова прежде всего - в широте охвата. На его картине горизонт опоясывает шестую часть суши. В этом и увлекательность и трудность за­дачи, стоящей перед художником. Гут сразу возникает несколько, казалось бы неразрешимых, вопросов. 2 Литературная газета N 51 И в то же время он видит мельчайшие детали. Эти детали так выбраны, что они не заслоняют целого, а, наоборот, отража­ют его, как капля отражает небо. Где стать художнику, откуда посмот­реть на страну? Как об ять необ ятное? Если забыть о деталях, если смотреть в телескоп, пропадут те живые подробности, без которых нет искусства. Получится схема. Если изображать все подробности, если смотреть в микроскоп, из-за деталей не видно будет целого. Как Михайлов решает эту, казалось бы неразрешимую, задачу? Он смотрит и в телескоп и в микроскоп. Он видит всю страну в целом, как мы ви­дим диск луны на небе: «Велик плыру­ший по небу диск луны, но у него площадь меньше, чем у нашей страны» («Повесть о России») * Диск луны для Михайлова - - это мас­штабная линейка, которою он измеряет страну. «На Охотском побережье лиственница за сотню лет едва достигает толщины руки ребенка А в Абхазии молодой бамбук тягивается в сутки на полметра…». «В замкнутых долинах Забайкалья по­долгу стоит полное безветрие. А на Пами­ре ветер дыры просверливает в скалах…». Михайлов находит одну деталь в Абха­зни или на Памире, другую в Забайкалье или на побережье Охотского моря. Он ста­вит их рядом, и две маленькие детали своим контрастом дают представление об огромности целого. Деталей бесконечно много, Но Михайлов отбирает те, которые ему нужны. Что бы он ни изображал … сибирскую тайгу или среднеазиатский оазис, он отбирает толь­ко «особые приметы», по которым уже не­трудно узнать лицо области или респуб­лики.

Михайлов пишет и от своего лица и от собирательного русского человека, русского народа. Но собирательный человек - народ - видит не так, как видит отдельный чело­век. У народа --

планетарное зрение. Он сразу охватывает взглядом и тысячи лет и в книге Михайлова выходят из-под земли, тысячи километров. И в то же время он ви­дит подробности, он видит не тольке дале­кое, но и близкое. Михайлову умение смотреть но и микроско­Вот тут-то и пригодилось умение отбирать детали, не только телескопически, пически. вырываются из клсток таблицы Менделее­бой. бою». «46 элементов участвуют в воздушном Этот факт сам по себе поразителен. Но он бьет особенно метко, потому что бьет по цели. Целеустремленность -- вот что в «Пове сти о России» приводит в движение ог­ромное число самых разнообразных фактов вперед поток. и превращает их в единый, стремящийся И вот перед нами книга, которая не поч хожа на то, что обычно принято называть художественным произведением. Здесь сделана смелая попытка дать пей­заж нового типа … пейзаж, охватывающий пространство в 22 миллиона квадратных ки­лометров. Здесь сделана попытка ствие на протяжениинуть главную роль не отдельному человеку, двухсотмиллионному народу. Построить такую книгу … нелегкая зач дача. Я не знаю человека, который был бы способен сделать это без срывов, чтобы все главы были на одной высоте. Есть срывы и в этой книге. В исторических главах ощущается кое­где конспективность, схематичность, с ко­торыми приходилось сталкиваться иногда и в прежних работах Михайлова. Но это - почетные рубцы от ран, следы труднейшей борьбы с необятностью мате риала. Пусть в этой борьбе Михайлову приходилось и целом - на своем географическом участке научно-ху­дожественного фронта он продвинулся вперед и занял новые высоты.

Когда он гоборит, что московские улицы пролегли там, где возница прокладывал колею и пешеход протаптывал тропинку,- это сразу дает представление о том, как росла Москва, органически, стихийно пов­торяя рисунок могучего дерева: кольца и радиусы. Я хочу только поделиться удивлением перед смелостью с которой Михайлов взял­на сопьяненные победой и добычей ландс­кнежты пускали в ход вместо пуль зерна жемчуга», эта маленькая деталь заменяет длинный рассказ о грабежах и буйстве #ноземных захватчиков. Он и в истории стремится подмечать са­мое характерное, заменять частью целое. Когда он пишет, что в Москве 1612 го­Михайлов рассказывает, как история соз­давала страну, как она «ковала русский характер». Я не хочу пересказывать своими словами содержание глав этой книги. ся за решение, казалось бы неразрешимой, задачи. В небольшой книжке, на протяженни 200 страниц он задумал рассказать обо всем: о географии и об истории нашей страны, о науке, о В его книге - страна Урарту и битва и Никитин Афанасий под Сталинградом,

«Однообразная равнина с буграми жел­тых холмов, пыльный запах полыни, чер­ные круги от кочевых костров, монотонный звон цикад…». Кто из побывавших в Казах­стане не узнает по этим приметам казах­скую степь? «Черные круги от кочевых «The Russian story «Повесть о России»,

Нью-йорк. 1945. «The Russian glory». Лондон. 1945. «La Fuerza de Rusia», Москва, 1945 и др.