К.

ЗЕЛИНСКИЙ

Два

ВЕЛИКОДУШИЕ

очерка



истории

И. ГРИНБЕРГ

НЕПРИМИРИМОСТЬ причиной которой являются Дарвин и ето книга. Маркс лучше понимал Дарвина, не­жели сам даунский отшельник­Все тот же наивный Броди-Инес, говоря о том, что весь мир разделялся на два ла­геря - дарвинисты и антидарвинисты, ко­торые ведут настоящую войну, замечает: «Мистер Дарвин ведет ее (то-есть войну. И. Г.) необыкновенно великодушно. Возьми­те эту историю с Уоллесом». Однако почтеннейший Броди-Инес не­много путает и упрощает по своему обык­новению. В самом деле, с Уоллесом, кото­рый, живя на Малайских островах, пришел к тем же выводам, что и автор «О проис­хождении видов», Дарвин поступил чрезвычайно великодушно и благородно, передав его статью, одновременно со своей, Линнеевскому обществу в Лондоне. Точно так же Дарвин ведет «великодушную вой­ну» и с знаменитым геологом Лайелем. Ра­бота этого последнего «Основы геологии» в свое время дала очень многое молодому натуралисту. Но впоследствии Лайелю пришлось переучиваться по книге своего младшего товарища, и он это делал без особого удовольствия. Вот почему Дарвин и говорит ему: «Мы с вами такие разные люди, что мне сейчас вдруг показалось что вы и есть тот главный противник, ко­торого мне хочется победить». Действи­тельно, Дарвину решительно чужды мел­кое самолюбие и эгоизм, он живет и рабо­тает только во имя науки, только ради до­стижения истины. Он «великодушно» побеждает своих антагонистов типа Лайеля, заставляя их отречься от заблуждений. Но называя Лайеля своим «главным про­тивником», Дарвин совершает тv же ошиб­ку, что и Броди-Инес. Нет, главные враги дарвинского учения - это отнюдь не до­бросовестные и честные, хотя бы и времен­но ошибающиеся люди науки. Хранители устоев эксплоататорского общества, мрако­бесы в шелковых мантиях, блюстители ин­теллектуального и нравственного «поряда ка», прямые потомки прелатов, сжигав­ших на кострах еретиков и вольнодумцев, усвоившие джентльменские манеры, но со­хранившие зоологическую ненависть ко всякому проявлению свободомыслия и де­мократизма, - вот настоящие враги Дар­вина и дарвинизма. С ними можно и нужно вести отнюдь не «великодушную», а кро­вавую и непримиримую войну. он Есть в «драматической повести» (так определил Рахманов жанр своей вещи) сце­на, которая, казалось бы, носит самый «нн­тимный» характер. Миссис Дарвин умоляет своего мужа не опорочивать «божественно­го» происхождения человека, Мягкий Дар­вин не хочет огорчить свою верную и лю­бящую подругу, Но в критическую мину­ту, когда нужно сказать «да» или «нет», твердо говорит: «Я, действительно, так думаю - человек развился из существовав­ших за много лет до него животных». И говорит он это так, что мы ясно понимаем­он не отрекся бы от своих научных убеж­дений ни при каких условиях. В этой твер­дости и принципиальности Дарвина намечен выход в мир, лежащий за границами Дауна. Рахманов не мог изменить фактов: главную тяжесть борьбы за торжество учения Дар­вина вынесли его последователи и продол­жатели. Драматургу пришлось искать средства и приемы, которые позволили бы выразить всю ожесточенность, весь накал большой «не великодушной» войны, разго­ревшейся вокруг учения Дарвина и растя­нувшейся на многие десятилетия. Удалось ли ему это в полной мере? Сцена диспута в Оксфордском университете, возникшего в связи с докладом Дрэпера между епис­копом Уилберфорсом и Томасом Гексли. имеет интерес, по преимуществу, докумен­тальный. В ней точно переданы и антинауч­ная дилетантская болтовня Унлберфорса и разящая ирония Гекели; она, эта сцена, написана умно, с тем тонким юмором, с той изобретательностью, которая позволяет Рахманову просто и увлекательно писать о сложных научных проблемах. И однако же этот словесный поединок не раскрывает всю напряженность столкновения между дарвинистами и антидарвинистами, все зна­чение великого открытия для настоящего и будущего человеческого общества. Подлинный просвет в будущее содер­жится в последней сцене пьесы. Дарвин здесь говорит о продолжающихся спорах вокруг его теории, о новых ее сторонниках и противниках, Но кажется, он уже отда­ляется от людей, он совсем готов слиться с природой. «Я теперь не боюсь смерти, говорит он. - Ведь борьба за истину не кончится с моей жизнью». И точно, на берегу моря, под шум надвигающегося при­лива, происходит первая беседа Дарвича с двадцатилетним русским студентом Кли­ментом Тимирязевым, переведшим «Проис­хождение видов» на русский язык. Так ветречаются герои двух пьес Рахманова.

И

туркменской   Желание зажечь воображение читателя может быть похвально, если автор не при­бегает к грубым приемам, особенно, если это не относится к работе научного, серь­езного характера. В книге Г. Веселкова «Очерки туркменской литературы», вышед­шей недавно в Ашхабаде, мы читаем: «…из репертуара туркменского национального театра нельзя исключить русской и запад­ноевропейской классики. Это два сосца ма­теринской груди». Или, рассказывая об «одном из лучших стихотворений всей советской поэзии мении»- «На берегу Аму-Дарьи» Сейта­кова, Г. Веселков следующим образом ком­ментирует содержание стихотворения: «Сладостны девичьи обятья, отрадно от­даться во власть всеуносящей реки, дорога сердцу благодатная сторона, но поэт ска­зал: «прощай, моя роза, прощай!» Приводя эти цитаты, мы инсколько не хотим посмеяться над автором, столь до­верчиво усвоившим пылкие метафоры Во­стока. Мы просто хотим, приступая к раз­ору и оценке двух книжек по истории туркменской литературы, сразу отделить их друг от друга, указав, что одна из них оде­та в такое безвкусное словесное одеяние, что способна лишь оттолкнуть от себя читателя. В то же время мы хотим попытаться ра­эобрать книгу Г. Веселкова по существу, так же как и книгу П. Скосырева «Турк­менская литература», недавно вышедшую шую в Москве (иэд. «Советский писатель»). Известно, что Горький придавал весьма большое значение созданию историй нацио­нальных литератур и накануне сезда писа­телей обратился по этому вопросу со спе­циальным письмом к руководителям нацио­нальных союзов писателей. Однако дело создания таких историй литературы оказа лось более сложным, чем представлялось сначала. Не будем здесь касаться истории русской советской литературы. Это вопрос особый. Но надо заметить, что в республиках к за­даче создания подобной истории подошли более оперативно и сумели уже кое-что сделать. Так, институты литературы и язы­ка национальных Академий наук в Азер­байджане, в Казахстане, в Киргизии, в Ар­менни, на Украине и в других республиках уже выпустили (даже в годы Отечествен­ной войны) учебники и очерки по истории своих национальных литератур (включая и советский период) на родном языке­Мы не касаемся сейчас качества этих ра­бот. Здесь, видимо, не все обстоит благо­получно. Известны ошибки курса по исто­рии казахской литературы, вышедшего в Алма-Ата (на казахском языке). Но заслу­живает быть отмеченным самый факт, что те молодые кадры, которые выросли за по­следние годы в институтах литературы и языка в республиках, главным обектом своих работ избирают в первую историю своей национальной литературы или творчество отдельных крупнейших пи­сателей своего народа. Однако на русском языке мы пока почти явление двух книг о советской туркмен­ской литературе на русском языке привле­кает внимание, как почин в деле большого образовательного и политического значе­ния. Правда, обе работы не могут быть названы, строго говоря, научными. Это работы скорее журналистского, обзорного характера. К тому же они написаны авто­рами, не знающими туркменского языка. Но самый факт их появления говорит о том, что главнейшие произведения туркменской ли­тературы уже переведены на русский язык факт, в культурном отношении вырази­тельный) и тем самым доступны для рус­ского читателя и литературоведа Таким образом, на основании работ Г. Ве­селкова и П. Скосырева, мы вправе воста­вить некоторые вопросы, имеющие общее значение и для историй других националь­ных литератур. В предисловии к книге Г. Веселкова Бер­ды Кербабаев пишет: «Очерки туркменской литературы» представляют некоторый обзор основных исследовательских статей и ли­тературных материалов, вышедших на рус­ском языке. Задача «Очерков»-- дать об­щее представление о развитии и содержа­нии народного творчества и классической и современной туркменской литератубы. Не вдаваясь в критический разбор статей и ма­териалов по истории туркменской литера­туры, автор не избегал критики в разделах, посвященных современной литературе. Это тем более необходимо, что критических и исследовательских работ в этой области у нас почти нет».  В конце книги помещен библиографиче­ский указатель упомянутых Веселковым различных материалов по туркменской ли­тературе на русском языке. Этот указатель (довольно небольшой) все же представляет, пожалуй, главную ценность книги Г. Ве-

литературы по поводу текущих щает нам, что доктор будет действовать, жа. 

О чем идет речь в новой пьесе Леонида  Рахманова «Даунский отшельник»? О при­страстии к усоногим и чешуйчатокрылым, о расхождении признаков и о содействии земляных червей перегною почвы, о путе­шествии семян чертополоха и об издании научного труда, который имеет длинное и совсем не поэтическое название - «О происхождении видов путем естественного подбора или сохранении приспособленных рас в борьбе за существование». На чем же основан широкий литератур­ный и познавательный, отнюдь не «специаль ный» интерес вещи? Может быть, на уме. лом, ясном изложении сложных законов естествознания? Нет, «Даунский отшель ник», так же как и ранее написанная Рах. мановым «Беспокойная старость», никак не может быть отнесен к произведениям научно-популярным. Писатель не стремит­ся об яснить содержание научных работ Дарвина и Тимирязева, он поэтически рас­крывает их смысл, их сущность, их значе­ние для человечества. Есть два равноправ­ных метода введения науки в литературу＿ один основан на подчинении писательского слова задачам пересказа теорий и принци­пов, другой на образном воплощении темы научных исследований и открытий. Рахманов идет по второму пути. В фильме «Депутат Балтики» и пьесе «Беспокойная старость» кабинет профессо­ра Полежаева оказался вместилищем дра­матических и напряженных конфликтов. Тимирязев был подлинным воинствующим гуманистом, ученым-демократом, ученым­революционером. Он об явил открытую, непримиримую войну всем реакционерам от науки, всем обскурантам, прикрывающим своим академизмом ненависть к народу и к социализму. Но есть ли что-либо драматическое в облике Чарльза Дарвина. который не при­нимал никакого участия в политической борьбе? Рахманов верен фактам - он не изображает Дарвина активным обществен­ным деятелем. Добродушный и простоватый пастор Броди-Инес говорит о даунском от­шельнике: «Занятия мистера Дарвина столь мирны, я осмелюсь сказать, столь угодны богу… Голуби, растения, цветы - эти кроткие создания занимают все его по­мыслы». И Броди-Инес прав: именно таким кротким, окруженным белками и голубями, цветами и шмелями, проходит Дарвин по пьесе. Его не привлекает социальная борь­ба, он не хочет ни с кем воевать, не наме­ревается что-либо ниспровергать и разру­шать. И, однаг однако же, когда в конце первой картины жена Дарвина говорит ему: «У те­бя впереди еше много, много спокойных,  счастливых дней для твоих занятий», - чи­татель склонен усомниться в основатель­ности этого прорицания. И действительно, в следующих карти­нах научный труд Дарвина становится предметом жестоких и упорных столкнове­ний. Рахманов очень хорошо передал «мир­ную» атмосферу викторианской Англии. Изображая чужую страну и давно прошед­шие времена, писатель счастливо избежал дешевой стилизации и литературшины. Он не щеголяет знанием мелочей, его внима­ние обращено на душевный облик героев, и, создавая сложные и отчетливо выражен­ные характеры, он движет ими совершенно естественно и свободно. В этой удаче сказалась та черта русской литературы, ко­торую Достоевский когда-то назвал «все­мирной отзывчивостью» и которая получи­ла широкое и прочное развитие в советском искусстве. Суховатый и савкастический Лайель, честный и преданный друг Джозеф Гукер, блестящий, воинственный Гексли - вот ближайшее окружение Дарвина, люди, кото­рые позволяют герою пьесы всесторонне раскрыть свои качества. Но Рахманов от­нюдь не намерен придерживаться старого театрального правила, согласно которому короля игряет не сам король, а его окру­жаюшие. Лаунский отшельник - это образ законченный и определенный, обладающий самостоятельным бытием. В нем нет ничего анекдотического, не окружает его головы и невидимое сияние избранничества; Перед нами кобыкновенный гений», перед нами великий человек, и великое и человеческое в нем сочетаются естественно и органи­чески. Именно в этой двуупланности обряза Дар­вина, в прогрессивной силе дарвинизма, не замечаемой и не созчаваемой ее носите­лем, и заключен главный драматический нерв «Даунского отшельника», Друг вели кого естествоиспытателя ботаник Гукер говорит о свойственном Дарвину «свирёпом желании добиться истины». В этом-то «сви­репом» стремлении к правле и заключается опасность Дарвина для буржуазного обще­ства, в этом-то и содержится сила топ фликта. Ученый до конца не изменяет сво­ей «голубиной кротости», но вокруг него и за него начинается борьба, источником и л. Рахманов «Даунский отшельник». Гослит­издат, Л. 1945 г. 

селкова. Беда автора «Очерков» не в том, что он пошел по стопам прежних исследс­вателей и критиков (и такой сводный об­зор литературы был бы полезен), и даже не столько в том, что, пренебрегая научным изложением с указанием источников, он в погоне за псевдозанимательностью пре­вратил свой текст в какой-то клочковатый дурного тона фельетон, написанный места­ми просто малограмотным языком. Главная беда Г. Веселкова в том, что он сам реши­тельно не же да­точки имеет на зрения, никакой развитие в книге

Но так или иначе, П. Скосырев весьма наглядно показывает молодость современ­ной письменной литературы Туркмении, ко торую советская власть буквально вызвала к жизни. Автор приводит записанные им со слов туркменских писателей их биографии­И когда читаешь, например, историю о том, как Чары Аширов или Помма Нурбердыев стали писателями, как они раньше жили пастухами в пустынной степи, даже не по­дозревая о грамоте, как страстно и настой­чиво они потянулись к огням культуры, ко­строение, жизнь своего родного народа. Вот почему П. Скосырев прав, - и в этом пример критического такта, с каким напи­сана книга, -- когда, об ясняя риторический со-пафос ранних туркменских стихов, пи­шет: «Мы жестоко ошибемся, если будем неуклюжесть и газетную прямолинейность этих стихов считать признаком поэтической нищеты их авторов. В агитационных стихах первого периода туркменской советской поэзии молодые поэты учились мыс­лить политически Они знали наизусть мно­жество старых песен, в которых были и об­разы, и красивые слова, и ларическое чувство; но ведь эти же песни пел до революции и чопан… эти же песни, слу чалось, мурлыкал и сытый бай.- В отказе от старых поэтических приемов, свойственных фольклору и классике, молодая газетная поэзия давала бой поэтической традиции прошлого…» И в те годы «буржуазные на­ционалисты охотно об являли себя моно­полистами национальной формы и «радете­лями» незасоренного родного языка». П. Скосырев отнюдь не отказывается от критического отношения к произведениям современных туркменских писателей, и, нам думается, автор «Туркменской лите­ратуры» дает исторически верный рисунок ее развития. Книга Скосырева, однако, не лишена целого ряда отдельных несообраз­торые зажег Октябрь, … понимаешь тогда великую преобразующую силу ленин­ско-сталинской национальной политики и идейную вдохновленность советской турк­менской литературы, верно выражающей на­ностей и даже ошибок. Например, на стр. 10 говорится, что Туркмению резко отличает от других республик Средней Азии отсут­ствие у нее раньше городской культуры, а на стр. 14 говорится, что туркменов в этом отношении можно сравнить с дру­гими народами Средней Азии - каза­хами и киргизами, Нужно ли было гри этом совсем замалчивать существование у туркменов древнего города Мерва. Нам ка­жется, далее, ненужным упрямое утверж­дение П. Скосырева о наличии развитой прозы у туркменов­Ясно, что нельзя ставить в один ряд устную и письменную прозу. Обединение их в одном понятии--не более, как игра в слова. И не предвзятым отно­шением к устной народной прозе нужно об­яснить то, что туркменские писатели-про­заики учились писать прозу на образцах и татарской прозы, а не своей фольклорной, а тем, что письменная проза реалистичнее устной. Развитие молодой одногоитературы пло сториму ва, как упущен и ряд других важных воп­росов. Жаль, например, что первый боль­шой туркменский роман «Решающий шаг» Берды Кербабаева так мало показан и раскрыт. В «Решающем шаге» изображена турк­менская жизнь за последние три десятка Но автор не дает ответа, в той же ли мере своеобычна проза Берды Кербабаева, как и его поэзия, в той же ли мере связана она с национальными чертами творчества, художественными приемами! Мы не узнаем, как развивается сюжет и в чем особенности характеров. И поскольку автор книжки считает роман этого крупного писателя за­чином туркменской художественной прозы, слишком большая скупость очерка нам ка­жется досадной. Специалист, вероятно, найдет в книге Скосырева еще целый ряд других упуще­ний. Но очерк развития туркменской лите­ратуры, написанный П. Скосыревым, - пер­вый опыт построения истории развития на­циональной литературы для русского чита­теля и в этом его положительное значение. Надо думать, что если бы автор изучал материалы в подлиннике, его суждения про­звучали бы тогда еще более веско; но П­Скосырев сам отмечает в предисловии, что он не собирается в своей книге изло­жить всю историю туркменской литерату­ры, он лишь знакомит читателя с некоторы­ми ее особенностями Тип книги или реше­ние, найденное П. Скосыревым, вовсе нель­зя считать образцом или обязательным при­мером. Могут быть очерки развития нацио­нальной литературы и другого типа. Хоро­шо, что такая книга наконец появилась и что она посвящена литературе, имеющей большое будущее. 

взгляда

туркменской мы встречаем

лите­не-

ратуры. вероятную

Поэтому

теоретическую

отсебятину вроде утверждения том, что «литература XVIII--XIX веков, собрав огромный мате­риал, дальше не пошла», потому что в… «ее распоряжении не было средств, которые бы обеспечили его завершенную художествен­ную обработку». И это говорится о класси­ках. Или автор «Очерков» пишет, что циалистическое преображение Кара-Кумов «требует иных форм, не свойственных поэ­зни». «Недостаточность идейно-теоретиче­ской закалки», как выражается Г. Веселков, приводит к чрезвычайной путанице в опре­делении реализма, натурализма и других литературоведческих категорий. Обновле­ние же туркменской народной поэзии в со­ветские годы автор «Очерков» обясняет следующим образом: «Сохранив всю сла­дость материнского молока, на своем само­стоятельном пути они (шахиры. … К. 3.) восприняли много новых струй, не знакомых   первоисточнику. Они ощутили на себе могу­чее дыхание необятного русского моря и многоводных потоков других национальных литератур Советского Союза». Что касается критического отношения к произведениям современных писателей, то мы его просто не заметили. Зато очень за­метно стремление во-всю раздуть масшта­бы каждого упоминаемого в книге туркмен­ского писателя. «Великий», «подымается к вершинам общечеловеческой мысли», «мо­гучий», «непревзойденный по краскам, как туркменский ковер»- все это в обилии встречается почти на каждой странице. Надо указать (как на «смягчающее вину обстоятельство»), что подобную «методо­логическую установку» мы не раз встреча­ли у различных авторов, пишущих о нацио­нальных писателях. Но что это даст науке, если мы будем восклицать: «Махтум-Кули­это туркменский Пушкин» или «Махтум­Кули--это туркменский Гете» и т. п. Ровно ничего или во всяком случае очень мало. Так же точно ошибочна установка Г. Ве­селкова и в вопросе о классическом насле дии туркменской литературы. Для литера­бое значение, и у некоторых пишуших на эти темы стремление «размежевания во что бы то ни стало» приобретает явно не­верный арактор котат побольше трат тить» у соседей. очередьузбекской родов Средней Азии были общими и оказа­ли всестороннее влияние на развитие обще­антеретуры не бимых писателей у туркменов «Кер-Оглы» эпос туркменского происхождения, но он столь же распространен и у узбеков. Если же мы поверим Веселкову, то окажется, что Навои­вроде как бы туркменский поэт, а «Кер-Оглы» -- заведомо туркмен­ский эпос. Язык и литературные достонистиолет. ка развития туркменской литературы, написанного П. Скосыревым, несравнимы с очерком Веселкова Но главное автор избе­жал метолологических ошибок и преувели­чений, допушенных Веселковым, П. Скости правильно рев, по нашему мнению, делает, когда не вдается в путанную и спорную область прочехожде­нии туркменов и об отнесении фольклора тю­рок-огузов к чисто туркменской литерату­ре. Историю туркменской литературы Ско­сырев ведет не с X века, а с XVIII, с Мах­тум-Кули, вообще этой прежней истории не уделяя в своей книге преобладающего ме­ста. П. Скосырев очень хорошо дает пючув­ствовать читателю, что Туркмения в прош­лом­это «аульная страна», не знавшая или почти не знавшая городской культу­ры. Первая глава книги так и называется--- «Культурные традиции аула», и она дает живое представление о том, в кругу каких образов вырастал туркмен, какие легенды и песни сопровождали его кизнь и какую роль в ней играл бахши­этот бродячий светильник поэзии и человек-библиотека. вероятко следовино также в этой кните со вероятно, следовало также в этой кните бо о том, что Туркмения была даже не столь­ко аульной, «деревенской» страной, сколь ко кочевой, раздробленной на племена, «аламанством», пересе­жившие набегами, кавшие на своих конях тысячи километров и приходившие в соприкосновение с многи­ми оседлыми и культурными народами.

Иллюстрации художника О. Верейского к поэме А­Твардовского «Василий Тер­кин», выходящей в Военгизе.   H. ЕМЕЛИН ПЕРВОПУТОК Пушистый снег закрыл овраги, Мороз загладил зыбь реки, Куда ни глянь - белей бумаги Разостланы пуховики! Какие ровные поляны! И как под окнами бело! А день, веселый и румяный, Встает над заспанным селом… И звонко лает пес мой рыжий И хитро смотрит озорник, Как я пристраиваю лыжи И заряжаю дробовик. Хоть нет теперь крикливых уток И нет на озере воды, Но этот славный первопуток Укажет заячьи следы. Окрестный воздух жгуч и чуток, Деревья тонут в серебре… Какой веселый первопуток Установился в ноябре!

ПЕТУХ Еще заря в ночном тумане, И звезды прячутся в тиши, А он уж громко заго ланил, Всех на усадьбе всполошил. Залепетал ребенок в люльке, Потягиваясь, фыркнул кот, Спросонья баба, что-то булькнув, Зевая, искривила рот. Хозяин-дед, слезая с печи, Ворчит, споткнувшись на хомут: «Ишь, окаянный, кукаречит Не даст покоя никому». И шапку на уши надвинув, Лениво валенки надев, Он поплелся себе к овину, Почесывая в бороде. И от овина он заметил, Как с ведрами наперевес По шаткой лестнице из клети Сноха шмыгнула под навес. На небе вспыхнул проблеск алый… И рад старик за петуха: «А без него-то ведь, пожалуй, До солнца дрыхнула б сноха».

лечебных дел. Философское правдонска­тельство Великанова находит житейский отклик у Ульяны Ивановны. Автор хочет, чтоб мы и ее полюбили. В трудные минуты, когда она совершает поступки, которые мо­гут повредить ей во мнении читателя, пи­сатель спешит на помощь. К примеру, после не совсем удачного карточного гадания Ульяны Ивановны ав­тор говорит: «Как мы видим, сестре-хозяйке удалось узнать немногое. Но что делать - винова­та ли она, что безымянные авторы карточ­ных толкований жили в далекую пору, ко­гда дорога означала дорогу и ничего более, собственный дом был собственным домом, а не квартирой в коммунальном доме, аинте­ресы потребителей оккультных наук своди­лись к марьяжам, хлопотам и разговорам? Для здравомыслящего человека ясно, что система гадания требует срочной модерни­зация. Пусть карты говорят всю правду: если, скажем, дорога, то какая - на само­лете или в метро, если нечаянное известие, то пусть будет с точностью определено: по радио, по телефону или с рассыльной. Но Ульяне Ивановне столь смелые мыс­ли в голову не приходили». Может быть, эти и аналогичные черты дают какое-то основание называть это про­изведение юмористическим. Но нам кажет­ся, что с еще большими основаниями мож­но сказать, что преобладающее настроение повести­не юмористическое, а лириче­ское. Своеобразие этой вещи не в том, что автор, изображая своих героёв, улыбается, а в том, что любит их и средствами искус­ства заставляет и нас полюбить этих милых советских людей как они есть, с их бла­городством отношений, отзывчивыми серд­цами, с тонким чувством родины и с теми странностями и причудами, которые могут быть присущи каждому живому человеку. Юмор в повести Шубина - одна из сторон ее лирического пафоса. Вот почему мы с таким удовольствием следуем за доктором и его спутницей, ра­дуемся их удачам и сочувствуем их невзго­дам­В конце третьей главы в больницу, воз­главляемую Великановым, попадаёт немец­кая бомба, Она убивает дежурившую на чердаке санитарку Варю, В лирическом сти­ле повествования появляется первая «тре­шина». Грозные обстоятельства надвигаются на доктора Великанова. Война требует иной энергии и иного напряжения. Война требу­ет действия, и хотя название повести обе­Все эти рассуждения, впрочем, следует отнести раньше всего к первым главам, ко­торые составляют только экспозицию пове­сти.

он все же остается скорее философом-со-его зерцателем и если участвует в борьбе, то, признаться, довольно пассивно. Но есть еще и другая сторона вопроса. Если бы доктор Великанов стал действо­вать всерьез, то вокруг него нарушилась бы лирическая, улыбчивая атмосфера, в ко­торой идет повествование. Я уже сказал, что драматические собы­тия нарушают лирический стиль повести. Когда же появляются толпы обездоленных людей, страдания, кровь и раздаются стоны раненых, - поэтическая форма повести вступает в кричащее противоречие с ее со­держанием. Фигуры немцев усугубляют положение, так как в тихом, прозрачном дыхании повести нет места целаниентв результате только то что связано непосред­ственно с образом и доктора и Ульяны Ива-ею новны, сохраняет еще видимость убедитель­ности Все же, что относится к жгучим событиям войны (немецкое иго, каратель­ные отряды, уничтожение оккупантов), без­жизненностью описаний напоминает пере­снимательные картинки. Краски, которые были превосходными, пока изображались события в боль­ничных стенах в дни мира, поблекли, когда автор перенес действие на поле брани. Не всегда пригоден мягкий юмор там, где должен свистеть бич сатиры: тихим лириче­ским голосом трудно передать бурление страстей. Но необходимых красок на палит­ре Шубина, к сожалению, не нашлось, Можно было, конечно, попрежнему пользо­ваться нежными тонами, но тогда не следо­вало запрягать «Мазепу» и возить доктора и сестру-хозяйку на войну. Пусть наше суждение не покажется из­лишне строгим. Ал. Шубин написал талант­ливое произведение и обнаружил яркие чер­ты индивидуального творческого своеобра­зня Но серьезные вещи требуют серьезно­го разговора. В альманахе напечатано также более де­сяти рассказов. Этот жанр представлен здесь довольно широко. Почти все рас­сказы посвящены темам послевоеннов жиз­ни, среди которых важнейшая - возвраще­ние солдата с войны, Надо отметить, что воронежские писатели, если судить по это­му альманаху, отличаются большой пытли­востью и наблюдательностью, стремлением к постановке острых вопросов жизни и бы­та. К сожалению, не все рассказы отлича­ются литературными достоинствами, а от­сутствие художественной проникновенно­сти, как известно, губит постановку любой важной проблемы. М. Булавин в рассказе «Любовь» рисует события, разыгравшиеся в семье фронтови­ка Владимира Аверьянова, Жена Аверьяну­ва Вера получила извещение о гибели му­Его ближайший товарищ Григорий (от

Какие же испытания приходится вынести героине Поле, у которой возлюбленный Фе­дор находится нафронте? Испытание № 1. Федор долго не пишет. Поля страдает, но ждет. Письмоносец утешает её: «Принесу скоро, касаточка, жди». Это испытание за­канчивается на первой же странице, От Фе­дора приходит письмо. Испытание № 2. Федор становится Героем Советского Сою­за, и Поля начинает сомневаться, будет ли он любитьее. «Не вернется он теперь к нам, глядя в сторону, глухо проговорила Поля». Эти страдания неожиданно заканчиваются на следующей странице: из окна вагона Поля увидела Федора. Но тут возникает испытание № 3. «Он шел среди двух деву­шек», Одна из них вела его под руку. знала, что так будет», - подумала Поля. Потом она «закрыла лицо платком, чтобы никто не видел слез, брывнувших из глаз». Но и это испытание, слава всевышнему, скоро закончилось. Выяснилось, что одна из девушек - провожатая из госпиталя, в котором лежал раненый Федор, другая случайная спутница. Все оканчивается преч красно! Так стойко выносит наша героиня все злые испытания, которые соорудил на ее пути бессердечный автор. Жизнью и ее действительными испытаниями в этом рас­сказе и не пахнет. Нам кажется более удачным рассказ О. Кретовой «В этот день». Эта вещь лишена того сладкого утешительства, которым щедро онабжают свои произведения некото­рые авторы. О. Кретова в рассказе «В этот день» ри­сует состояние двух женщин в день побе­норности ситуации рассказ вызывает свет­ды. У одной муж вскоре вернется из гос­питаля, у другой - погиб… При всей ми­лое, оптимистическое чувство. Обращает на себя внимание и очерк-пор­трет О. Кретовой, посвященный павшему на фронте воронежскому писателю Борису Пескову, Прекрасная традиция писать погибших товарищах-литераторах, издавать их произведения, чтить их память не всег­да соблюдается нами. Воронежцы не забы­ли своего талантливого собрата, и очерк О Кретовой, написанный впростых, теплых тонах, достоин памяти погибшего писателя. Центральное место в поэтическом разде­ле альманаха занимают стихи К. Гусева и его же переводы из Федерико Гарсиа Лор­ки, Читатель познакомится в сборнике и с другими стихами. Эти произведения нахо­дятся на том среднем профессиональном уровне, о котором не скажешь ничего пло­хого, но и ничего хорошего. 3 Литературная газета № 51

имени ведется рассказ) вначале толькс дружески утешает жену друга,а загем влюбляется в нее. Вера отвечает взаимно­стью. Складывается новая, в изображении автора счастливая семья. Внезапно (как наиболее догадливый читатель и ожидал!) возвращается Владимир Возникает «траги­ческая коллизия». Вера любит Григоочя, «Я не вернусь к тебе», говорит она Владимпру. Но тут на сцене появляется дочурка Танеч­ка, и во имя долга перед ребенком и старой семьей Вера остается с Владимиром, а Гри­горий покидает город… Несколькими страничками ниже напеча­тан другой рассказ на эту же тему «Серд­це женщины» Мих, Морева, Вдова путевого обходчика Елена влбилась в спасенаего раненого бойца Матвея Рогова. Затем Матвей вновь уходит на фронт и после госпиталя возвращается к Елене как к жене, так как его бывшая семья потеря­на. «Тихо потекла жизнь на 265-м километ­ре. Заботой и лаской окружила Елена Мат­вея», Но и здесь, как в рассказе Булавина, злой гений портит счастье…… Земляк сооб­щает Матвею, что супруга его с детьми жива, нуждается в поддержке и ждет му­жа… Любящая и страдающая Елена отпус­кает Матвея. Казалось бы, особенно возражать против концепции этих рассказов не приходится. Добродетель торжествует (семьи восста­новлены!) - «порок» наказан. Больше того видна попытка авторов смело ззглянуть правде в глаза! Не все же изображать тех, кто терпеливо ждёт, бывают ведь и слабые натуры, Тем более, что в обоих случаях ав­торы застраховались известиями о гибели тех, кого ждут (а о том, что эти известия окажутся ложными, кто мог знать?!). Однако присмотритесь внимательно к до­бродетели, которая воспевается здесь, Да ведь это браки без взаимного чувства, семьи без любви… Унылое сожительство во имя долга! Вы можете подумать, что дело в «нехват­ке» художественных средств для изображе­ния чувства любви, Нет, дело не только в этом. Перед нами сознательное противопо­ставление, Чувство долга враждует с чув­ством любви - так пусть побеждает первое - в этом счастье и добродетель! Но в жиз­ни бывает не всегда так, Впбочем, изобра­жение того, что бывает действительно в жизни, составляет неизмеримо более слож­ную задачу, чем та, которая «решена» в этих рассказах. Есть в альманахе и такие рассказы, в ко­торых реальные жизненные конфликты под­менены надуманными­Типичным примером такого рассказа является «Испытание» Мих. Морова. Само название уже призвано настро­ить читателя на сильно драматический лад. 

Г. БРОВМАН

ПОИСКАХ НОВОГО ность красок, которыми располагает палит­ра Шубина. Иной наблюдатель может сказать просто: это юмористическая повесть. Действитель­но, юмора здесь много. Начать с того, что Великанов - маленький, сухонький чело­век. Несоответствие фамилии и внешнего облика героя постоянно придает ситуациям повести юмористический оттенок. и Торжественность и философичность речи при обсуждении будничных вопросов также вызывают улыбку. Послушайте, как убеж­дает Великанов «вышестоящего товарища из Горздрава» в необходимости отпустить дополнительно сто комплектов белья для родильниц: «…Речь, Сергей Прокофьевич, идет не о койках, а о нашем с вами рыцарстве. Но, должно быть, вышестоящий товарищ нашел, что рыцарство мало совместимо или совсем не совместимо с жестким планиро­ванием, потому что доктор Великанов стук­нул своим небольшим кулаком по столу и переменил фронт атаки. -Ну, скажите, Сергей Прокофьевич, кто вас осудит, если вы отпустите советским матерям и детям сотню комплектов? Пар­тия? Советская власть?… Сергей Прокофь­евич, гарантирую вам полнейшую безнака­занность… И что значит для государства 100 комплектов, когда речь идет оздоровьи счастьи потомства?… Наконец, благодар­ность этого потомства… Сто комплектов за благодарность потомства!… Очевидно, вышестоящий товарищ, без ко­лебания отвергший звание рыцаря, дрогнул перед соблазном столь дешево снискать благодарность потомства»… Как видим, автор настолько влюблен в доктора, что делает свои комментарии в его стиле и глядит на мир его глазами. В этом же духе автор часто обращается и не­ся посредственно к читателям, чтоб извинить­за многословие и шумливость своего ге­роя и призвать их к сочувствию и снисхо­дительности. Эти отступления лишены сю­жетной функции, однако в ткани повести они органичны, подаются автором с хоро­шим чувством юмора и с большим тактом, придают вещи своеобразный колорит. Помимо Великанова, видное место в по­вести занимает сестра-хозяйка Ульяна Ива­новна, та самая, которой доктор читал но­тацию по поводу исчезнувшей ламны. Улья­на Ивановна -- главный соратник и собе­седник Великанова, Ей ввёряет он свои самые сокровенные думы о человечестве и с ней делится мыслями

В

С первой же страницы эта повесть при­влекает внимание чигателя. Вы знакомитесь с доктором Великановым, когда он, сидя в своем кабинете, читает гневную нотацию сестре-хозяйке по поводу взятой с его сто­ла лампы с зеленым абажуром. «Ульяна Ивановна, я позвал вас, что­бы раз и навсегда выяснить, когда же, на­конец, кончатся безобразия? Дело дошло до логического предела -- стало немысли­мо работать. Буквально немыслимо!» Какой ворчливый многословный старичок! Он сурово свержает очами и энергично ба­рабанит пальцами правой руки по резному подлокотнику кресла. Что же в нем, собственно, привлекатель­ного, почему мы с таким интересом следим за тем, что происходит в кабинете, почему, не отрываясь, спешим за доктором по пала­там, слушаем его разговор с «вышестоящим товарищем из Горздрава», вникаем во все больничные дела… Мне кажется, что правильнее всего отве­тить так: это происходит потому, что док­тор Великанов -- симпатичный советский человек! Только и всего - скажете вы! Но ведь симпатичных людей в текущей бел­летристике вон сколько, однако мы не без труда дочитываем некоторые произведения. В том-то и дело, что в иных книгах ав­торы, стремясь во что бы то ни стало дока­зать добродетельность своих героев, прибе­гают к помощи одних только анкет и де­клараций. Обаяние доктора Великанова не от нарочитого стремления автора обязатель­но дать положительного героя по извест­ным рецептам, а от правды жизни, изобра­женной свежими, оригинальными красками. Повесть Ал. Шубина, о которой идет у нас речь, опубликована в только что вы­шедшем альманахе «Литературный Воро­неж». Называется она «Доктор Великанов размышляет и действует», Я сказал бы, что доктор все-таки больше размышляет, чем действует, и в этом смысле название повести не совсем точно. Но дело не в на­звании! То обстоятельство, что доктор ма­но действует, весьма существенно не толь­о для определения уязвимых мест его ха­рактера, но и уязвимых мест всей художе­ственной концепции талантливого автора. Но об этом ниже, А сейчас вернемся в кабинет доктора Великанова и попытаемся определить, в чем свежесть и оригиналь  «Литературный Воронеж», Альманах Воронеж… ского отделения Союза советских писателей, № 1 (14), Ворон, обл, книгоиад-во, 1945 г.