Стихи о дальних землях выходит решительно

По горячим следам земле»… ненной земли» достигнуть столь высоких эффектов? В состоянии ли так сильно по­действовать картина военной операции, хо­тя бы и монументальной, если не удалось художественно раскрыть внутренний мир людей, участвующих в этой операции? Не обманывает ли нас воображение?… Мы снова перечитываем главы об «огненной Букреев сопутствует нам сквозь весь ро­мад и это его именем, его человеческой сушностью одухотворена картина боя на «огненной земле». Но не один Букреев жи­вотворит эти страницы. Рядом с ним… Хай­дар. Его нет, Хайдара, но бывший ордина­рец незримо присутствует рядом с Букре-- вым, он ободряет его и помогает ему в час жестоких испытаний на «огненной земле» своими простыми, человеческими заботами: через «вестника»-адмирала нам становится известным, что Хайдар отправился в Таш­кент, чтобы вернуть из далекой эвакуации семью своего офицера… Правдивыми, человеческими чертами и качествами проявились в борьбе на «отнен­ной земле» и некоторые другие действую­щие лица романа, от которых до того веяло холодной искусственностью,например, Бат­раков в сцене «психической» атаки с его размышлениями о Чапаеве. Но большинству персонажей, увы, ника­кое поэтическое волшебство не под силу. Как и почему это происходит? 2.

л. АБОРский

Борис СОЛОВЬЕВ БЕЗ СКИДОК Новая книга стихов ленинградского поэ­та Владимира Лифшица - итог его работы за годы Отечественной бойны. Поэт мно­го видел, много испытал, в его стихах - законная гордость человека, разделившего с вародом его долю. Он смотрит уже дру­гими глазами на свою недавнюю юность, переоценивает свою предыдущую работу, к которой ныне относится со снисходитель­ной усмешкой зрелого человека: И вот, сочинитель Расхваленных книжек, Я рижу, что просто Чирикал как чижик. Нас няньчила Шедрая наша эпоха И скидку давала На все, что неплохо… Киига Вл. Лифшица обладает рядом не­есть сомненных достоинств: у автора уменье подметить поэтически весомые де­тали, вести занимательный рассказ в свое­образной и свободной манере, уменьe соз­дать композиционно завершенные произве­дения, обладающие резко подчеркнутым сюжетом. Его неожиданные и подчас сме­лые оборюты и образы свидетельствуют о поэтической зоркости, а самая непринуж­денвость поэвической речи обнаруживает подлинный темперамент. Особенность автора, как умелого рассказ­чика, заключается в том, что он как бы от­ступает перед значительностью материала, связанного с войной, как бы стесняется от­крыто выражать свой пафос, свое волнение и предпочитает, чтобы читатель сам сделал лирический вывод. Такая манера повествования определяет и те подробности, на которых останавлива­ется внимание поэта Он раскрывает харак­тер Отечественной войны в ее самых буд­ничных, обыденных проявлениях, в самых, казалось бы, неромантических деталях. Вот землянка, в которую входят бойцы, без сна и отдыха преследующие врага: …Сапоги снимали с ног. И железную времянку Не бранили за дымок. В «Гимне пехоте» поэт воспевает бойца нашей армии­Смеясь в глаза невагодам, Песками, гатью, бродом, Где пушкам не пробиться И танкам не пройти, С лимонкою и скаткой. С винтовкой и лопаткой Идет он, все преграды Сметая на пути… Но даже и в гимне - жанре, обязыва­ющем к подчеркнуто пафосному выраже­нию поэтического замысла, - автор возвра­щается к тем подробностям и деталям, ко­торые лишают воспетого бойца ореола «ро­мантической героики». Совершив подвиги, сандетолвстнние о снвораниванием стве, упорстве, отваге, - …Присел боец усталый У жаркого костра, Поел, переобулся, Махоркой затянулся, Под кустиком приткнулся И дремлет до утра… Такова война в стихах Вл. Лифшица (мы не имеет в виду общедекларативных стихов, в которых меньше всего сказывается свое­образие поэта). Таковы герои войны, успеш­но делающие свое дело, каким бы трудным оно ни было Изображая быт войны, автор умеет вы­брать деталь выразительную и точную. Вот раненый, который, …сомкнувши губы плотно, Ждал санитаров, глядя в небеса. И облаков суровые полотна Его несли, как в море паруса… Вл. Лифшиц. «Зарево над заливом». Стихи. Гослитиздат, Ленинград, 1945. Очень убедительный и точный, несмотря неожиданность, образ. Это поэтическая находка, и таких находок в книге немало. И все-таки, если говорить «без скидок», поэт, несмотря на свой несомненный и зна­чительный рост, еще в очень ограниченной степени использовал свой жизненный и во­енный опыт. Поэтому значение его книги ограничено, и ее появление не может быть отнесено к числу крупных событий нашей литературы. Понему это происходит? Потому, что сам автор зачастую ограни чивает стоящие перед ним задачи и гстов удовлетвориться самым скролным резуль­татом. Хороший рассказчик, он довольству­ется уменьем построить стихогворную но­веллу, которая живет скорсе блезком сю­жетного поворота, чем глубиной эмоций и характеристик, Отечественная война показана в книге Ли­финца слишком эпизодически, кусками, эс­кизными зарисовками, пусть зачастую точ. выми, но не создающимч глубокой и цель­нон картины. Позиция вчешче беспристра­стного рассказчика, который предоставляет самому читателю сделать все выводы и обо­бщения, также не всегда соответствуетте­ме, связанной с Отечественной войной, Здесь от поэта требуется не только зоркость гла­за, но и готовность осмыслить увиденное по­нять те широкие масштабы, вне которых нельзя по-настоящему выразить величие и ха­рактерно стремление к неожиданной «раз­вязке» стихотворения, к композиционной завершенности, к чистоте и четкости штри­ха, к остросюжетной конструкции, порой слишком прямолчнейной и «жесткой», про­ступающей из стиха, как пружина каркаса, Его рисунок графически точен, но порою умещается в «двухмерном» пространстве, лишенном лирической глубины, Вот почему Ва. Лифшиц, говоря словами Стендаля, «го­тов отказаться от оттенка, если он не может быть передан с ясностью». Иные стихи Лифшица воспринимаются как своего рода чертеж, не без блеска ис­полненный, но не выражающий всю слож­ность переживаний, Возьмем, к примеру, лирические стихи о ревности, которую ав­тор сравнивает с крысой: Распялив остренькие усики, Она тоски моей ждала И глаз рубиновые бусинки Поблескивали из угла… и т. д. ,,Беларусь  № 7-8

эрлих 

Поэт меняет образ жизни и тем самым иногда меняет свою творческую судьбу. Так случилось с Шали Кекиловым, когда в 1942 году он был призван в армию и ря­довым бойцом-разведчиком приехал со своей частью из солнечной Туркмении на Карельский фронт. Он был ошеломлен но­вой непривычной обстановкой, северным пейзажем, бытом войны. Шали не писал в свою Туркмению пространных писем. Но прошло немного времени, и он рассказал родным и друзьям о том, … что сегодня в Карельском лесу Видел коэт лучезарной Туркмении Шали вступил в войну не юношей Ему исполнилось 37 лет. Позади был немалый жизненный и литературный опыт. Он начал писать стихи в середине двад­цатых годов и сразу обратил на себя ии, мание. Тогда он работал учителем в глу­хом ауле, на Копет-Даге. ранние стихи Шали Кекилова отличались остротой восприятия действительности, Поэт не прошел мимо главнейших проблем, которые волновали людей Советского Турк­менистана. У него есть стихи о земельно-водной ре­форме, о раскрепощении женщин, о борьбе с басмачами, о промышленном строитель­стве в пустыне Кара-Кум о Красной Армии, о советских детях, о колхозе. Он был и ли­риком и агитатором. О чем бы он ни пиеал, в каждом его произведении слышен честный, мужественный голос художника. Горячая заинтересованность автора в своей теме, зоркое внимание к явлениям денстви­тельности характерны для творчества Ке­килова. Находясь в армии, поэт писал, хотя усло­вия для работы были трудными, В письмах его с далекого севера нередко мы находим и стихи. В начале 1943 года в Союз писателей Туркмении пришло свернутое треугольни­ком фронтовое письмо от Шали Кекилова. На двух мелко исписанных листах мы про­читали небольшую поэму, озаглавленную «В карельском лесу». Она оказалась пос­ледним произведением поэта: он погиб смертью храбрых при выполнении боевого задания. «В карельским лесу» - вещь, тельная для туркменской литературы: поэт

1.

здесь за пределы тра­диционной, унаследованной от туркменской классики лирической схемы, Он включает в свой поэтический мир совершенно новый материал. Собременная война с ее техникой, северный лесной пейзаж, переживания че­ловека, попавшего из Средней Азии в холод­ные дебри Заполярья, и на этом фоне эпизо­ды борьбы наших воинов с немецко-фаши­стскими захватчиками - таково содержание поэмы Кекилова. Эта поэма по своему ма­териалу и по трактовке темы была необыч­на для туркменской лирики. Теперь можно с полным правом говорить об этом новом ощущении жизни, как о явлении, ставшем типичным для современной военнной турк­менской поэзии. После Кекилова на путь поэтического новаторства стали и Д. Хал­дурды, и К. Сейтлиев, и еще многие турк­менские поэты и прозаики. Живая связь с природой, правдивость описаний военной обстановки, отсутствие какой бы то ни было условности характер­ны для фронтовой лирики Шали Кекилова, Утром ли, вечером, ночью ли, днем­Сумрак печальный на небе твоем. Дождь непрестанный шумит на вершинах, Изредка дальний доносится гром. В мутном, негерном, негреющем свете Ежатся елки, как сироты-дети, Чуть встрепенувшись, понурятся вновь… Как успокоить их, чем обогреть их? ее новый уровень. И над суровым дыханьем болот Хмурое, бледное солнце встает, … так начинается поэма о Карельском лесе, В поэме встречаются мотивы. полные глубокого драматизма. Испытания обездо­ленных войною мирных крестьян, перенес­ших все ужасы фашистского нашествия, переданы поэтом с впечатляющей искрен­ностью и волнением, Сама северная, задум­чивая природа словно чувствует горе лю­дей и вместе с ними мучительно пережи­вает страданья, выпавшие на их долю. Но сквозь трагические строки у Кекило­ва всюду проглядывает вера в советского воина, в правоту и беличие его идей. Фронтовые стихи Шали Кекилова дышат мужеством, верою в жизнь. Его последний лирический цикл и поэма «В карельском лесу» по достоинсту заняли одно из почет­ных мест в туркменской литературе эпохи Великой Отечественной войны, обозначив

Последние строки, последние слова ро­ро мана прочитаны… Книга закрыта… Почти мгновенно забываются эпизоды, сцены, характеристики, рожденные без творческого волнения, растворяется, рас­сеивается, как дым, все случайное или под­собное. И в воображении остается лишь главное­общая идея произведения в ее образном выражении, общий дух книги, ее атмосфера, ее поэзия. В но Вновом произведении Аркадия Первен­цева действуют тысячи солдат и офицеров Красной Армии, приведены в движение ба­тальоны, дивизии. Здесь столько имен, столько фигур, так много персонажей, та­кая густая, плотная масса второстепенных и третьестепенных действующих лиц, толь­ко бегло намеченных или просто упоминае­мых, что психология читательского вос­приятия, сложный и бурн процесе отбо­ра в воображении приобретает особый ин­терес. Капитан Букреев, командир батальона морской пехоты, стойко выдерживает это опасное испытание. Образ его запоминается и тогда, когда книга отложена в сторону. Может быть, потому, что Букреев­цент­ральный персонаж произведения. Но вот его ординарец по прежней должности-- Хайдар скачет верхом, следуя за своим офицером, только в первой главе и больше нигде не показывается. Офицер и его орди­нарец едут сквозь тропический, влажный и душный лес, они держат путь в один из портов Рионской низменности, они встреча­ют там группу морских офицеров, лакомя­щихся арбузом, и навсегда прощаются друг с другом… Тем не менее Хайдар остается в воображении таким же нерушимым и цель­ным, как сам Букреев. Так еще раз под­тверждается общеизвестная истина: тайна пластического возникновения образа из строк типографского набора ни в какой ме­ре не зависит от количества этих строк. Звенягин, Батраков, Курасов, Курилов, Гузин, Мещеряков, Линник, Горбань, Брыз­галов, Шулик, Таня, Манжула, Тамара, Ша­гаев, Цыбин, Рая, офицеры, солдаты, матросы, медицинские сестры, адмиралы, командующие дивизиями, командующий фронтом­трудно перечислить все дейст­вующие лица, столько их. Когда книга прочитана, они клубятся, меркнут, сливаются. Одни из них рассеива­ются без остатка, без воспоминания, другие отодвигаются так далеко, что едва можно уловить их расплывающиеся контуры, тре­тьи сливаются в безликий общий фон. Но затуманенная этим смутным и зыбким ми­ром, все же возникает перед нами волную-ре щая картина «огненной земли». Морской десант форсирует Керченский пролив. Суровая и темная ночь. Рвется на одно судно, другое… Гибнут люди. лейте-Немецкие бомбардировщики с ревом пики­руют на смельчаков, Бурная ночь озаряет­ся тысячесвечевыми «люстрами» на пара­шютах. Но моряки наши с несравненным, все преодолевающим, истинно героическим мужеством стремятся к цели, по ту сторону пролива. Они уцепились за краешек песча­ной родной земли, они зарылись в нее и жестоко бьются с врагом… Во что бы то ни стало удержаться, какой бы плотный огонь ни выживал их с узенькой полоски земли,- такова священная цель, важнее которой нет и не было никогда в жизни, Они вы­держивают бесконечные танковыe атаки, противостоят артиллерийским ударам и на­летам с воздуха, отбивают снова и снова атаки вражеской пехоты, атаки простые, обыкновенные и атаки «психические». Ог­ненная полоска земли осталась в руках на­ших десантников… Картина этой военной операции оттесни­ла все потробности в жизни и судьбе пер­сонажей. В ней­и только в ней­истин­ный творческий пафос произведения. Лишь в этих главах, отданных целиком описанию долгих и суровых битв, как они происходи­ли в действительности, писателю удается овладеть своим читателем. Он насыщает сердце его сочувственным мужеством, го­рем и яростью, восторгом силы и счастьем победы Но возможно ли одним описанием «ог­A. Первенцев, «Огненная земля», «Октябрь», », XN 3, 4, 5-6, 7, 8. 1945 г.



Контр-адмирал Мещеряков «в отношения к подчиненным… умело сочетал разумную и твердую требовательность с человеческим отношением»… Дальше следует простран­ная характеристика адмирала из таких же невыразительных, пустых слов, юглушив­щих самого автора настолько, что он не слышит этого­«в отношении… с отноше­нием». Надо ли удивляться, что контр-адмирал, которого не увидел писатель, так и остал­ся условным понятием для читателя? Впервые встретился Букреев с будущими своими товарищами по борьбе на огненной полоске крымской земли, это и «парторг батальона Линник, застенчивый, сравни­тельно пожилой человек, и комсомольский организатор Курилов, молодой лейтенант, с узким лицом и волевым подбородком», Су­хими наименованиями возникли перед нами эти герои и сразу затерялись где-то. Милая девушка Таня с проблесками ге­ролческого духа и женственного очарова­ния появляется то в одной, то в другой сцене, но в каком неодолимо обширном мо­равнодушных слов рассеяны эти счаст­ливые островки. Весьма важное, по замыслу автора, лирическое отступление должно ввести нас в прошлое Тани: «Все в воспо­минаниях было светло до страшной черты, проведенной по жизни беспощадной рукой войны…» И дальше следуют такие же уны­лые слова-заменители; есть тут и «непо­сильный груз», который «вот-вот раздавит», и непонятая, замкнувшаяся душа, и люди, которые, «правда, внимательно пытались разгадать причину ее проступков, заглянуть в ее душу, но она не открылась никому…» Досадное чувство вызывает это «лириче­ское отступление»… в косноязычие. И диву даешься - да неужели это пишет Арка­дий Первенцев, сумевший на тех же стра­ницах, в том же романе развернуть такую осязаемую картину Рионской низменности поздней осенью, с теплым дождем, или столь грозную, волнующую панораму бое­вой, «огненной земли»? Еще один пример необяснимого писа­тельского легкомыслия и беспечности: ставрополец Звенягин, морской офицер. Устал человек. Он томится, горькие пред­чувствия охватывают его… Бывает. Но эта сложная внутренняя драма требует глубо­кого анализа, проникновенного раскрытия и острого чувства меры. Иначе поведение будут выглядеть не­поступки человека Так опо и случилось. Звенягин, к которо­му можно было относиться с глубокой сим­патией, вдруг, неизвестно почему, заханд­рил неминуемая и близкая гибель, будто бы, подстерегает его. Добро бы еще уда­рился он в обыкновенную, простенькую, наивную мистику. Нет, неудержимая околе­сина ниэвергла его на самое дно смехотвор­ной в наши дни «байронической» обречен­ности. Борща захотелось человеку, и он «тихо добавил: В последний раз…» Погода испортилась. «Скоро я, может быть, не буду этого ощущать,---подумал он с каким-то умиротворенным спокойствитем. Все будет холодно, темно». С крымского берега ударил луч прожек­тора. «С горы Митридата уже ищут его, ставропольского мальчишку»… Так, доведенный автором до последних границ литературных «переживаний», бед­няга-ставрополец вскоре кинулся к люби­мой девушке Тамаре прощаться, разбудил ее, «приник к ней истосковавшимся телом сильного, но пораженного духом мужчины». А там, фраза за фразой, последовало все, что можно было бы ожидать только в весе­лой пародии: «…он обнял Тамару и все сильнее прижимал… Белокурые, с золоти­стым отливом волосы рассыпались… приник к ее груди, поцеловал… Тамара полузакры­ла глаза, чуть откинулась…» Тут бы закончить-- «И все заверте…» Тогда еще можно было бы подумать: писа­тель пошутил. Но Аркадий Первенцев, ока­зывается, пишет все это совершенно всерь­ез: «Тамара полузакрыла глаза, чуть отки­нулась… Но Звенягин видел сейчас в ней только то живительное и священное, что скрыто в понятии женщина, мать». Это многозначительное «но» доканало нашего земляка-ставропольца… Как хорошо, что, закрыв книгу, можно тотчас забыть полобные сцены, отбросить все лишнее, пустое, ненужное и сохранить в воображении лишь самое главное и един­ственно достойное искусства. 3.

B. АФАНАСЬЕВ ИЗБРАННЫЙ БРОВ в Выпущенный Гослитиздатом однотомник избранных стихотворений Брюсова включа­ет около 400 произведений. В него вошли стихи из четырнадцати книг поэта, начиная от первого сборника «Juvenilia» и кончая последней книгой «Меa», вышедшей в 1924 году, Кроме того, в однотомнике напеча­таны стихи Брюсова, которые не входили в его сборники и были впервые опубликова­ны после смерти поэта. Потребность в подобном издании назрела давно, Старые книги Брюсова стали библио­графической редкостью, а новыми издатель­ства нас не балуют. Томик в малой серии «Библиотеки поэта», вышедший незадолго до войны, да брошюрка, выпущенная года два назад Гослитиздатом, вот и все изда­ния стихов Брюсова за последние десять лет. Между тем Брюсов не только не имеет полного собрания сочинений, но некоторые его произведения до сих пор еще остаются в рукописи. Для настоящего издания редактором И. М. Брюсовой проделана большая работа. Уточнены и кое-где исправлены даты на­писания отдельных стихотворений. По пол­ноте и содержательности это одно из луч ших изданий избранного Брюсова Однако принцип отбора стихотворений для одно­томника в ряде случаев кажется несколько спорным, Вполне законно стремление со­совиталя представить Брюсова не только наиболее значительными образцами его до­октябрьской поэзии, но и лучшими стихами советского периода, При этом, однако, кри­терий отбора должен оставаться неизменно высоким. Между тем по отношению к позд­ним стихам Брюсова это требование не все­гда выдерживается. Так, например, из по­следнего сборника «Меа», который отнюдь не является лучшей книгой поэта, перепе­чатано больше половины всех стихотворе­ний (31 и 57). А одна из самых значи­тельных книг Брюсова «Urbi et orbi» пред­ставлена всего девятнадцатью стихотворе­ниями (из 108). Трудно назвать все произ­ведения этого сборника, незаслуженно обой­денные составителем книги. Достаточно сказать, что в однотомник не включена по­эма «Мир». B книге опубликовано несколько неизданных стихотворений Брюсова. Боль­шинство из них относится к периоду первой мировой войны. В одних отражены военные события («Польша есть», «Противоречия»), другие («Арарат из Эривани», «Тигран Ве­ликий») посвящены Армении, с которой поэт был тесно связан в эти годы. Стихо­творение «Орел двуглавый» дает ценный материал для суждения об отношении Брю­сова к царскому самодержавию накануне 1914-1918 гг. Приходится пожалеть, что число вновь публикуемых стихотворений (всего девять) невелико. Хочется отметить одну редакторскую «вольность». В стихотворении 1918 года Валерий Брюсов, «Избранные стихотворения». Гослитиздат. 1945 г. Редакция и примечания И. М. Брюсовой. «Я--междумирок» одна из самых вырази­тельных строф заменена первоначальным ее вариантом, значительно менее совершенным. Вместо строк: Мне Гете­близкий, друг-Виргилий, Верхарну я дарю любовь… Но в высь всходил не без усилий Тот, в жилах чьих мужичья кровь. книге напечатано:

Здесь поэт настолько захвачен самим раз­метафоры, что это совершенно уводит его в сторону от намерения раскрыть человеческое чувство, которое в данном случае играет всего только роль мотивиров­ки для графически точного рисунка - срав­нения, И таких стихов в книге Вл. Лифши­ца немало. В «Балладе о черством куске» все совер-минах шают подвиги самопожертвования: и нант, и его жена, и семилетний сын. Но ге­рои, лишенные подлинных характеров, со­вершают подвиги почти автоматически, как неотемлемую от них функцию, им это не стоит никаких душевных затрат. Конечно, о стихах Вл. Лифшица можно было бы сказать немало одобрительных слов. Но мы репили отметить моменты, ме­шающие творческому росту поэта, ограни­чивающие значение его произведений, ибо всякий требовательный к себе художник прежде всего заинтересован в том, чтобы о его работе говорили прямо и «без скидок».

Мне Теннисон и Бердгли братья, Им гордо я дарю любовь, Но людям всем открыл об ятья Тот, в жилах чьих мужичья кровь! Каждому, кто знаком с творчеством Брю­сова. ясно, насколько имена, упоминаемые в первой редакции, характеризуют истин­ные симпатии и склонности поэта и на­сколько подбор имен во втором варианте случаен Непонятно, почему редактор окон­чательному полноценному варианту предпо­чел несовершенный первоначальный. Сборнику предпослана статьяA. Мясни кова. В конце книги помещены примечания ре­дактора, в основу которых положе­ны комментарии к своим стихам самого Брюсова, они помогают читателю, «не имею­щему досуга рыться в дебрях мифологии и восстанавливать в памяти даты давно про­шедших событий». Несмотря на отдельные недочеты, одно­томник, выпущенный Гослитиздатом,-цен­ное и нужное издание. Выход этой книги­своевременное напоминание нашим изда­тельствам. На ближайшие годы падают две юбилейные даты Брюсова (1948--75-летие со дня рождения, 1949-25-летие смерти). Важно, чтобы к этим датам читателиипо­лучили новые издания Брюсова. В частно­сти, Гослитиздат полжен выпустить давно запланированное и частью уже подготов­ленное к печати двенадцатитомное собрание избранных произведений поэта. ПУТИ НОВАТОРСТВА Найдя внутренний сюжет - борьбу че­ловека с природой, Ильин смог обратиться не только к разуму читателя, но и к его чувству, Создание новой вещи, научное от­крытие предстают перед нами в его книгах, как события динамичные, наполненные дра­матическими эпизодами, победами и пора­жениями. Все это воздействует на читателя эмоционально­Книга становится явлением искусства. Строгость и сдержанность в использова­нии сравнений, эпитетов, метафор характер­ны для первых книт Ильина. Он словно бо­ится увести читателя в сторону, исказить неточной метафорой представление о суш­ности открытия, ищет других выразитель­ных средств, не менее действенных и в то же время вытекающих из существа темы­В чем же особенность книг Ильина, оп­равдывающая определение их, как научно­художественных? Прежде всего - в кон­струкции произведения, искусстве подбора и столкновения фактов. В истории каждого открытия Ильин находит детали, способные дать пищу воображению и вместе с тем точ­но определяющие открытие, место его в ми­ре, в эпохе. Каждый факт, исторический анекдот, конкретный и как будто не очень значи­тельный, в солоставлении с другими ока­зывается шире своего прямого содержания, приобретает значение обобщающее И кни­га в целом оказывается шире своей темы. автомобиля или часов преврашается в книгу по истории матери­альной культуры с очень широким охватом темы. Этот переход от деталей к решению серь­езной проблемы в каждой главе,каждой книге характерен для первых произведений Ильина, об единенных позже под наз­ванием «Рассказы о вещах». Потом Ильин ставит перед собой новую задачу, необычайно сложную. В год, когда началось осуществление первой пятилетки, он пишет «Рассказ о ве­ликом плане» книгу, получившую миро­вую известность. В прежних произведениях Илын брал частные темы, и до него раэработанные в научно-популярной литературе На этот раз

В сдвоенном седьмом-восьмом номере ежемесячного общественно-политического и литературного журнала «Беларусь» напеча­таны важнейшие политические документы, связанные с первой годовщиной освобож­дения Белоруссии, рассказы, стихи и науч­но-исследовательские и публицистические статьи. Проф. Т. Ломтев в статье «Судьба книгопечатания в Белоруссии после Скари­ны» рассказывает о выдающемся продолжа­теле дела Г. Скарины - Василии Тяпин­ском и деятельности Заблудовской типо­графии, в которой работали русский перво­печатник Иваи Федоров и его ближайший помощник белорусс Петр Мстиславец. О языке белорусского народа пишет стар­

ший научный сотрудник Академни наук БССР М. Судник. Партизанской теме в творчестве белорус­ских композиторов посвятил свою статью музыковед Б. Смольский. Белорусские ком­позиторы написали две оперы о партизанах, мн го симфоний, песен. аслуживает внимания статья И. Ганенко «Восстановление народного хозяйства БССР». В номере напечатаны рассказы И. Гурского, А. Стаховича, А. Якимовича, стихи М. Танка, М. Машара, А. Русака, В. Витка, А. Астрейко и других авторов, статьи М. Климковича, М. Моделя, Л. Фи­гловской, Н. Никольского, М. Ларченко, очерки В. Вольского, П. Ковалева, В жур­нале много иллюстраций. 



Пушкина (Детгиз).

Иллюстрации художника Д. Шмаринова к «Повестям Белкина» А. M. Ильина

А в следующей книге - «Горы и люди» Ильин еще шире показал перестройку страны Писатель заглядывает в отдален­ное будущее, обращается к последним на-

собой законченное целое, дает разрешение одной из проблем, поставленных в книге. В «Сегодня и вчера» Ильин обрушивает на читателя лавину, водопад фактов Они работают всей массой, а не каждый в от­дельности, характеризуют целую группу яв­лений в их совокупности и внутренней свя­эн. В этой книге отдельный факт не изла­гает тему, а лишь иллюстрирует ее, остает­ся примером, не приобретает значения са­модовлеющего. Ильин не отказался от публицистических разяснений. Он выделил их в особые главки, которые служат то предисловием, то послесловием. В рассуждениях иной раз появляется нафос, Он, может быть, из­лишен, особенно, если вспомнить что в этой книге Ильин еще усовершенствовал мастерство впечатляющих описаний, точ­ных, искусно передающих простыми сред­ствами размах и об ем темы. Повая работа - и опять усложнение за­дачи, поиски новых литературных средств. Ильин совместно с Е. Сегал в книге «Как человек стал великаном» показывает путь от питекантропа, находящегося в плену у природы, до современного человека, поко­рителя самых могучих стихий­Ко всей литературной работе Ильина можно было бы поставить эпиграфом сло­ва Горького: «Науку и технику надо изо­бражать не как склад готовых открытий и изобретений, а как арену борьбы, где кон­кретный живой человек преодолевает со­противление материала и традиции». Книга Ильина и Сегал «Как человек стал великаном» реализует тему Горького на грандиозном материале всей истории чело­оноловииос кос и культурное развитие человека, как живой и мертвой природой. Опубликована первая, вводная часть книги, и в «Пионе­ре» напечатаны фрагменты второй части. Каждая книга Ильина оказывалась ши­ре своей первоначальной темы. Так и зна­чение работы Ильина в целом не исчерпы­вается созданными им книгами­Его произ­ведения помогли осознать проблемы жан­ра, оказали заметное влияние на качество всей нашей литературы, популяризующей научные знания. Советские писатели все чаще обращаются к научно-художественной литературе, и некоторые из них идут по пути, проложенному Ильиным-

Алексакор ивич

ему предстояло показать огромное соору­учным исследованиям, открывающим новые перспективы для социалистического хозяй­ства. Он рассказывает о покорении пустынь, об управлении погодой, о грядущей незави­симости сельского хозяйства от климатиче­ских случайностей. в жение -- пятилетний план, все его элемен­ты и структуру. В книге всего около пяти печатных листов и посвящена она как буд­то вопросам техники. Но на самом-то деле эти пять печатных листов вложен мате­риал, далеко выходящий за рамки чисто технических проблем­Темы публицистиче­ская и техническая в этой книгe нераз­делыны. Книга сложна по замыслу, но проста для читателя­Крепко сцеплены отдельные, как будто далекие одна от другой проблемы. Каждая глава - звено. Из глав-звеньев куется цепь­Факты, использованные Ильнным, обла­дают двумя особенностями: каждый из них поражает читателя и в то же время, каким бы частным и удивительным ни казался эпизод, он оказывается типичным, харак­теризует ряд смежных явлений и позволя­ет автору обойтись без дидактических рас­суждений. Факты исчерпывают тему. Этот метод изложения темы факта­ми оказался очень емким, экономным. Он дал возможность Ильину уложить огром­ное количество материала в небольшую книгу Есть здесь и принципиальное до­стижение, Ильин понял, что создать пуб­лицистику для детей, пересказывая газет­ные статьи, невозможно, Нужен иной путь - создание нового жанра В «Рассказе о великом плане» Ильин не только верно понял эту задачу, но и нашел убедительное ее решение. Краткость, частая смена эпизодов прида­ют динамичность книге. Стремительность в развертывании материала, появление все новых и новых вопросов удачно передают размах, напряженность, темпы работ­На этот раз показана не борьба одино­кого гения с природой, а борьба людей, обединенных в социалистическое общество, в реальных условиях нашей страны и на­шего времени. Не случайно эта книга была переведена на десятки языков и нашла широкий круг взрослых читателей. Написанный для со­ветских подростков «Рассказ о великом плане, дал и взрослым, особенно иност­ранцам, ясное, увлекательное изложение идей и методов осуществления пятилетки-

Кажется, именно Ильин ввел в наш ли­тературный обиход выражение «научно­художественная книга» взамен прежнего «научно-популярная», Он имел на это пра­во­Вся литературная деятельность Ильина реализация мысли Горького: «В нашей литературе не должно быть резког разли­чня между художественной и научно-по­пулярной книгой». Уже в первом его произведении, появив­шемся в 1927 году, «Солнце на столе», вни­мательный читатель мог заметить своеоб­не литературного метода. Следующие иги Ильюна-история часов, об автомоби­е и книгопечатании ясно определили на­правление его творчества. Он обратился к темам, не раз освещавшимся в научно-по­пулярной литературе Но то. что писал совсем не похоже на обычные Ильин, было своды технических достижений, изложен­ные более или менее доступно. Каждое научное изобретение Илыин раскрывал, как результат напряже ряженной борьбы и труда че­ловека. Альян не последовал за популяризатора­ми, случайно и бессистемно пользовавши­мися беллетристическими приемами. Авто­рам таких книг не удавалось добиться об­разного раскрытия темы, потому что не бы ло художественной цельности в замысле и конструкции их произведений, Метафоры и сравнения были для них только словесны­ми погремушками, использованными, чтобы сделать менее заметной для читателя су­хость или невнятность изложения темы. А сухость и невнятность естественное след­ном и ствие недостаточного владения методом материалом науки. Ильин - инженер. Он пришел в литера­туру с богатым запасом теоретических и технических энаний, Очевидно, эта предпо­сылка столь же необходима для создання научно-художественных книг, как литера. турное дарование. Не случайно, что и дру­гой наш замечательный новатор в области научно-художественной литературы, Борис Житков, тоже был инженером, штурманом и ученым. Такое сочетание обширных зна­ний с литературным талантом может осво­бодить нас от «посредников», не имеющих прямого отношения ни к искусству, ни к науке, которых Горький советовал изгнать из литературы.

Страницы, посвященные, например, опи­санию пустыни, могут служить классичес­ким образцом художественного и в то же время точного, строго делового рассказа В «Горах и людях» каждая глава под­робнее, чем в «Рассказе овеликом плане». Появляются рассуждения, обобщающие факты, усложняется монтаж. Ильин в каж­дой своей книге -- экспериментатор Он ищет всегда новых путей в новом для нас жанре научно-художествечной литературы. И переход к рассуждениям о факте, кото­рых Ильин прежде избегал, тоже поис­ки наиболее экономных и впечатляющих способов литературного раскрытия слож­ного материала. Неторопливо движется рассказ в «Горах и людях». Отступления, раскрывающие значение фактов и обобщающие их, Ильин словно выделил из текста особой стилисти­ческой окраской Публицистическая тема в этой книге отделена от технической. Книга имела успех и выдержала много изданий. Выходят ее переводы, в Амери­ке появляются последователи Ильина, пе­ренявшие его литературный метод. А сам Ильин идет дальше Новая книга - новый эксперимент. В «Сегодня и вчера» задача все та же -- рассказать о нашей родине, дать читателю представление о том, как изменилась за двадцать лет страна. Герой этой книги - советский народ, тема ее -- борьба чело­века за лучшее будущее­Поразительно количество материала, са­мого разнообразного. Это энциклопедия фактов из всех областей жизни, науки, по­литики. В «Рассказе о великом плане» самым ха­рактерным, пожалуй, была удивительность каждого отобранного автором факта По­ражая читателей, эпизод заставлял поду­мать над целым рядом смежных явлений. В «Горах и людях» каждый факт освещен подробно, всесторонне, глава представляет

«Огненная земля»- картина военной опе­рации, а не художественное повествование о людях, участниках этой операции. Хотя в подзаголовке и сказано - роман, следует думать, что слово это слетело с кончика пера столь же неосмотрительно, как тысячи других неосторожных слов в этом произведении. Задача писателя была иная, но от этого вовсе не менее почтенная. Только что пюбедоносно завершенная Отечественная война неизменно волнует сердце советского человека. К истории на­щей борьбы и нашей победы еще много раз будет возвращаться внимание худож­ника. Аркадий Первенцев, сам взволнован­ный величием отгремевших битв, сумел глубоко взволновать и своего читателя. Он не убоялся трудностей, неизменно возни­кающих перед писателем в его столкнове­нии с материалом, ещене отстоявшимся, еще пылающим и жгучим, но именно поэтому особенно важным. «Огненная земля» - работа торопливая, со слишком заметными, иной раз вопиющи­ми следами спешки. Но и в нынешнем, глу­полезная запись по горячим следам, закреп­ликой войны, героическую десантную опе­рацию Красной Армии с Тамани на берег Крымского полуострова. Романа не получилось. Но, может быть, и сам Аркадий Первенцев еще вернется, спустя несколько лет, к этой же теме и будет тогда рассматривать свой «роман», как драгоценное, но совсем еще необрабо­танное сырье. Литературная газета № 52 3