ВТОРНИК, 13 НОЯБРЯ 1945 г. №

266 (8876)

ИЗВЕСТИЯ СОВЕТОВ ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ СССР

11-е заседание Контрольного Совета в Германии

Братья тУр Вечная слава. Летчик эскадрильи «Нормандия» лей­тенант Жанель, бежавший из занятого немцами Парижа к французским «маки» и перелетевший на отбитом уврагов «Юн­керсе» в Советский Союз, рассказал нам, что в герах Савойи он видел могилу с надписью: «Иван Созонов, город Кострома». В отряде французских партизан сра­жался русский солдат и пал под чужими звездами за будущее человечества. Быть может, старушка-мать в Костроме полу­чила бумажную четвертушку, на которой печатными буквами значилось, что сын ее Иван пропал без вести… Сколько слож­ных судеб заключено в этой лаконичной формуле! Поезжайте по русским дорогам, веду­р кам. Заросли бурьяном траншей. инь глиф, картину разыгравшейся здесь же­стокой битвы, Ржавчиной покрылись ок­руглые тельца похожих на кегли мин, разбросанных вдоль дороги. А вот на ко­согоре, над рекой, была позиция пулемет­чика,добротно вырытый окоп, и вокруг рассыпана шелуха позеленевших гильз… Заросли буйными травами поля битв, но судьбы людей еще долго будут раскры­ваться после войны. И до многих мате­рей и жен, отцов и братьев будут дохо­дить печальные рассказы о последних днях и часах их близких, свидетельства высокого душевного благородства и нрав­ственной непреклонности советских лю­дей… Помнится, когда наши войска освобо­дили Ровно, корреспондентская судьба занесла нас в этот город Западной Украи­ны. Мы были в тюрьме гестапо, где в ка­раульном помещении еще дымилась све­же сваренная немецкой стражей картош­ка и на стенах камер кровью сочились надписи уходивших на смерть. Призрак Ровенской тюрьмы снова встал в нашей памяти, когда в редакцию вместе с обыч­ной почтой пришло письмо тов. Левицко­го из города Здолбуново. Вскрыли конверт. На стол выпал кло­чок бумаги, на котором карандашом было написано: Ашхабад, Первомайская, 102-а, Прина Николаевна Ивашура (жена). Загорск, Московск. обл., 1 Проле­тарская, 22, Елена Николаевна Яковлева (мать). Умираю, любя! В письме сообщалось: «Посылаю вам записку, которую на­писал перед казнью в Ровенской тюрьме гестапо военврач Яковлев, Константин Константинович. Дело происходило в ян­варе 1942 года. Он вручил мне эту за­по камере, и мне писку, как соседу пожал руку. Затем подехала машина за смерт­никами, и вошедший немецкий солдат грубо толкнул доктора Яковлева к выхо­ду. Доктор держался очень смело и, вый­дя к машине, высоко подняв голову, крикнул так, что слышно было во всех камерах: «Да здравствует партия боль­шевиков! Да здравствует дело Ленина ＿ Сталина!» Эсэсовцы быстро втолкнули его в машину». Советский военный врач Константин Константинович Яковлев, - как повест­вует близко узнавший его во время за­ключения автор письма, был взят в плен в тот момент, когда он во служебный долг, делал операцию тяжело пленных доктор Яковлев вылечил и пе­реправил к партизанам сотни советских бойцов и офицеров. Схваченный гестапо, и Яковлев мужественно перенес пытки умер, как герой. 

Другой советский человек около двух лет с риском для жизни прятал от глаз гестаповцев предсмертную записку док­тора Яковлева и, освобожденный из тюрьмы Красной Армией, переслал ее в Москву. Редакция направила предсмертные строки К. К. Яковлева его жене по адре­су, указанному в записке. В ответ приш­до взволнованное письмо гр-ки Ивашу­ра о том, как дорог ей этот клочок бума­ги, написанный рукою мужа… Так, спустя долгое время после окон­чания войны, раскрылась судьба пропав­шего без вести доктора Яковлева, сына своей великой Родины, воспитанника со­ветской эпохи… Подобно тому, как тов. Левицкий про­нес сквозь войну предсмертную записку Яковлева, тов. Семенов несколько лет берег фотографию капитана Орел. В ию­не 1941 года красноармейцы, проходив­шие со своим полком через деревню Чер­воный Осовец в Белоруссии, стали сви­детелями воздушного боя. Несколько «Мессершмиттов» атаковали один со­ветский бомбардировщик. Повидимому, бомбардировщик возвращался с задания и отстал от своей группы. «Мессеры» стали клевать отставшего. Экипаж СБ отчаянно отбивался, но в конце-концов машина загорелась и упала. в Когда красноармейцы подбежали к разбившемуся самолету, они нашли на месте его падения только кучу дымящих­ся обломков. Сила падения была так ужасающа, что моторы отлетели далеко сторону. Случайно уцелела обгоревшая полевая сумка. Красноармеец Семенов открыл планшет. Под треснувшим целлу­лоидом не сохранилось ничего, кроме семейной фотографии, на которой были изображены летчик в открытом френче галстуком, его жена и дочь. Внизу с стояла подпись: «Капитан Орел». Четыре года войны тов. Семенов хра­нил в своем солдатском ранце фотогра­фию погибшего летчика. Фотография прошла длинный путь - путь Красной Армии, знамена которой победоносно прошумели в девяти странах Европы. Под огнем, на передовой, тов. Семенов берег, как зеницу ока, последнюю па­мять о неизвестном ему капитане. «Моей заветной мечтой, - пишет тов. Семенов, - было разыскать семью калитана Ореливручить ей этот дорогой для нее снимок». Тов. Семенов предпри­нимал много попыток разыскать семью капитана Орел, но, к сожалению, они не увенчались успехом. Наконец, из Управ­ления кадров Военно-Воздушных Сил Красной Армии, куда было послано ре­дакцией письмо тов. Семенова, на-днях получен ответ: «По учетным данным Управления кад­ров ВВС Красной Армии числится невер­нувшимся с боевого задания 11 июля 1941 капитан года Орел, Константин Павлович, у которого значится жена Орел А. Ф., проживавшая по адресу: ст. Рамонь, Ю.-В. ж. д.». Быть может, из этих газетных строк супруга капитана Орел узнает о послед­них минутах ее мужа, не вернувшегося с задания, - о минутах, в которые он вложил всю силу своего отважного серд­ца. Капитан Константин Павлович Орел ногиб где-то над полями деревни Черво­- ный Осовец, в июльский полдень 1944 го­да, в тягостные, черные дни вражеского нашествия… *

КОММЮНИКЕ

БЕРЛИН, 11 ноября. (ТАСС). 10 ноября в Берлине состоялось 11-е заседание Конт­рольного Совета под председательством маршала Жукова. На заседании присут­ствовали генерал Клей, фельдмаршал Монтгомери и генерал Кельц. Контрольный Совет обсуждал закон «Об образовании, контроле и деятельности гер­манских профсоюзов». Контрольный Совет решил сообщить правительствам, пред­ставленным в Контрольном Совете, что их делегаты не смогли притти к полному со­глашению по вопросу о принятии закона «Об образовании, контроле и деятельности германских профсоюзов» в виду позиции, занятой французской делегацией в настоя­щий момент. Контрольный Совет принял закон о хра­нении документов и выдаче надлежащим образом заверенных копий. Закон будет опубликован 14 ноября в 18.00 по берлин­скому времени. Контрольный Совет утвердил месячный отчет о работе Союзной Контрольной Власти. Восемнадцатое заседание Союзной комендатуры Берлина гистрату даны указания о выдаче владель­цам этих мотоциклов также 3.000 специ­альных разрешений на право езды в пре­делах Большого Берлина. БЕРЛИН, 11 ноября. (ТАСС). 9 ноября под председательством советского комен­данта генерал-лейтенанта Смирнова состо­ялось очередное заседание союзных комен­дантов Берлина. На заседании присутство­вали: генерал-майор Гави, замещающий американского коменданта генерал-майора Баркер на время его отпуска, британский комендант генерал-майор Нейрс и фран­цузский комендант бригадный генерал де Бошен. Коменданты утвердили план ремонтно­восстановительных работ на IV квартал 1945 года по предприятиям коммунального хозяйства Берлина. Принятый на заседа­нии план обязывает обер-бургомистра под­готовить к эксплоатации в зимнее время ряд коммунальных предприятий. Комендан­ты приказали обер-бургомистру два раза в месяц представлять в Союзную комендату­ру отчеты о ходе этих работ, а во всех слу­чаях, когда фирмы не выполняют возло­женные на них обязанности, сообщать немедленно с указанием виновных. В целях более быстрого восстановления разрушенного коммунального и жилищного хозяйства города коменданты специальным приказом предоставили магистрату право взять на учет все разрушенные и полураз­рушенные здания и обязывать их владель­цев восстанавливать те из них, которые бу­дут признаны годными к восстановлению. В необходимых случаях магистрату разре­шено реквизировать стройматериалы, а гак­же земельные участки, на которых нахо­дятся эти разрушенные об екты. Владелец имеет право требовать компенсацию за рек­визированную собственность в течение од­ного года. Если в этот срок подобное тре­бование не будет заявлено, то все реквизи­рованные материалы и участок переходят в собственность города безвозмездно. Коменданты решили ввести номерные знаки максимально на 3.000 мотоциклов частных лиц и немецких организаций. Ма­Принято решение о создании в Соозной комендатуре комитета по распределению жидкого топлива для городских нужд. Коменданты разрешили обер-бургомистру выделить необходимое количество продо­со-вольствия для питания зверей в берлин­зоопарке, указав обер-бургомистру, что эти продукты по возможности должны быть такими, которые непригодны к упо­треблению людьми. Коменданты вновь с удовлетворением от­метили, что за последние 10 дней поставки угля в Берлин на 18.000 тонн превысили цифру, предусмотренную планом. Коменданты утвердили доктора Ломайе­ра в должности бургомистра района Тир­гартен. Выдача бывшего начальника гестапо в Париже французским властям ПАРИЖ, 12 ноября. (ТАСС). Парижское радио сообщает, что американские военные власти передали в руки французских вла­стей генерала частей СС Оберга, бывшего  руководителя гестапо в Париже.

в родную семью вернулся демобилизованный старший сержант А. М. Вологжанин (Кировская область, Котельнический район, колхоз имени Кирова). снимке: A. М. Вологжанин с женой Марией Петровной (награжденной медалью материнства второй степени) и детьми.  Глаза, не знавшие покоя, И складки горькие у рта! Она мне не сказала слова О днях страдания и мук, Прижалась к сердцу, будто снова Боялась выпустить из рук. г. ЛЬВОВ, Фото А. Скурихина. У родимого порога И, вспоминая дни разлуки, Печальный, я присел к стене. Но чьи-то ласковые руки На плечи опустились мне. Встаю взволнован, что такое? И та, как прежде, и не та:

B. ГлОТОВ

Знакомый домик. Я у входа Стою. Ни смелости, ни сил. Друзья мои, четыре года Я в эти двери не входил. Я спал в снегу и на соломе, Вблизи огня и без огня… И, может быть, в родимом доме Теперь уже не ждут меня?

На высоте 11.500 метров ПОЛЕТ СУБСТРАТОСТАТА «ВР-79» сять--пятнадцать минут в наушниках раздается спокойный голос пилота. Высота три с половиной тысячи мет­ров. Субстратостат «выполнился» достиг обёма в 2.700 кубических мет­ров. Подем продолжае лжается. На высоте в четыре тысячи метров субстратостат остается около получаса. Инженер М. И. Волков производит наблюдения. Выйдя в район Измайлова, субстрато­стал под влиянием изменившегося ветра­летит на юго-запад и проходит над цен­тром столицы. На высоте в восемь тысяч метров аэронавты переключают свои кис­лородные шланги на баллоны с карбоге­ном -- особым составом для дыхания на больших высотах, разработанным под руководством профессора Стрельцова. устанавли-ми еще недавно нежноголубое, при­Затем начинается спуск. Земля, стре­мительно приближаясь, приобретает рельефные очертания. Хорошо видны Московско-Киевская железная дорога, го­обретает яркосинюю окраску, югу про­ходит граница облаков, но по курсу дви­жения субстратостата видимость хоро­шая. Субстратостат достигает своего «потолка» - одиннадцати тысяч пяти­сот метров. На этой высоте Г. И. Голы­шев удерживает его около получаса. Тер­мометр опускается до шестидесяти гра­дусов ниже нуля. М. И. Волков проводит новую серию наблюдений. род Наро-Фоминск, окрестные деревни.

 

Голышев намечает место посадки поляну в лесу. Гондола мягко касается снежного покрова. Полет, продолжавший­ся около трех часов, окончен. Субстра­тостат опустился неподалеку от деревни Александровки. На двух шестах аэронавты вают антенну, и через несколько радисты Центральной аэрологической серватории вновь слышат голос тов, лышева: Я­«Зонд». Посадка произведена благополучно. Высылайте самолет. К Наро-Фоминску на легком связном разверты­минут об­Го­свмолете летит старший лейтенант Лки­мов. Уже начинает смеркаться,когда он возвращается с экипажем субстратостата и приборами. Руководивший научными наблюдения­профессор С. Н. Вернов заявил труднику Известийском - В результате полета получены ин­тересные данные о космических лучах на больших высотах и о взаимодействии этих лучей с веществом. Специальный прибор, сконструпрованный в Институте физики Московского университета, рабо­тал хорошо. Полет Голышева и Волкова позволяет продолжить наблюдения над космическими лучами в субстратосфере, начатые еще до войны Физическим ин­ститутом Академии наук СССР и Инсти­тутом физики МГУ. Эти исследования на­ходятся в тесной связи с работами вы­сокогорной экспедиции Академии наук, производящимися на Памире.

В плетеную гондолу укладываются В воскресенье состоялся полет суб­стратостата «ВР-79» под управлением капитана Г. И. Голышева. Рано утром на стартовой площадке Центральной аэрологической обсервато­рии собрались научные работники, пред­ставители печати. Все выше и выше над березовым леском поднимается сереб­ристая оболочка субстратостата, напол­няемая водородом. Бойцы воздухопла­вательной команды крепко держат полс­ные стропы. баллоны с кислородом, приборы. Полков­ник медицинской службы профессор B. В. Стрельцов и подполковник П. П. Полосухин тщательно проверяют снаря­жение. Доктор физико-математических наук професс фессор С. Н. Вернов устанаяНебо, вает прибор для исследования космиче­ских лучей. ссор С. Н. Вернов Одетые в теплые комбинезоны и шле­мы с кислородными масками, капитан Голышев и инженер Волков занимают места в гондоле. Бойцы стартовой коман­ды освобождают стропы. Серебристый шар рвется ввысь. 10 часов 43 минуты. Гондола отпуще­на, и вслед за командой стартера «В по­лете!» сверху доносится голос тов. Го­лышева: «Есть в полете!» Набирая высоту, субстратостат ухо­дит в небо. Наземная радиостанция дер­жит связь с аэронавтами. Каждые де-

0

- - )- 3- -

Теперь, когда завоеван мир во всем мире, мы с благодарностью вспоминаем о тех кто святой кровью своей палоил зем­лю, чтобы поднялись колосья победы. Все, что было в них бессмертного, - величие их духа, осталось в памяти народа, в деяниях сегодняшнего и зав­трашнего дня, в судьбе поколений.

a­A­ТЬ a­1- Б,

кусство или нет, люди в толпе тоже смот­рели на нас, и это продолжалось так дол­го, что не было уже сил стоять непо­движно, музыка толкала к движению, к танцу, и тут старик последней барабан­ной руладой оборвал каскал неистовых ркон круг улыбались, и тогда один из китай­цев наклонился к нам и на ломаном рус­ском языке прошентал: - Это для вас, для русских. Мы дав­но не слышали нашей музыки. В Харбине было тихо. Японцы не позволяли китай­цам играть. Сегодня музыканты в пер­вый раз вышли на улицы. Было уже темно, когда мы отошли от уличных музыкантов. С соседних квар­талов доносились на площадь песни шед­ших в строю красноармейцев, знакомые советские песни, и лишь тогда нам стало понятно, что именно они, наши люди, своим искусством, сопровождавшим их всюду на фронте, своим дружелюбием, обычным для человека нашей страны, вызвали веселый отклик в китайских кварталах, побудили китайцев вытащить из темных конурок свои барабаны и гон­ги и впервые за долгие годы выйти на улицы с музыкой. Вот свойство великой страны - по­рождать в людях тяготение к дружбе и к творчеству. Мы рассказывали все это русской жен­шине. глубокой старухе. Она отвечала, задумавшись: «Я помню другой Порт­Артур и знаю другую Маньчжурию. Здесь не было раньше дружбы». Уже в сумерки мы привезли артурскую сестру милосер­дия к тому месту над бухтой, где стоит сигнальная вышка. Здесь был спущен русский флаг и над крепостью поднялся японский. Теперь краснофлотец стоял у подножия вышки, а над ним, над бухтой, дымившей трубами советских кораблей, над всем Порт-Артуром, над горами, сто­ящими у его изголовья, вился в порывах океанского ветра флаг нашей родины. Сорок лет я ждала этой минуты! сказала старая русская женщина. И мы стояли возле нее в молчании, не мешая ей плакать от счастья. Евгений КРИГЕР, спец. корр. «Известий».

бе своих мальчуганов, и концерт улич­ных музыкантов начался. С большой на­тяжкой евронеец мог бы назвать музы­кой бурю оглушительно-резких звуков, порождаемых ударами палок о барабаны и гонги. У музыкантов не было ничего, кроме барабанов и гонгов разной величи­ны, маленьких и больших, медных и ко­жаных, отличавшихся лишь тембрем то­го же резкого, короткого звука. Но за­хватывающе-быстрый, все ускорявшийся ритм музыки увлек нас в первые же ми­нуты. несмотря на отсутствие «поюших» инструментов. несмотря на отсутствие мелодии, в этой музыке было нечто арти­стическое, виртхознос,како заокоя опорадзовщик ми, а в действительности усложненных меняющимися ритмами, сложными ритми­ческими фигурами, которые вряд ли смо­жет воспроизвести европеец. Уже нельзя было уследить за движениями рук бара­банщиков, мелькавших так быстро, что очертания их сливались, как спицы в ко­лесе мчащейся кареты. музыка за это время стихла, усталые му­зыканты присели на землю рядом со свои­ми инструментами. Это была группа ки­тайцев, может быть, одна семья - ста­рик, долговязый, тощий юноша и двое мальчуганов, предестных, как все китай­сжие дети, песетратно подрезаненны, врожденной грацией в каждом движении. Десятки, а может быть, сотни китайцев столли возле них в ожидании, - види­мо, мы попали на довольно редкое в Хар­бине зрелище. Мы собирались уже уйти разочарованные паузой в музыке, как вдруг старик-музыкант, разглядев наши советские погоны на гимнастерках, вско­с вежии и, вессло, друженооно лы­балсь, жестами стал спращивать, не хо­тим ли мы послушать его барабаны и гонги. И все окружающие китайцы стали кивать головами. заранее соглашаясь за нас и подталкивая нас, чтобы мы пригла­сили старого китайца продолжать пред­ставление. Движением руки старик подозвал к се­Лица музыкантов становились все бо­лее улыбающимися, восторженными, ста­рик, не отрываясь, смотрел нам в глаза, стараясь понять, нравится нам его ис-

Письма с Тихого океана* 5. Спустя 40 лет В тот вечер в Дальнем, когда мы, трое советских офицеров, неожиданно появи­лись у 82-летней русской женщины, порт-артурской сестры милосердия, и че­рез пять минут разговора услышали из ее уст негодующее: «Стесселя надо было убить!», мы поняли, что все эти сорок лет Евгения Ильинишна Едренова жила одним ожиданием - когда же, когда флаг ее родины снова вернется в Артур. Все, что мы увидели в ее маленькой комнате, убранством своим не отличавшейся от таких же маленьких, скромных комнат где-нибудь в Воронеже, в Ярославле или в Москве, так или иначе было связано с временами русской обороны в Артуре, Дрожавшими от радостного волнения рУ ками старая и очень уже слабая женщина стала раскладывать перед нами стопки книг о боях 1904 05 гг., карты кре­пости с обозначением районов и улин: подвергавшихся наиболее интенсивному обстрелу японских дальнобойных орудий. старые, пожелтевшие письма, старые лю­бительские ьские фотографии, на которых мы увидели русские броненосцы в бухте др­тура, мертвый остов «Гиляка», японские брандеры, подбитые возле самого входа на внутренний рейд. Евгения Ильинишна показала нам брошку, которую надевает по торжественным дням, и тут же спро­сила, угадаем ли мы, из чего она сделана, Брошка была тяжелая, черная, и, помед лив немного, старуха сказала торжест­венно: Я сделала ее из осколка снаряда! Беседовать с этой женщиной, сохра­нившей, несмотря на старческую свою немощность, живой, ясный ум, было тем более интересно, что на всем Ляодунском полуострове не было больше ни одного русского человека, знавшего, видевшего Порт-Артур в дни осады. Как о своих близких знакомых, рассказывала артур­ская сестра милосердия о людях давнего прошлого, чьи имена известны каждому *) См. «Известия» от 1, 2, 3 и 4 ноября. советскому человеку, изучавшему времена русско-японской войны. Мы стали рас­сгранивать о батерейцах Злектрического сантотовомоманко бататоя Евгении Ильинишны. В дни осады она посылала ему на утес корзинки с прови­зией: Жуковский не хотел покидать свой утес даже на час. Показывая фотографии артурских солдат и офицеров, старуха обранила наше внимание на карточку стройного, худощавого подпоручика, гения в семье вспомнила, что все его очень любили, на­попрост светиком, что он был твысок ростом, а женился на девушке, ко­торая была еще выше его. Сперва мы торая была еще выше его. Сперва мы без особого внимания отнеслись к этим под­робностям, занимательным, как нам по­казалось, лишь для узкого круга друзей, но тут-то и выяснилось, почти невзначай, что Светик -- это известный историкам Порт-Артура изобретатель русской гра­наты, Василий Николаевич Никольский, которому крепость многим была обязана в дни обороны. Он работал в мастерских на Тигровом хвосте и, когда у защитников окруженного японцами города не стало хватать боеприпасов, придумал свою гра­нату, и все, кто мог, даже дети, собирали для него листы жести, консервные банки, ведра, тазы, он превращал их в гра­наты, и у русских солдат на фортах и в траншеях появлялось оружие. В начале этого века, в 1901 году, Ев­Изьинишна приехала в Порт-Артур качестве домашней учительницы в богатого инженера, потом служила човции местной тазоты и вилела, как Порт-Артур веселился накануне грозы. В ночь на 27 января 1904 года вся японская эскадра появилась на подступах к внешнему артурскому рейду, и страшное время началось для русских солдат, ок­руженных предательством Стесселя. Рус­ский солдат своей кровью должен был от­ветить за все - за ошибки царских пра­вителей, за беспечность петербургских столичных кругов, за промахи растеряв­шихся генералов, за порочность всего  тогдашнего строя. Пожилая учительница

в первые же дни войны добровольно яви­лась туда, где мучился истекающий кровью солдат, - в лазарет. Там она про­была все одиннадцать месяцев обороны Артура. На свои деньги она прикупала белье и провизию для раненых защитни­ков города, сражалась с чиновниками, того скудных солдатских пайков, осталась в огне до конца, плакала при виде рус­ского флага, упавшего с сигнальной выш­ки в день сдачи Артура, и лишь с по­следним эшелоном тяжело раненых правилась из Порт-Артура в Чифу, затем в Шанхай, где эшелон продержали три делгих месяца, и дальше, в Одессу. Она до сих пор дрожит от негодования, вспо­миная, как в Чифы кто-то из царских чи­новников спросил, глядя на безногих, безновников спросия, глядя на оезногих, безруких солдат на носилках: «Зачем привезли с собой это крошево?» На же пароходе везли тело убитого Кондра­тенко. Петербург с его равнодушием к траге­дии Порт-Артура показался сестре мило­сердия отвратительным. Вскоре она уеха­ла из столицы и вернулась на Дальний Восток, ближе к милому ей Порт-Артуру, Поздно вечером, закончив беседу старухой, принявшей нас, как родных, мы вдруг обратились к ней с предложе­нием проехать с нами в Артур, Мы дума­ли, что старый, больной человек отка­жется от этой слишком уж смелой затеи. Но бывшая сестра милосердия согласи­лась с восторгом и на другой день, в на­значенный час, чуть не дрожа от нетер­пения, ждала нас на пороге комнаты, принарядившаяся, в шляпке, заколотой длинной булавкой, в стареньком боа, ко­торое тут же со смехом обозвала «ко­лочкой в правой руке. от­вы том со Ей очень хотелось видеть Артур. Общими силами мы усадили старушку в автомобиль и двинулись в путь. Вскоре мы снова увидели город, окру­женный горами и морем. Советские мат­росы шли там бок о бок с китайскими грузчиками. На плошади возле китайской школы шумел многолюдный митинг, Ки­таец-студент, возбужденный, потный от волнения, обращался к толпе, и все слу-

шали его жадно, приложив ладони к ушам, - рабочие и торговцы, бедняки и богатые, женщины, дети и старики,- и студент, закончив свою речь, совершал поклон сначала в сторону рукоплескавшей толны, а затем в ту сторону, где стояла маленькая группа советских людей. Пос­вителей нашего командования на банкет дружбы. Это был очень скромный и очень трогательный банкет, устроенный не в пышном каком-нибудь помещении (мест­ные люди привыкли, что особняки и двор­цы могут принадлежать только японцам), а в бедной китайской харчевне, закон­ченной, с низкими черными потолкеми и с традиционными бумажными букетами и кистями на дверях. Повара опоздали с приготовлением кушанья, наш генерал и приготовлением кушанья, наш генерал и его офицеры приняли хозяйские извине­ния и сели ждать в прихожей комнатие, Наконец, стол накрыли, начался ужин c бесконечными китайскими блюдами, смена которых возвещается каждый раз пронзительным криком кули­наров, подняты были первые тосты дружбу народов, отзвучали первые реи, и вскоре официальный банкет превратил­ся в простую, теплую встречу приятных друг другу и очень уважающих друг дру­га людей. Мы рассказывали все это русской жен­щине, помнившей другой Порт-Артур, другие нравы, другие порядки, и она ка­чала головой, удивляясь. Она знакоми­лась с людьми новой России. И мы вспомнили одно из первых своих впечатлений в Маньчжурии. В Харбине, только-что занятом войсками Красной Аркли где-то в районе порта мы услы­нали в суморках какостовсток только начал восстанавливаться в горо­де, измученном японским террором, странно было слышать музыку в суме­речной мгле Харбина. Но все же мы слышали ее явственно. В темноте трудно было что-нибудь разо­брать, Рядом с нашей машиной тесни­и лась толпа местных жителей. Мы смеша­лись с толпой и стали протискиваться к тому месту, откуда доносились резкие, пронзительные звуки барабанов и гонгов. Нам не скоро удалось пробраться туда, а

.

ТЬ МИ ax

a­10- ну усб ых все

ды rо­ле­ри­ры­ны­01- ар­B

ле­Bо­бы-

ной ни. ти­тва ше­ну, во­ым Co­е.

3,