Корнелий `ЗЕЛИНСКИЙ

 

— Характер человека познается по той
тлавной мысли, с которой идет он по
жизни, — так записал однажды в своем
дневнике Н. И. Тургенев. Если нет этой
мысли, нет характера. У Исаакяна есть
эта мысль Одной вечной думой. полна
его поэзия. Если для Гоголя, Чаадаева или
Блока такой единственной темой, к кото­рой неизменно возвращались они, была
Россия, то для Исаакяна такой мыслью
была ею Армения. Там, у русских
поэтов, рождалось видение необозримых
пространств, с «разливами рек, лодобны­ми морям». Уже сами исторические раз­меры этого видения вставали перед ни­ми некоей «загадкой человеческого разу­мения» (Чаадаев). Здесь, у поэта иной
эпохи, иной страны, встает то же’ маня­щее видение родины. Оно светит ему
сквозь череду веков. Там у русских пов­тов была поэзия, если так можно выра­зиться, исторического пространства, свя­занная с отромностью страны. Здесь у
Исаакяна — поэзия исторического Bpe­мени, бессмертным сосудом которого явил­ся сам армянский народ. {

Исаакян — в высшей степени нацио­нальный поэт. Мне кажется. его нельзя
понять вне судьбы и истории Армения.
Но он поэт национальный не в том смыс­ле, что ограничен в своих темах и инте­ресах рамками узкоаруянских мотивов.
Нет, как раз наоборот. Свое, национальное,
он подымает до  общечеловеческого. И
судьба его родины символически пере­растает в его поэзии в образ человеческой
судьбы на земле. ~

Ему рисуется видение родины то в
мирных, идиллических картинах. трудовой
семьи. собравшейся у очага, то в. образе
разлученной любимой, то в трагическом
образе извечно страдающего народа. Вот
поэту «грезится: вечер мирен. и тих, над
домом стелется тонкий дым, чуть выблют­ся ветви родимых ив, сверчок трещит в
щели, невидим». Как много щемящей тоски
в этой простой мелодии’ души. за кото­рой чудятся и одиночество, и потери, и
усталость, и  сосредоточенное раздумье
много испытавшего в жизни человека. Есть
у Исаакяна стихотворение «Дым отечест­ваз. Там изображаются, как. все образы
родного: и очат, и цветы, идолы, и ре­ки как бы сливаются в одной струйке
дыма, вьющейся над очагом.

Ни славы не жду, ни любовных побед.

Богатство мое — лишь этот дым.

Хотел бы сидеть тем дымом одет,

И ясной душой моих детоких лет

Видеть родных. которых. уж . нет,

И чудо чудес — всевечный свет.
(Перевод С. Шервинского).

С этой думой начинал когда-то Исал­кян. С этой ноты он запел в своей пер­вой книге, вышедшей более сорока лет
тому назад. Большую ‘часть ‘своей жиз­ни он видел Армению издали. Более три­дцати лет он провел за границей, Там,
среди «святых камней Европы», среди ее
университетов, музеев и книг, ‘среди шу­ма и огней ее улиц он шел евоей доро­той поэта-изгнанника. И. все эти годы в
сердце, как тайную святыню, нес; свою
Армению. Оттуда, издали, она, вероятно,
казалась ему еще мучительно милей.

Странным образом ‘личная бульба‘ Исаа­кяна символически переплеталась и с мо­тивами народной поэзии В народной ар­мянской поэзии есть образ скитальца Пан­духта, или хариба, живущего на чужби­не. В песнях харибов отражалась бездом.
ная судьба сотен тысяч армян, изгоняв­шихся из своих родных гнезд сильными
соседями и владыками земли.

Мы детей своих бросали у потухших
очагов...
Мы унылых жен бросали, оставляли для
волков...
Мы пропели по рекам крови; по ущельям
т и горам,

Камни, ангелы и птицы удивлялись,
i °_ сторонясь...

Не таким ли полудобровольным харибом
Пандухтом был и Исаакян, этот «очаро­ванный странник» армянской поэзии, «ду­ша перелетная, бедная птица со сломан­ным бурей крылом»? У него есть сти­хотворение «С посохом в руке...», в ко­тором рассказывается, как скиталец спу­стя долгие тоды, «перейдя семь гор»,
«переплывя семь морей», возвращается
домой. Старый друг не’ узнает его.

Сестра отворачивается от бродяги-при­шельца. Лишь мать-родина в слезах уз­нает и принимает его.

В этих своих мотивах. Исаакян в про­стой песенной, народной форме выражал
лишь То. что навевалось ему самой судь­бой народа и самими песнями его. Если
Пушкин говорил, что ‹от ямщика до пер­вого поэта мы все поем уныло», то что
же должен был петь поэт народа, чья
история была, может быть, одной из са­мых трагических на земле? С тех неза­памятных времен. когда под предводи­тельством легендарного Гестраса прароди­тели армян завоевали Айастан или Наи­ри — свои земли, лежавшие на перекре­стке великих исторических дорог межлу
Западом и Востоком, армянский народ
должен был тысячелетия беспрерывно,
каждый день отстаивать свою жизнь. Или,
как сказал о том сам поэт:

На каменном пути народных рек
Лежала ты, томясь за веком век,
Растоптана копытами коней.
И с ликованьем чуждые орлы
Точили клювы © твои скалы,
Чтобы терзать тебя!..

(Перевод В. Державина).

Не потому ли назва­ние первой книги Исаа­кяна — «Песни и раны»
— родилось само собой?
Даже в последние деся­тилетия девятнадцатого
ив начале двадцатого ве­ков армянский народ под­вергался совершенно не­слыханным кровавым фи­зическим  истреблениям.

Одно из таких истре­блений, учиненных сул­танской Турцией в се­мидесятых тодах прош­лого века, стало пред­метом разбирательства
Берлинского конгресса.
Но, увы, представитель
тогдашней Армении мог
разговаривать на этом
конгрессе лишь «на язы­ке слез», наивности ко­торого только могли
улыбаться Биконефиль­ды и Бисмарки.

Еще живы в памяти
- страшные зверства 1915.
тода, когда была ис­треблена половина ар­мянского населения. В
их числе, между про­чим, погибли и все род­ные поэта Наири Заря­на и родственники Аве­тика Исаакяна. Вще не
забыты цинически-кры­латые слова абдулгами­довского премьера Та­лаат-папнги,  сказавшего,
что армянской  пробле­мы не существует, так
как нет самих армян.

 

2 № 20

АРМЕНИЯ; Андезитовые скалы

И все же никакие поражения, никакие
странные истребления не могли ‘погасить
необычайной жизнеспособности армянско­тс народа, поражавшей воображение людей
во все века.

Какая же сила провнесла этот народ
сквозь пламя тысячелетий, сохранив В
нем неудержимую волю к жизни, творче­ское цветение, чудный ‘язык, отненные
пляски, поэзию, полную жизненной тлу­бины, замечательную архитектуру? Судьба
армян тоже могла. бы явиться  манящей
«затадкой человеческого разумения». Не­даром Байрон, познакомившийея в Венеции
в 1817 г. с армянскими монахами-мхита­ристами, писал в одном из своих писем:
‹..Какова бы ни была судьба армян, —
а она была печальна, — что бы ни ожи­дало их в будущем, их страна должна
навсегда остаться одною из самых инте­ресных на всем земном шаре!»

И эту тероическую жизненность своего
народа также выразид Исаакян, например,
в таких уже ставших знаменитыми (по­добно «Каменщику» В. Брюсова) стихотво­рениях, как «Колокол воли», «И злобы
святой и мщения ад», «Жизни бурное мо­ре предо мною легло». Скажут, что «коло­кол воли» и песнь утверждения радости
не столь характерны для общего коло­рита поэзии Исаакяна, как, например, ха­рактерен оптимистический колорит для
Ованеса Туманяна. Может быть, и так. У
Исаакяна слишком много исторических
размышлений, чтобы отдаться забвению
веселья. 3

Горький когда-то справедливо отделял
пессимизм Л. Андреева или Арцыбашева
от высокой поэзии Экклезиаста, от Бай­рона, Леопарди или Ленау. «Читая оти
великие книги, — говорил он, — невоз­можно не восхищаться силою ‚ ума,
тордыми запросами мысли и героическим
мужеством, с которым человек утвержда­ет свое «я» перед лицом тайн жизни»
(«Издалека»). Печаль Исаакяна не вну­mena ни непосредственным ощущением
личной боли, ни тем более излишней за­ботой о своем «я». В ней видна мудрость

‚человека, умеющего слышать неумолчный

нгум времени, низвергающегося, подобно
водопаду, в душе человека. Не у каждого
развито это чувство бега времени.

Поэзия Исаакяна очень сложна и очень
многообразна при всей ` простоте евоих
форм. В ней встретипть и восточную поэ­му (‹Абуль ала Маари»), и народную пес­ню, и символический сонет, и элементы
народного эпоса, и басню, и притчу, и
лирический пейзаж, и рассказ. В его поэ­зии встретились культуры Востока и За­пада. И, читая Исаакяна, находишь в вем
растворенными и веяния французского
символизма, и мотивы, идущие от вэеточ­ной философской лирики в духе Омара
Хайяма или Хафиза.

В сущности затаенной основой поэзии
Исаакяна является дума о человеке и о
его судьбе. В армянине Исаакян видит,
может быть, не столько армянское, сколь­ко человеческое, а в армянской истории—
лишь наиболее страстную и драматиче­скую форму становления человеческого

прогресса. Аветик Исаакян — ‘поэт В
‚высшей степени человеческий. Все ему
чудится . какое-то  безвестное, ‹ одинокое
сердце, которое непременно ` должно по­стучаться к поэту. 0; как же вотретит
он его! — Если бы из моей сердечной
раны, — рассказывает Исаакян в одной

своей чудесной поэтической притче,
вырос черенок розы, и из дальней стра­‚вы какой-либо друг уронил хотя бы одну

чистую слезу в сердцевину розы, то она
насквозь бы прошла цветочной жилой и
«рану мне закрыла в тот же час».
 Я жизнь отдам за поцелуй участья,
Ах, если б я был понят и любим!
Что в мире есть священнее. чем
счастье, —
„Отдать себя служению другим?
(Перевод С. Шервинского). 

Разве не о том же писал Блок в «Ям­бах»: «Храню я к людям ва безлюдьи
неразделенную любовь» и ‹«крикогубый За­ратустра» Маяковский, с болью ‘признавав­шийся, что в нем «одно сплошное серд­це» гудит повсеместно? Да разве и мо­жет быть настоящая Поэзия без ‘любви
к человеку? Вот эта любовь и помогла
Исаакяну слиться душой со своим наро­дом. понять его муки, радости и труд, за­петь его песни.

И вот ныне поэту дано счастье стать у
подножья новых тысячелетий своего на­рода, встречать его великое коммунистиче­ское будущее. В сущности, в то . время,
когда поэт очарованным странником шел
по земле, его народ был недвижен. Шли
столетия, но жизненный тип армянского
крестьянина оставался неизменен. Нище­та и упорный тоуд на скупой каменистой
почве, труд и борьба за существование...
Сменялись общественные формации. шли
века, но все так же жил народ. Время
проходило над ним. Но теперь разве не
чудо случилось с ним? Он весь сдвчнул­ся с места в новое небывалое путентест­вне в социализм, преобразующий лицо его
земли и ето самого. И вот поэт благосло­вляет это чудо освобождения народного
Мгера из темной пещеры его прошлой
истории. Поэт возносит хвалу тому чело­веку, с именем которого связано букваль­но самое ‚опасение армянского народа от
полной физической гибели, связан необы­чайный расцвет его творческих сил.

В своем замечательнсм стихотворении
«Наши историки и наши гусаны», напи­санном к тысячелетию «Давида Сасун­ского», Исаакян говорит, что сквозь исто­рию Армении проходят два поэтических

OOO

 

——

Аа
ey

it fF

{
;
;

др ЗА!

 

по дороге в Apsum.
Рис. Сергея Городецкого.

ШФЭТ

 

мотива: один ведут` © незапамятных вре­мен армянские историки, записывая «на
свиток желтый и сухой» неисчислимые
беды и раны Айастана. Другой же пели
в своих сельских убогих хижинах гусаны,
запивая веселым вином, песни о подвигах
народа и его богатырях. Исаакян сам в
своей поэзии был и историком и гусаном
вмебте. И. может быть, даже больше ис­ториком, нежели гусаном по’ всему тону
и колориту своей песни.

Есть слезы торя. но есть. и слезы радо-.
сти. Они приходят тогда, когда смятенна
душа. А нелегко ведь носить в ней па­мять тысячелетий.

На берегу волнующихся нив

Стою я, размышляя, молчалив...  

Пусть без конца плуги твоих сынов

Твой будут древний чернозем пахать,

И пусть гусаны будут воспевать

Твою любовь, твой цвет — страна

отцов!

(Перевод В. Державина).

Растут новые поколения сынов Наири,
которые уже не будут знать страданий
своих отцов. Будут в Армении и уже есть
новые поэты, которым ведом такой pe­тистр человеческих чувств, каких неё знал
Исаакян. евиий всякий хлеб с полынью.
Но поэта таких струн, вероятно, уже не
будет. Исаакян-—последний поэт древней
тысячелетней Армении и ее горькой судь­бы. Так будем же блатодарны ему за его
красивую песню, в которой он воплотил
душу своего народа с ее страстной мукой
о простой жизни под полуденным солн­цем веселого юга.

 

000

Народные артисты Армянской ССР; лауреаты
Сталинской премии В. Вагаршян в роли. царя
Гагика (сверху) и Г. Нерсесян в роли спарапета
(военачальника) Пахлавуни ‚ в. ньесе «Страна
родная» Д. Демирчяна.

Пьесу эту покажет в Москве театр им. Сун­дукяна. * meee

 

    

‘Ra

0012100880

В программу литературной декады вхо­лят не только публичные выступления пи­сателей перед различными аудиториями
Москвы. Успех или неуспех декады нчель­зя определять количеством проведенных
вечеров. „Литература — не театр и не опе­ра; Бытие литературы не исчерпыв1ется
чтением художественных произведений
вслух. Литература — вообще не «громкое»
лело. Литература —-‘это прежде всего кни­та и те проблемы, какие возникают из
насущнейшей необходимости, чтобы книга
была лучше, чтобы ее больше читали,
правильнее понимали, любили ее и тяну­лись бы к ней.

Вот почему. подводя итоги декады ар­мянской литературы, нам хочется говорить
в первую очередь не о вечере в клубе
писателей, не об овациях, какими сопро­вождалось всякий раз появление на три­буне старейшего армянского поэта Аве­тика Исаакяна, не об успехе стихов Наи­ри Заряна или Ашота Граши и не о хо­рошем чтении своих хороших переводов
Верой Звягинцевой и С. Шервинским.
Нужно говорить о проблемах дальнейшего
развития советской многонациональной ли­тературы и, главным образом, о тех, какие
были выдвинуты участниками декады во
время деловых встреч © писателями Мо­CKBBI. ;

Встреч этих, к сожалению, было немно­го. На совещании в редакции «Известий»
ла в Гослитиздате. Но эти два совещания
васлуживают того, чтобы их занести В
актив декады, Именно на этих совещаниях
возник тот серьезный разговор, какой на­зревал давно, но за московским ежеднев­ным «недосугом» все как-то не мог офор­миться,

Это — разговор о переводах. Разговор
давний. Несколько лет назад он велся
на всех собраниях переводчиков, в ряде
редакций и на многократных заседаниях
нацбюро Союза писателей. И он не был
бесплоден. В результате его были опро­вергнуты, разбиты и выкинуты за борт
поползновения иных «вольнолюбивых» пе­реводчиков смотреть на текст оригинала
и на подстрочник лишь как на трамплин:

‚<Я отталкиваюсь от него и лечу, куда ме­ня влечет вдохновение»... В одном из жур­налов в те годы был даже напечатан из­ревод одного такого «вольнолюбца». прэ­вратившего каракалпакский эпос «Эдиге» в
некое подобие варианта пушкинского «Ца­ря Салтана». Перевод этот тогда же был
забракован и осужден, и было достаточно
четко установлено. что такое перевод и чтэ
— вольное переложение, что — добросо­вестная работа переводчика и что — воль­ная или невольная фальсификация ориги­нала.

Но разговор о переводах, возникший не­сколько лет назад, вскоре же и оборвался.
Теоретическая, мысль, отвоевав первые пра­вильные. методологические позиции пере­водческого искусства, уступила место прак­тике перевода. За короткий срок двух-трех
лет был создан целый ряд великолепных
переводческих работ, в которых торжест­вовала . найденная в спорах единственно
зерная «установка»: задачей‘ переводчика
является максимально точная и полная, —
но в то же время и подлинно поэтиче­ская, — передача средствами одного язы­произведения, созданного на языке
ином. Мы имеем в виду переводы «Джан­гра» С. МЛипкиным, стихов Кеминэ
А. Тарковским, первого тома «Манаса»
Л. Пеньковским, С. Липкиным и М. Тар­ловским и ряд других, доказавших, что
переводческое дело поднято в СОСР на не­бывалую высоту. Е

Однако, чем глубже осознавалась поэ­тами многонациональная сущность совет­ской литературы, чем с большего количе­ства советских языков приходилось делать
переводы ‘русским поэтам; тем явственней
осознавалась также и недоразработанность
вопросов методологии стихотворного пере­вода. Перевод должен быть подобен ори­гиналу? Но где мерила этого подобия? Пе­ревод должен быть точен и Р то же время
поэтичен? Но как соблюсти точность и од­новременно поэтичность, если поэтические
приемы одного языка He покрываются
приемами поэтики. свойственной другому

Петр СКОСЫРЕВ

 

ПВарззар@ропари8нами

HMI   PRBODUBD[D

языку? Следует ли стремиться к точности
в ущерб поэтичности? И допустимо ли
добиваться поэтичности, если это может
быть достигнуто порой лишь ценой точ­ности? А что такое поэтичность?..

Эти и многие другие — смежные — BO­просы не могли не волновать поэтов-пере­водчиков, великолепно понимающих, какую
ответственность несут они перед страной,
являясь эктивнейшими деятелями совет­ской мпогонациональной культуры. Необ­ходимость возобновить прерванный раз­говор о теории и практике перевода на­зревала давно. Но он возобновился всерьез
лишь в эти последние дни на встречах
участников армянской декады © перевод­чиками, редакторами и литературоведами
Москвы.

2.

Разтовор начался © упрека, брошенного
переводчикам, в том, что громадное боль­шнинство их продолжает переводить по
нолстрочникам и не озабочено изучением
ззыка. Упрек -— справедливый и тоже
«давно назревший». Наиболее резко он
прозвучал в выступлении акал. И. Орбэ­ли и в высказываниях Р. Григоряна, Си­раса и ряда других армянских писателей.
Попытки отвести его, делавшигея отдель­ными переводчиками (в том числе и таким
талантливым поэтом, как В. Державин),
оказались несостоятельны и прозвучали
несерьезно. Да они и не могли прозвучать
серьезно. Ссылаться на то, что у пере­волчиков нет времени изучать языки, —
это то же самое, как музыканту ссылать­ся на недостаток времени, чтобы изучать
ноты. И. Орбели, полемизируя © Держа­виным, справедливо заметил, что Энгельс
был не менее занятый человек. чем мос­ковские переводчики, но, заинтересовав­шись персидской поэзией, он нашел все
же время изучить персидский язык и ла­же написал работу о персидской поэзия.
«Кто требует от вас, — говорил И. Орбе­ли, — чтоб в короткий срок вы научи­лись свободно из’ясняться по-армянскя.
Нужно знать хотя бы основы языка, с ка­кого переводите. Нужно понять его дух,
ознакомиться пусть лишь с основами его
трамматики. Иначе вы будете переводить
вслепую». Любопытен и пример. который
привел Орбели. Пять лет назад известный
поэт собрался переводить Низами и про­сил оказать ему содействие консультацией.
Редактор среди прочих советов дал поз­ту и совет ознакомиться с иранским язы­ком. — Прошло пять лет, — товорит
Орбели, — поэт ныне уже печатает свои
переводы из Низами. В них много верси­фикаторского мастерства и Mazo Низами.
И это неудивительно, ведь поэту попреж­нему незнакома даже иранская азбука.
Неужели же пять лет — малый срок, что­бы изучить хотя бы азбуку?

Rak видим, возобновивитийся разговор
ведется ныне уже совсем на другом уров-.
не, чем пять лет назад, когда спорили ©
«трамплинах» и о пределах «полета вдох­новекия». вопросов изучения языка
нын@ уже не отмахнуться даже ссылкой
на то, что по условиям работы одному и
тому же переводчику сплошь да рядом
приходится переводить с нескольвих язы­ков. «Или прикажете мне становиться вто­рым Коршем и знать двадцать языков?»
Раздавались и такие реплики. Они не
серьезны. «Изучите хоть один язык, —
товорили армянские поэты,—именно тот,
с какого вы переводите больше и чаще
всего и с большей любовью. Не может же
быть, чтоб вам были одинаково близки
все культуры советских. народов». .

Нам думается, ни один серьезный пере­водчик не найдет, что возразить на это
нашим армянским ‘друзьям “He помогут
тут и ссылки на Жуковского, переведше­го Гомера по подстрочнику. Исключения
лишь подтверждают правило. А правило
заключается в том, что переводить, не
вная духа языка, и невозможно и недо­пустимо на нынешнем этапе развития со­ветской поэзии и советской культуры.

Между прочим, понятие языка гораздо
птире. чем это думают иные переводчики,
ярые поклонники подстрочника. Язык —
это не только азбука и грамматика. Язык
— это орудие мышления целого народа,
равно, как и поэзия. Когда мы говорим

об изучении языка, мы говорим о проник.
новении в культуру народа, © соприкос­новении с самыми истоками в поэзия.
Можно ли спорить против этого

Но и одного понимания духа языка еще
мало. Нужно знать в деталях, во всех тон­костях историю поэзии народа, с языкз
которого переводишь. Нужно знать, какое
место в_истории поэзии занимает творче­ство переводимого поэта и какое место в
его творчестве занимает переводимое про­изведение. Без этого не будет удачи в пе­реводе. То-есть удача, конечно, может быть;
как можно, стреляя с завязанными глаза»
ми. случайно попасть в Цель Однако
проще снять повязку. О том лишь и речь.

Другое дело, что нельзя выкидывать 28
боот и подстрочники. Им еще жить и
жить долгие годы. Не правы заявлявшия
(в такие голоса раздавались в дни дека­ды), что пора забыть 0 подстрочниках,
Глубочайшая ошибка. Составление под­строчников — необходимое звено в`пере­тодческой работе. Нужно с каждым годом
повышать качество подстрочников, Ну
но даже понуждать республиканские нал
хчные институты подготовку подетрочни­ков ввести в программу своих текущих
работ. Изготовление доброкачественных под­строчников надо рассматривать. как серь
езную исследовательскую работу. Их нель­зя поручать анонимам. Не забудем, что, не
буль подстрочников, не будь переводов по
подстрочникам, — и мы бы до сих пор
не знали HH «Давида Сасунокого», ни
«Джангра», ни «Манаса», ни Низами, нЕ
Куратова, ни Хетагурова. ни всех тех поз­тических богатств советских ‘народов, ка­кие ныне составляют неот’емлемую часть
советской поэтической культуры. Подот­‘рочники — первый друг советской мяо­тгонациональной поэзии,

Чтобы показать серьезность и своевре­менность вопросов, поднятых участниками
армянской декады, да. позволено нам бу­дет привести один пример из налтей изда­тельской и переводческой практикя. К пи­щущему эти строки Гослитиздат обратил­ся с просьбой отредактировать перевод
книги стихов туркменского классика Мол­ла-Непеса. При этом было сказано, Ne
перевод сделан талантливым поэтом; спе­реводом уже знакомились самые квалифи­пированные поэты, которые считают его
большой творческой удачей переводчика.
Заранее радуясь хорошей работе, я’ стал
знакомиться с рукописью и к глубочай­ему огорчению убедился. что книгу пе­чатать нельзя. В истории туркменской
поэзии место, какое занимает Молла-Не­пес, может быть уподоблено (конечно, 6
оговорками) месту Фета в русской поз­зии, а переводчик, работая по плохим под­строчникам, не зная языка и будучи ли­шен творческой консультации сведущих
людей, воссоздал в своем переводе образ
некоей. туркменской Каролины Павловой,
Лишь после дополнительной большой ра­боты. после того. как переводчику была
открыта история туркменской поэзии. лос­ле многократных переделок получилась
книга, которая и поэтична и отвечает’ ду­ху подлинника. ip :

Не бледует ли из` этого, ITO apMAHCKHE
поэты были правы, когда настаивали‘ на
пересмотре практики перевода по подстроз­никам.. Они требовали от. издательств, 0е­дакторов и переводчиков такой работы,
чтобы их произведения звучали на pyc
ском языке подобно армянскому оригина“
лу, — и они были правы.

Теоретикам и практикам стихотворноге
перевода есть, о чем задуматься и о чем
поговорить всерьез. Дело поэтического ‘пе­ревода становится в наших условиях го*
сударственным делом. Дни армянской

декады, обсуждение Антологии армянской ^

поэзии. приближающиеся. юбилеи’ Навоя,
Низами и Махтум-Кули побуждают Hao
возобновить прерванный разговор о пере­водах и провести его на высоком и прин
ципиальном уровне.

Думаем, что Союз писателей поможет
пам этот уже начатый ‘разговор развер­нуть в большую творческую беседу, в уб­пехе которой заинтересованы все без ис­ключения писатели всех советских наро“
дов.

 

 

СИРАС

Новый роман армянского­писателя Сираса
социалистической

‚ : значительную тему
отношений в быту, в советской

AWA MH T

«Анаит» поднимает
морали, становления Яовых .
семье. В своем романе Сирас показывает

те испытания и трудности, через которые пришлось пройти героине ро­мана Анаит в борьбе за советскую семью, семью, лишенную лицемерия и
собственнического эгоизма, семью, в которой люди связаны равноправным

содружеством и взаимным пони

манием. Сирас показывает взаимоотноше­ния своих героев в неотрывной евязи с тем огромным созидательным
` процессом, который происходит в нашей стране.

Ереванская крепость распростерлась на
Земле, как дряхлый коршун c разбитым
крылом. Померкшими глазами смотрит она
на окружающее. беспомощно вонзив B
землю свои отупевтие когти, и дышит
тлубоко и тяжело, как осужденное на
смерть чудовище.

Было утро. Мушег вместе с группой
рабочих. шел. на субботник. Дорога вела
к крепости, у подножья которой вот уже
целый год шла кипучая работа — меня­ли течение Зангу. Земля, веками изны­вавшая от жажды, должна была получить
живительную влагу.

Гигантская скала была уже рассечена,
но, подобно’ раненому зверю, продолжала
угрожать разинутой пастью. Вершина Ара­pata сверкала под лучами восходящего
солнца, и блеск снега наполнял прозрач­ным светом всю араратскую долину.

Мушег вместе с мастером Айро, Вазге­ном и Наташей возглавляли шествие. Прой­дя значительное расстояние, они“ увиде­ли, что навстречу им идет большая груп-.

па, людей. Это были колхозники из Чора­геха, тоже направлявшиеся на субботник.
06а отряда встретились у подножья ска­лы. Здесь были и председатель сельсовета
Саке, и рабочие совхоза Аваг и Шабо,
мать Авага — Реан, девушка-колхозница
Хасе и многие другие.

Встреча воодушевила всех. Саке горя­чо пожал руки Мушега и Айро. Мушег ©
улыбкой обратился к Авату. ;
— Ну, Аваг, пришло время повернуть

Зангу.
— Пришло, — весело ответил Аваг.
— Народу-то сколько! — по-детски

восторженно сказал Мушег.

Тем временем рабочие, разбившиеь на
группы, ‘растянулись вдоль ущелья. Все
были вооружены кирками и  лопатами.
Через несколько минут закипела работа.
Лопаты и кирки яростно вонзались в
грудь скалы, отрывая каждый раз добы­чу. Вазалось, что люди нашли, наконец,
то легендарное чудовище, которое засело
У их родника, лишая их солнца и воды;
и, тоскуя по солнцу и воде, они ожесто­ченно сыпали удары на тело чудовища,

    
   
 
 
 
 
 
 
 
 
   
  

  

чтобы растерзать его на куски и открыть
доступ к источникам.

Мушег непрерывно переходил от одного
звена к другому, отдавал указания, про­верял годность инструмента и, удовлетво­ренный, возвращался на свое место. Кирка
мелькала в его руках, энергично вонзаясь
в крепкие бока скалы. Лицо Мушега за­румянилось от волнения, л0б покрылся
потом; он работал в труппе, где были
Айро, Вазген, Саке и Наташа. Наташа по­глядывала на Мушега с лукавой улыбкой,
Мушег был сегодня любезнее с ней, чем
обычно, так Kak она всячески старалась
не отставать от других. Затянув на себе
кожаный пояс, она выгребала землю из
канав.

— Айро, Саке, нельзя так перегружать
тачку, — обратился Мушег к мастеру
Айро и председателю сельсовета. Напря­rasch изо всех сил, Айро и Саке пыта­лись едвинуть © места огромную тачку,
нагруженную тяжелыми камнями. —
Полегче, ‘& то устанете скоро. — Наташа
бросила свою лопату и подбежала к ним
на помощь. Вазген последовал за ней, но
Айро сердито махнул на них рукой.

— Tyre вам! Спину надорвете...

— Осторожнее, отойдите, — донесся
до них чей-то крик, и одновременно про­звучал сигнал. Рабочие выскакивали из
канав с лопатами и кирками и отбегали
подальше от скалы. Динамит должен
был взорвать новые пласты. Все, затаив
дыхание, ждали взрыва. Через несколько
минут оглушительный трохот потряс воз­дух. За первым взрывом последовал вто­рой, третий, и обломки гигантской скалы,
подобно каменным снарялам, разлетелись
во все стороны.

Огромные столбы дыма взметнулись в
воздух. Постепенно пыль рассеивалась, и
уже можно было различить израненную
скалу с раздробленной сердцевиной. Вооду­шевление охватило рабочих при виде по­верженной громады. Оживленно перегова­риваясь, люди возвращались на свои ме­ста. Теперь предстояло очистить канаву
от обломков скалы. Аваг и Шабо уже
взялись было за лопаты, но их остановил
крик Мушега.

   
   
 
   
   
  
  

  
  
  
  

Отрывок из романа

 

Один из основных узловых моментов в романе — строительство вод­ного канала, который должен оросить засушливые земельные простран­` ства около Еревана. Колхозники, рабочие совхозе и ереванского машино­строительного завода деятельно помогают строительству канала. В от­рывке, который мы печатаем,

дана сцена субботника; в нем показаны

воодушевление и героизм советских людей, изменяющих лицо родной

земли.

— Назад,
зывал на огромную каменную глыбу, по­висшую у края скалы.

— Может сорваться каждую минуту.

шег.
— Заложить динамит?

ки. — Глыба шаткая, может рухнуть.

она сама отвалится.

зал инженер. — Несколько

ударов
глыбе, и она разлетится.

сил Аваг.

— Нужно спуститься сверху по ве­ревке.

— По веревке? Сверху? — Люди мол­ча глядели на огромную скалу и пред­ставляли себе состояние смельчака, спу­скающегося°по веревке.

Молчал и Аваг, подавленный общей не­решительностью.

— А ну, кто из вас самый ловкий? —
спросил инженер.

Дайте, я попробую, — решительно
сказал старик Айро. — Память обо мне
сберегите, если что случится!

— Нет, старик! Не позорь ты уж нае
молодых, — вмешался Аваг и оттолкнул
Айро. — Я должен сам разбить эту ка­менную махину.

Реан и Хасе с тревогой ‘смотрели © na
Авага. `Шабо хотел что-то сказать, но
было уже поздно. Схватив веревку, Аваг
быстро побежал к скале. Люди напряжен­но ждали. Векоре на краю обрыва показа­лась чья-то фигура. Все знали, что ato—
Аваг. Вот он спустил ногу, сбросил ве­ревку и, наклонив голову, начал сползать
вниз. Лом торчал у него за поясом. Тре­вожные мысли мелькали у всех, но вы­сказать их велух никто не решался.

Наташа боязливо прижалась к Мушегу.
—3а какое опасное дело он взялея, когда
же он спустится вниз, — шептала она. —
Но Мушег не слушал ее. Он жадно сле­дил 38 каждым движением Авага.

 
  
 
 
   
 
  
   
 

берегитесь! — Мушег ука­— Что же делать? — спросил Айро.
— Нужно столкнуть, — ответил Му­— Her, — возразил инженер строй­— Есть очень простой выход, — ска­по   оттолкнувшись от

— Ho как подобраться к ней?—спро­В напряженной тишине особенно отчет
ливо прозвучал первый удар. Все облег­ченно вздохнули. Аваг добрался уже №
вершины скалы. Tox ударами ero лома
яростно о0сыпались камни. Глухой пи
каменной лавины доносилея до стоявших
внизу людей.

Через несколько минут Аваг закончит
работу и стал осторожно спускаться. Ви».
но было, как он нащунывает ногой усту­— Вак же быть? — раздались недо­пы скалы, равномерно подтягивая толстую
умевающие голоса. Не ждать же, пока  веревку. Вдруг Аваг остановилея. Видимо,

веревка зацепилась 33 что-то, и тянуть
дальше было опасно. Аваг оглянулся’ и,
скалы,  стремительео
бросился вниз.

На лицах Pean и Хасе застыл ужас.
Веревка раскачивалась в воздухе. Asaf
нытался ногой опереться о выступ скалы
и, наконец, с трудом удержался о крзй
одной из них. Теперь он был на рабстоя
нии трех метров от земли,

Веревки больше нехватало. Mymer, At
ро и несколько рабочих подбежали к Ca
мому полножью скалы.

— Аваг, Аваг, прыгай прямо к нам ва
руки, — ‘кричали они.

Авага свалилась шапка, и Pean ysl
дела на лбу сына знакомый @ детства
шрам. Сердце ee больно сжалось. — Аваг,

ваг, — тоскливо повторяла она. —
Аваг нерешительно посматривал вниз. -
— Прыгай, —услышал он звонкий гол

Хасе. И он прозвучал для Авага особенно
нежно и бодряще.

Аваг отвязал от пояса веревку и прыг.

нул на. руки рабочим. Одной ногой of
задел за плечо Мушега и каблуком pas0)-
вал ему рукав. Рабочие окружили Ава
и шумно выражали ему свое одобрение.

— Молодец, сынок, молодеп, — pact
роганно говорил Айро. — Не  посрами
молодежь.

Реан обняла сына и крепко прижал
его к себе. Запыленной и немного дрояа­щей рукой Аваг гладил плечи матери.

есколько минут они так и простояли, 1
отрываясь друг от друга.

то знает, о чем думала старая Ре,
глядя в черные упрямые глаза сына.

4

ост бо тори оке Бр а neue eo tee) late dec ek enti ie 2 ‘Ба de een aie НЫ ee a” Soe ie

а А, о а