28 ЯНВАРЯ 1935 Г., № 27 (6273)

ПРАВДА.



4

ЗАМЕТКИ ПИСАТЕЛЯ. Пан Гук-чун, сын кандидат ВКП(б), На темы дня. Песня сталелитейного. Сталелитейщики, Всем делам затейщики, Сварщики, формовщики - Всей стране помощники. Эй, стой! Пробивай! Потихоньку запевай! На завалочной машине Все старье мы протащили. Никого не спросили --- Прямо в пламя бросили. Эй, дай! Пробивай! Чуть погромче запевай! Пьянки, лень и рвачество Переплавим начисто. Окунули бы их в сталь - Только стали портить жаль. Эй, бей! Пробивай! Еще Стой на-страже, сталевар, Чтобы враг не сдолевал. Пусть он цуцкой куцою Лает на продукцию! Эй, стой! Пробивай. Еще гуще запевай! Чтобы жизнь не схолодела В ход, работа потная, Доведет страну до дела Сталь высокосортная. Эй, дай! Пробивай! Выше, выше запевай! Вей на каждом на мартене По ударному флажку, Разлетайтесь, белые тени. Берегись, враги, ожгу! Эй, бей! Пробивай! Разом-разом запевай! крестьянина, кореец, студент Академии художеств (Ленинград), получил первую премию в 300 руб. по скульптурному факультету. ============================================================================= СКОРАЯ ПОМОЩЬ. 8 часов вечера. Из Коптельского пере­улка вынырнула на Колхозную площадь ма­шина молочного цвета и понеслась по ули­цам Москвы. Перед ее пронзительной си­реной открываются светофоры; ее процу­скают автомобили и трамваи. Это мчится машина «Скорой помощи» туда, где произо­шло несчастье с человеком. Дорога каждая минута и секунда. В машине, кроме шофера, - врач и са­нитар. У них­необходимые принадлеж­ности для оказания первой помощи: Две минуты назад все они сидели на станции «Скорой помощи». На телефонных коммутаторах в комнате дежурного врача вспыхивали и гасли сигналы, Врач взял трубку: «Слушаю, «Скорая помощь». Врачу сообщают: «У Лосиноостровской (под Мо­сквой) автомобилем сшиблен человек. Авто­мобиль исчез. Человек остался на снегу», Записывая точный адрес, врач другой ру­кой нажал кнопку. Сигнал услышали одно­временно шофер, врач, сторож у ворот. Лю­ди заняли свои места в машине, не зная еще, куда они едут. Путевку принес сани­тар. Когда машина вышла за ворота, сторож просигнализировал дежурному врачу: ма­шина ушла. Место уехавших заняли другие сапи­тар, врач и пофер. Больше всего несчастных случаев бывает го при попытках сесть или спрыгнуть с трамвая на-ходу, при попытках пробежать дорогу перед мчащимся автомобилем, при столкновении машин в результате лихаче­ства, несоблюдения правил езды. Исчезли самоубийства на почве мате­риальной нужды. Лето дает рост несчаст­ных случаев с детьми, цепляющимися за трамвай. Гололедица увеличивает количе­ство пострадавших от падений. В вечер­ние часы чаще всего зажигаются лампоч­ки трамвайных происшествий. В выходные дни заметно растет число жертв хулиган­ства. Каждое время года, месяца и дня имеет свои особенности, которые, однако, не трудно отменить, во всяком случае ослабить. До 1923 г. «Скорая помощь» в Москье располагала одной машиной и 2 врачами. Сейчас имеется 11 машин и 75 врачей, а весь коллектив достигает 375 человек. В день делается в среднем до 125 выез­дов. «Скорая помощь» единственная отрасль, где простой машины является положительным фактором. Дежурный врач всех выслушивает, но не во всех случаях высылаются машины. Роженице с 13-го километра Ленинградско­шоссе указывают адрес и телефон бли­жайшего родильного дома. Родственникам больного воспалением легких предлагают обратиться в пункт неотложной помощи. B Москве 10 пунктов неотложной помо­щи, по одному в каждом районе. Их зада­ча, в отличие от «Скорой помощи», оказы­вать помощь больным, главным образом, на дому, в случаях острых заболеваний или необходимости немедленного вмешательства врача. На пунктах-по одной машине и чо два врача. Один обычно дежурит, другой выезжает. Но что может сделать один врач в огромном районе! И вот Красно­пресненский пункт неотложной помощи за ноябрь декабрь отказал в выезде в 146 случаях, за 17 дней января--в 49 случаях. декабря прошлого года вызывали врача 29 к рабочему Орлову, у которого темпера­тура была 40,2 градуса. Пункт врача не выслал и ограничился советом на том только основании, что днем больного уже посетил районный врач. Но ведь за день положение могло измениться! Пункты работают только с 7 часов ве­чера, Городской отдел здравоохранения, по­вилимому, считает, что острые заболевания случаются только ночью. И когда «Скорая прмощь» в час дня предлагает больному с острым припадком аппендицита обратить-растут ся в пункт неотложной помощи, который начнет работать только вечером, то это не помощь, а издевательство. Население плохо осведомлено о сущест­вовании пунктов неотложной помощи и об их обязанностях. Ни в аптеках, ни в те­лефонных книжках нет плакатов, которые сразу указывали бы телефон и местона­хождение пунктов. Пункты неотложной по­мощи ждут машин и квалифицированных врачей. Д. КОССОВ, О. ЭСТЕРКИН. ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО А. М. ГОРЬКОМУ, В своих «Литературных забавах» вы пи­шете: «Критика должна учить писать, са­и критики тоже должны писать просто, ясно, убедительн… Если критикуемый писатель не изобличается, как явный или скрытый враг пролетариата, а пишет толь­ко плохо, неверно, искажает действитель­пость, не умея отличить важное от не­важного, следует спокойно и серьезно об­яснить ему…» Эту замечательную мысль никто опровергать не будет. Никто также не будет отрицать и того, что «дискуссия о языке» принесла большую пользу наше­му литературному движению: борьба за ка­чество наших художественных произведе­ний все больше начинает выдвигаться на первое место; большинство советских писа­телей прекрасно понимает все значение классического наследства и упорно изучает его; нет ни одного серьезного советского писателя, который так или иначе не был бы связан с нашей действительностью. Однако мне не совсем понятна основная целеустремленность ваших «Литературных забав». Какая-то двойственность чувствует­ся в них. Ведь вы хорошо понимаете, Алексей Максимович, что всякая ваша статья не является только вашим личным делом. Бу­дучи напечатана, она превращается в факт большого общественного порядка. А вы по­чти в каждой своей статье на литератур­ную тему так или иначе вращаетесь вокруг моих работ. Это не может не создавать ч уже создало определенную атмосферу, явно извращающую истинное положение вещей. Поэтому я и начинаю свое письмо с вашей критики меня как писателя. Вы открыли свою резкую критику, осно­вываясь на заметке «Слова, каких нет Даля», напечатанной в «Вечерней Москве». Заметка эта мною не писана. Она являет­ся собственным творчеством корреспондентя «Вечерней Москвы». Ведь не такой уж чудак, чтобы утверждать, как это изобра­жено корреспондентом: «Если из ста слов останется пять хороших, а девяносто пять будут плохимп--и то хорошо». Я тогда на диспуте высказал мысль, что, кроме язы­къ классических произведений, нам, лиге­раторам, надо обязательно изучать язык народа - язык образный, красочный. у я если из ста хороших народных слов в литературу войдут пять новых слов это будет очень хорошо. Я говорил о новых, хороших словах, которые по ряду причин (в частности и в особенности, по причине классовой чуждости народу большинства дореволюционных писателей) не вошли литературу, как ее золотой фонд. Что этих высказываниях плохого? Вы же своей статье «По поводу одной дискуссии» перевернули все вверх дном и обрушились на меня, опираясь на столь авторитетный источник, как репортер «Вечерней Мо­в в в сквы». Мало того, вы откуда-то взя­ли, будто бы я где-то утверждал, что пишу языком миллионов («Пан­феров утверждает: я пишу языком мил­лионов»). Я никогда и нигде ничего подоб­ного не утверждал. И дальше в той же за­метке говорите, что Панферов «пишет сло­ва так, как они произносятся, например: «поедим» вместо «поедем», «трежильный» ьместо «двужильный», «пыжжай». Вы туг выражаетесь неточно. Когда вы утверждае­те: «пишет Панферов», читатель может по­нять, что слова эти взяты вами из автор­ского текста. На деле же вы вырвали эти слова из разговорной речи действующих в романе лиц. Это как будто не одно и то же. Вы правильно ополчились против зло­употреблений областническими словами, как-то: «скукожился» и т. д. Кстати, сло­во «скукожился» употреблено до меня Не­веровым, Маяковским. Это слово я никогда не защищал и при первых же указаниях критики выкинул его и ему подобные слова из «Брусков». Но ведь иногда писатель для характеристики своего героя вынужден прибегать и к местному наречию. Никто не осмеивал, например, Л. Толстого, когда он употреблял в разговорной речи «двистви­тельно» вместо «действительно». Или Че­хова, когда тот писал «леригия» вместо «религия», «зебры» вместо «жабры». Крп­тикуя же «Бруски», вы часто вырываете такие слова, как «пыжжай», «трежиль­ный» из разговорной речи крестьян, чем и вводите в некое замешательство моло­дые литературные кадры. Наконец, вы са­ми в рассказе «Пожар и шорник», опубли­кованном совсем недавно в № 1 журнала «Колхозник», пишете: «гляй» вместо «гля­ди», «лосипед» вместо «велосипед», «ко­сто «вчера», «отсюдова» вместо «отсюда», «дикарев» вместо «дикарей», «айда» вме­сто «идем» и т. д. Там же вы употребляе­те такие выражения: «Эх, дьяволы, мать вашу…» Многоточие не прикрывает матер­щины, к которой вы прибегаете в этом рассказе раз пять. Или такие слова: «сво­лочи», «ни хрена», «курва». И все это в рас­сказе размером в 5--6 страниц. Есть там и такое выражение: «церковь тошнило людьми». Как это церковь тошнило? В той же заметке «По поводу одной дн­скуссии» вы пишете, будто бы в третьей книге «Брусков» есть такое выражение: «притопывая ногой, точно она была костя­ная». А у меня эта фраза (см. первую стралицу третьей книги «Брусков») изло­жена так: «притопывая правой ногой, он скакал на левой, не сгибая ее, точно она была костяная». Ведь это же совсем дру­гое. Не понятно, кто и с какой целью под­сунул вам, Алексей Максимович, искажен­ную цитату. Я до сих пор, скрепя сердце, молчал об этих делах, чтобы не отвлекать внимание от общего большого вопроса, поднятого партией, о качестве нашей художествен­ной литературы. Но специфический харак­тер «проработки» меня, проработки в худ­шем смысле этого слова, начинает надое­дать, тем более, подобная проработка вно­сит большое недоумение в ряды литератур­ма к П. Васильеву, опубликованного в иабстнико, те вы нинете, что слемод ленно после моего мнения о небрежноста его работы, на Панферова зарычали, за­лаяли даже те люди, которые еще накану­не хвалили его». Но в «Правде» от 24 января я прочитал вашу третью длинней­шую «Литературную забаву», И в этой «Литературной забаве» вы снова слишком увлекательно забавляетесь, забывая о том, что имеете дело с живыми людьми, а не с манекенами. На этот раз вы критикуете мою речь «О мудрой простоте», произне­сенную на всесоюзном сезде писателей и опубликованную в свое время в нашей пе­и чати. В этой речи я утверждал, что в на­шей страле, - на основе новых, социали­стических производственных отношений, в связи с тем, что у нас ликвидируется раз­ница между городом и деревней, умствен­ным и физическим трудом, - формируется новый языкязык революции. Это--про­цесс очень длительный. Но уже и сейчас крестьяне нашей, в основном колхозной, деревни говорят не тем языком, каким го­ворили крестьяне времен Глеба Успенского. Поэтому нам необходимо, наряду с изуче­нием языка классических произведений, обязательно изучать язык народа-победите­ля, строящего новую жизнь, взять из это­го языка все лучшее, чтобы обогатить наш красочный русский литературный язык. Кажется, ясно, о чем я говорил? А вы и тут почему-то приходите в некое заме­шательство, заявляя: «Трудно понять, что (Панферов) хочет». Но, если вам труд­он но понять, что я хочу, зачем же вы с пер­вых же строк начинаете ругаться, утвер­ждая, что Панферов «обнаружил, что под­линное значение дискуссии о языке не по­нято им, и увеличил количество неграмот­ной болтовни»? Абсолютно бездоказательно вы пишете, что я занимаюсь «болтовней», называя мою речь на сезде писателей: «беспомощная статейка», «малограмотная статейка». Что это за методы спора? Это заушательство, которое вы в своей третьей «Литературной забаве» осуждаете, заявляя: «орать на него (писателя), издеваться чад ним -- это значит пользоваться приемамн преподавателей неоспоримых истин в ста­рых царских школах». Правильно! Нель­зя сводить серьезный спор на мелочи, не следует упрощать позиции «противника», намеренно их оглуплять. Давайте, Алексей Максимович, спорить серьезно, ибо советская литература --- на­ше общее дело, и критика ее недостатков никому в концессию не сдана. Вот вы пишете в своей последней статье: «У нас развелись матерые литера­торы солидного возраста… Они числятся коммунистами, пребывая по уши в тине мещанского индивидуализма», Это большое и серьезное обвинение вы бросаете комму­нистам. Кто же это такие­«матерые, солидные»? Вот они: Шолохов, Фадеев, Безыменский, Киршон, Афиногенов, Бела Иллеш, Гидаш, Бруно Ясенский, Гладков, Бахметьев, Серафимович, Билль-Бело­церковский, Ставский, ну пусть и Панфе­ров и ряд подобных имен. Если вы об этих коммунистах-писателях говорите, что они пребывают «по уши в тине мещанского индивидуализма», не хотят учиться, ничем интересуются, кроме собственного пупа, ведь этому никто не поверит. Наша об­щественность знает, что писатели-комму­нисты никогда не пренебрегали политикой. не то Они - общественники, и в любое время готовы сменить перо на винтовку, стать в ряды граждан нашего Союза, защищающих свою социалистическую родину от врагов. У вас тут, очевидно, обмолвка Ее надо по­скорее снять или назвать имена «матерых, солидных» коммунистов-писателей, кото­рых вы имеете в виду. Таких «коммуни­стов», о которых вы пишете,- будь они сто раз талантливы, - партия в своих рядах держать не будет. В своей статье вы настойчиво расхва­ливаете книгу Зазубрина «Горы». Извест­на и нам сия книга. И вы не удивляйтесь, почему ее так мало почитают наши чита­тели. Разве секрет, что Зазубрин клевет­нически писал о войне, якобы об явленной партией крестьянству? У Зазубрина в кни­ге, помимо прочих небылиц, коммунисты отрубленную голову врага таскают показывают всем. Так коммуни­сты не поступали с врагами. Так дей­ствовали только колчаковцы, деникинцы и прочие белогвардейцы. Другой коммунист Зазубрина купил бывшуюю барыньку за два пуда муки исключительно для того, чтобы овладеть ею. Так клевещет Зазубрин на ком­мунистов. И не случайно коммунистиче­ская группа всесоюзного сезда писателей единодушно отвела кандидатуру Зазубрина в правление союза. Немало в расхвали­ваемой вами книге Зазубрина языкового хлама, например: «нонче зверь отшатил­ся», «вода горы колыбает», «чует мое серсе», «кумыной ни одно восударство не живет», «чо де вы зорить нас, хрестьян,в хотите», «зашебарчал», «испредрил», «по­нужнула», «шеперься». Не правда ли, хороший материал для литературных забав № 4? В тех же, в третьих по счету, «забавах» шиваетесь на Фадеева. Тут жевы утвер­ждаете, что Мирского начали критиковать за то, что он родился не от той мамаши. Неверно это. Нельзя так упрощать вопрос. Мирский безответственно заявил, что «со­ветская литература достигла своего нынеш­него высокого уровня без участия Фадеева», что творчество Фадеева развивается в «на­правлении ложном и, можно сказать, про­тивоположном общему направлению роста советской литературы», Это клевета и на советскую литературу, и на тов. Фадеева, которого ни один честный советский писа­тель не позволит выбросить из литературы. Легкость, с которой Мирский хотел разде­латься с Фадеевым,именно это справедли­во вызвало настороженное отношение к Мирскому, не завоевавшему еще доверия нашей общественности. Нас, коммунистов-литераторов, не раз критиковали наша партия и товарищ Сталин. Критиковали сурово, как и пола­гается большевикам. Но после такой кри­тики всегда чувствуешь себя бодрым, жиз­нерадостным. Хочется работать, творить, отдать все свои силы и знания делу пар­тии. Чувствуешь, как от такой критики с тебя сваливаются наросты, дрянь и ты умнеешь… Вот в такой критике, Алексей Максимович, мы очень нуждаемся. Да, нас надо критиковать, в частности надо критиковать и мои «Бруски», повые соображения, от кого бы они ни неходили. Критивнать надо так, нак вы советовали критикам, т. е. «спокойно и серьезно обяснять» писателю, не «орать на него», не «издеваться над ним». Тогда мысль товарища Сталина о том, что кадры надо выращивать с такой же любовью, с какой садовник выращивает плодовое дерево, будет осуществлена и в отношении писателей, Тогда, Алексей Ма­ксимович, большая работа, которую вы ведете на литературном фронте, даст еще более эначительные положительные резуль­таты. Ф. ПАНФЕРОВ.





(Из статей и писем, поступивших в редакцию). Повышение идей­О парт­ного и теоретического уровня коммунистов, кабинетах. партийного актива в первую очередь, пред являет высокие требования к работе районных и заводских нартийных кабине­тов, К сожалению, пишет тов. Уман­смий, эти кабинеты - наиболее слабый участок пропагандистской работы. Для укрепления партийных кабинетов; по мне­нию автора, необходимо: «Узаконить существование партийных кабинетов в системе заводских организа­ций. Всесоюзный центральный совет про­фессиональных союзов должен дать за­водским комитетам твердые указания о выделении необходимых средств на со­держание партийных кабинетов. Нужно улучшить материальное положение ра­ботников партийных набинетов. Высшие коммунистические учебные за­ведения должны ввести несколько спе­циальных дисциплин для подготовки ква­лифицированных работников партийных кабинетов. Наличные кадры должны сис. тематически переподготовляться в системе областных и районных семинаров. Кан­дидатуры работников парткабинетов доп­жны рассматриваться и утверждаться районными комитетами партии. Велика нужда парткабинетов в партий­ной справочной питературе. Редко в ка­ком кабинете найдешь предметный ука­затель по Ленину. Нужны картотеки ре­шений ЦК. С нетерпением ждут набине­ты издания дешевых плакатов, нагляд­ных пособий по программе шкоп теку­щей политики».

Стенография, т. е. Изучайте способ быстрого запи­стеногра­сывания устной речи особыми знаками, поз­фию. воляет записывать речь в 4--5 раз быстрее, чем обыкновен­ным письмом. Этим об ясняется ее широ­кое распространение в настоящее время во всем мире. «Наша общественность,--пишет П. БУР. ЛАКОВ,-к сожалению, не уделяет доста­точного внимания этому попезному зна­нию. Правда, многое уже сделано. Вво­дится единая государственная система стенографии для русского языка, Десять лет назад не существовало никакой сте­нографии на языках народностей СССР. Сейчас стенография применяется на язы­ках 19 национальностей. Но этого мало. Стенография еще недостаточно попу­пярна в стране. Нет ни одного учебного заведения, которое подготовляло бы кад­ры стенографов-педагогов. Не существует научно-исследовательская организация в этой области. Имеющиеся курсы, в том числе и высшие, преследуют узкую цель -- подготовку стенографов». Отонография, по мнению автора, заслу­живает большего внимания. Наша страна рас­Лекарствен­полагает огромными зарослями дикорасту­ные растения ших растений, обла­дающих лечебными свойствами или качествами технического сырья. Но из многих сотен трав, корней, семянсобираются и используются номногие. Часто в аптеках нельзя достать таких про­стых лекарств, как настойка ландыша, шалфей или валерьянка. Между тем расте­ния, из которых делаются эти лекарства, почти повсеместно. «Немного лет назад,--пишет тов. Я. ЛАП­КИН, сбор лекарственных растений был хорошо организован в бывшей Иванов­ской губернии. Сбором занимались не­сколько артелей. Сейчас это дело заглох­по. Настало время организовать при коп­хозах сборные пункты лекарственных и других полезных дикорастущих расте­ний, Дело это нетрудное. К сбору могут быть привлечены подростки, старики. Инициативу в этом деле должны про­охранения». явить народные комиссариаты здраво-

Сталелитейщики, Всем делам затейщики, Сварщики, формовщики - Всей стране помощники. А ну, дай! Пробивай!

Еще громче запевай! НИК. АСЕЕВ. Краммашзавод имени Сталина.  ОБРАЗЦОВЫЙ ДОМ. Трем слушателям Военно-транспортной академии РККА имени Кагановича - това­рищам Андрейчику, Дуарскому и Вишнев­скому - год назад было предложено руко­водить строительством огромного жилищ­ного комбината академии­Не оставляя учебы, три товарища взялись за ном, наскоро возведенном домике упра­вления строительством, в комнате с над­писью: «Начальник строительства», помимо обычных и необходимых предметов была установлена учебная доска. В особо назна­ченные часы сюда приезжают из акаде­мии профессора и преподаватели для заня­тий тремя студентами. По истечении года из 110 тысяч кубо­метров жилой площади готовы 35 тысяч кубометров. Среди 120 комнат, сдающихся выне в эксплоатацию, нет ни одной, внутренняя от­делка которой повторялась бы. Художники Гринберг, Блинов, Минокий, Эльдвид, Ян­сон и Ларионов украсили стены всех ком­нат разнообразными рисунками. Входные двери в квартиры с площадок комна­ясень, карельскую березу, Пол паркетный. Квар­тиры снабжаются горячей водой из обшир­ной котельной. Ванные комнаты облицова­ны метлахской плиткой. Звуконепроницае­мость­характерная особенность нового тома

В это время зажглись новые лампочки на коммутаторах: красные, желтые, синие. Он поспастьо продаощло на улице, у трамвая, на заводе, в доме. Взвол­нованный голос передает, что на улице Горького в магазине грузовым автомоби­лем тяжело ранена кассирша. Необычай­ность этого случая не выводит из спокой­ного состояния врача Ему некогда вдавать­ся в подробности. Важно только знать, что случилось и где. Адрес залисывается со всей тщательностью. На месте выясняется, что автомобиль, b, перевозивший бочки с грузом, столкнулся с другим автомобилем. Железная бочка сле­тела с автомобиля, разбила окно магазина и Ее перевозят в институт имени Оклифасовского, Злесь в хирургическом отделения проф. Юлин и его помощники производят свои смелые опера­пин. Если раненый потерял много крови, ему переливают кровь. Кассиршу спасают.



Мы сидим в этой маленькой комнате, где сосредоточен нерв скорой помощи, до поздней ночи. Мы следим за вспышками лампочек на коммутаторах, мы прислуши­ваемся к телефонным переговорам, к вол­пующим сообщениям. На станцию скорой помощи звонит по­стовой милиционер с Абельмановской за­ставы, где человек попал под трамвай. Зво­нят из Лялина переулка, где дворник ра­нил себя во время колки дров; звонят из квартиры, где десятилетний мальчик, по­ссорившись с сестрой, пытался покончить жизнь самоубийством. Огромный город, его улицы и площади вычерчивают здесь кривую неосторожности Годних, халатности и небрежности других.

Все 120 новых комнат в доме Военно­транспортной академии сдаются в эксплоа­тацию ко дню открытия Всесоюзного Сезда Советов. A. Д.

Накануне 75-летия со дня рождения А. П. Чехова.

Неизданное письмо А. М. Торького к А. П. Чехову. [Нижний-Новгород, январь 19001.  С новым годом! Живу я­нелепо, как всегда, чувствую себя отчаянно взвинченным, в Ялту поеду в конце марта, в апреле, если не захво­раю раньше. Ужасно хочется жить как-ни­будь иначе-ярче, скорее,-главное,-ско­рее, Недавно видел на сцене «Дядю Ва­ню»изумительно хорошо сыграно было! (Я, впрочем, не знаток игры и всегда, когда мне нравится пьеса, ее играют див­но хорошо). Однако этот «Дядя» имеет в самом себе силу заставлять и дурных акте­ров хорошо играть. Это факт. Ибо есть пьесы, которые никак нельзя испортить игрой, и есть пьесы, которые от хорошей игры портятся. Недавно я видел «Власть тьмы» в Малом театре. Раньше я смеялся, слушая эту вещь, и она мне даже нравилась немножко, а те­перь я нахожу ее противной, карикатур­ной и уж никогда не пойду смотреть ее. Сему обязан-игре хороших артистов, бес­пощадно оттенивших в ней все грубое, не­лепое. То же и в музыке: элегию Эриста и плохой скрипач хорошо сыграет, а у вир­туоза какая-нибудь дрянненькая пьеска станет прямо-таки гадкой. Читал «Даму» вашу. Знаете, что вы де­отжила свое время -- факт! Дальше вас никто не может вдти по сей стем, никто не может писать так просто о таких про­стых вещах, как вы это умеете, После са­мого незначительного вашего рассказа все казется грубым, написанным не пером, а точно поленом. И, главное, все кажет­ся не простьм, т. е. не правдивым, Это верно… Да, так вот, - реализм вы укоко­шите. Я этому чрезвычайно рад. Будет уж! Ну его к чорту! Право же, настало время вужды в ге­роическом: все хотят возбуждающего, яр­кого, такого, знаете, что бы не было похо­же на жизнь, а было выше ее, лучше, врасивее. Обязательно нужно, чтобы тепе­решняя литература немножко начала при­крашивать жизнь, и как только она это начнет, жизнь прикрасится, т. е. люди за­живут быстрее, ярче. А теперь вы посмо­трите-ка, какие у них дрянные глаза скучные, мутные, замороженные. Огромное вы делаете дело вашими ма­ленькими рассказиками, возбуждая в лю­дях отвращение к этой сонной, полумертвой жизни, чорт бы ее побрал! На меня эта ваша «Дама» подействовала так, что мне сейчас же захотелось изменить жене, стра­дать, ругаться и прочее в этом духе. Но жене я не изменил­не с кем, только вдребезги разругался с нею и с мужем ее сестры, моим закадычным приятелем. Вы, чай, такого эффекта не ожидали? А я не шучу, так это и было. И не с одним мною бывает так, не смейтесь. Рассказы ва­ши-изящно ограненные флаконы со всеми запахами жизни в них и-уж поверьте! чуткий нос всегда поймает среди них тот тонкий, едкий и здоровый запах «настоя­щего», действительно ценного и нужно­го, который всегда есть во всяком вашем флаконе. Ну, будет, однако, а то вы поду­маете, что я это комплименты говорю. Насчет отдельной книжки моих хороших рассказов-это вы вел великолепно удумали. скал. Так ли нужно было паписать на эту тему, А все-таки вы мне, пожалуйста, пе­речислите те рассказы, которые один дру­гого стоят: ну­«В степи», «Изергиль», «На плотах», «Спутник», а потом? «Чел­каш» Хорошо. «Мальва»? Вы относитесь ко мне очень курьезно, т. е. не курьезно, а как-то удивительно нелепо. Т. е. это не вы, должно быть, а я к вам. Престранное впечатление произво­дят на меня ваши письма­не теперь, когда я ужасно развинтился, а вообще. Очень я их люблю и прочее, в том же ду­хе. Вы простите за всю эту канитель, по дело, видите ли, в том, что всякий раз, когда я пишу вам, мне хочется наговорить вам чего-нибудь такого, от чего вам было бы и весело, и приятно, и вообще легче жилось на этой, довольно-таки дрянной, земле. За сообщение о Средине-спасибо. Он тоже чертовски хорошая душа. Только я никак не могу понять, за что он любит Тимковского. Вот задача! Поклонитесь ему, Средину. [Да, говорят, вы женитесь на какой-то женщине-артистке с иностранной фами­лней. Не верю. Но если правда--то я рад. Это хорошобыть женатым, если женщина не деревянная и не радикалка. Но самое лучшее - дети. Ух, какой у меня сын ** озорник. И очень умный - вот увидите, весной привезу его. Только научился у ме­ня ругаться и всех ругает, а отучить я его не могу. Очень смешно, но неприятно, когда маленький, двухлетний шарлатан кричит матери во все горло: - Сию минуту пошла прочь, анафема! Да еще чисто так выговаривает ан-на­фем-ма!] Однако --- до свидания! Жму руку. «Фома» мой что-то все не выходит. Читали вы, как вас немцы хва­лят? А недавно кто-то в Питере написал, что «Дядя» лучше «Чайки» б. м.? Это дело мудреное. Пишите, пожалуйста. A. ПЕШКОВ. 

Публикуемое письмо взято из переписки Чехова и Горького, охватывающей 1898 1903 гг. Эта переписка известна читателям тольно с одной стороны, а имежно по пись­мам Чехова к Горькому, опубликованным в V и VI томах «Писем» А. П. Чехова. Письмо Горьного относится к январю 1900 г. В нем, как в фокусе, отражены основные линии переписки Горького с Че­ховым. Это письмо перекликается не только со статьей Горького («Литера­турные забавы», «Правда», 17 января), в которой он пишет, что «подпинное искус­ванияими Горьного в ето ранних крмтине ских статьях, напечатанных в «Нижегород­ском пистке» за 1899--1901 гг. Эти же мысли повторяются и на страницах худо­жественных произведений Горького: в рас­сказе «Читатель», 1898 г., Горький пишет: «Цель литературы - помогать человеку по­нимать себя самого, поднять его веру в се­бя и развить в нем стремление к истине, бороться с пошлостью в людях, уметь най­ти хорошее в них, возбуждать в их душах стыд, гнев, мужество, делать все для того, чтобы люди стали благородно-сильными». Исключительный интерес представляют непосредственные высказывания Горького о Чехове в этом письме.

Горький внимательно следит за критиче­ской литературой о Чехове. Его не удовле­творяют статьи о Чехове Михайловсного, Соловьева-Андреевича, Волынского и дру­гих, и он неодиократно говорит о своем желании написать статью о Чехове «не потому, что я «настоящую критику» создать способен, а потому, что могу глубже взять». Основные линии оценки Горьким Чехова нашли свое отражение в пубпикуемом письме. Чехов - реалист, овладевший этэй формой так, «что дальше его никто не мо­мастер маленьного рассказа и художник большой правды, больших обобщений,-вот каким рисует Горький Чехова, Немногие из присяжных критиков Чехо­ва сумели понять сложный облик писате­ля, его огромное значение в истории пите­ратуры, его роль в создании руссного языка так глубоко и тонко, как это понял Горький. НЕСОМНЕННО, ВЫСКАЗЫВА­НИЯ ГОРЬКОГО О ЧЕХОВЕ ПРЕДСТА­ВЛЯЮТ САМУЮ ЗНАЧИТЕЛЬНУЮ, СА­муЮ ПРАВДИВУЮ И ЦЕННУЮ СТРА­НИЦУ В КРИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ О ЧЕХОВЕ.