Илья ЭРЕНБУРГ

ДРОЗДОВ Солдатская дружба «Должно быть, легко вам, сынок, отсту пать перед неприятелем и отдавать дедов­скую землю. Мы в наши времена прытче были и не допускали германца на Дон. Вид­но, мне придется вспомнить старое и снаряжаться к тебе на подмогу, А тебе, сынок, придется возвернуться в колхоз и вместе с бабами крутить тут быкам хво­сты». Из горьких попреков старого казака Ти­мофея Рубцова как будто вытекает, что дедов закон, дедовы доблести куда надеж­ней новых форм жизни. Красная Армия от­ступает, горят курени, шлях забит бежен­цами, степь мертва. Чернобыл да осот глушат нивы. В казачьих садах, «как мерт­вая, облизанная ветрами кость, белеют го­лые, об еденные лошадьми вишневые стволы». А старики прытче были и не до­пускали германца на Дон… Что же это? Неужели здесь допущена известная доля романтизации казацкой старины, пристрастия к донским легендам, Или так уж заманчива, так непобедимо красива старина, что за нею и нынешнего дня не видно? него В романе А. Калинина «На юге» были нотки любования стариной. В «Товари­щах» этого нет. Обратимся к сцене, из которой я взял слова этого казацкого де­да. 1942 год на Дону. Июль месяц. После прорыва немцами фронта под Харьковом и в Донбассе, наши юго-западные армии отступили. Андрей и Петр, молодые сол­даты, отступают вместе со своей ротой, отрезанной от батальона. На их пути - родная станица Андрея. Старый казак Ти­мофей не может уйти с армией. Он встре­чает сына словами: «Отступаете, сынок?» Тимофей велит и сыну остаться, на пороге родного куреня вместе со станичниками задержать врага. «У нас ведь немало есть таких, какие еще в Первой конной слу­жили с Ворошиловым, с Буденным». Нет, он не из тех старичков, которые в «На юге» красовались царскими георгиями на груди и пели стародонские песни, Мысли его обращаются к гражданской войне, он помнит лихие атаки буденновской конни­цы, но не знает войны моторов. Он не знает и того, что на первом этапе Отече­ственной войны… «и отступая, они про­должали наступать». Теперь-то всякому видно, как был похоронен немецкий рас­чет на блицкриг. Старику Тимофею в тот час все это, конечно, было непонятно. Андрей не остался с отцом, а ушел с ар­мией. Вскоре старик признается, что на ме­сте сына тоже не нарушил бы приказа на­чальников об отступлении -- «должно быть, для армии еще не пришла минута ос­тановиться и обрушиться на врага». При­каз начальников равносилен приказу роди­ны. За эту родину, а не за родину атама­нов красновых воевал он под знаменами Ворошилова. Чтимая в казачестве власть отца изме­ряется не силою патриархальных тради­ций, а мерою участия в борьбе за власть Советов. Советский народ победил своим единст­вом. Есть в романе такая сцена: старый казак разговаривает с секретарем обкома Бугровым. «Уважаю и люблю тебя, Мит­рич, за то, что ты свой. Совсем свой. будто из одного корня со мною вышел, как, скажем, мой брат Максим или сын Андрей. Такое у меня разумение, Митрич, будто я самолично тебя на это министер­ское кресло посадил. И если ты обмишу­ришься, то я же могу тебя обратным ма­нером оттуда попросить. А вместо тебя сядет, скажем, мой Андрей, потому что он тоже свой. Вот за это самое, Митрич, я тебя уважаю и люблю». Здесь отчетливо изображено понимание старым казаком советского народовластия, изображен социальный характер Тимофея. Как видно из самого названия романа, задача Калинина - изобразить товарище­ство, фронтовую дружбу. Так роман и строится: от самого начала и де конца мы «Новый мир», A. Калинин. «Товарищи», №№ 10 и 11-12 за 1345 год. О следим за боевой судьбою двух дружков, Андрея и Петра. Об Андрее мы знаем мно­го, мы знаем его детство, его семью, его крестьянскую привязанность к земле, его уравновешенность в мелочах и в главном. прошлом Петра, городского комсомоль­ца, мы почти ничего не знаем. Тем не ме­нее Калинин сумел нарисовать его столь же убедительно, как и Андрея. По темпе­раменту, по всему комплексу житейских привычек, по восприятию впечатлений и реакции на них это юноши не только раз­ные, но как бы и полярные. Андрей сосре­доточен, разумен, любовь к хозяйственно­му порядку сказывается у него во всем, даже в окопном обиходе, даже у пулеме­та, даже в атаке. Петр экспрессивен и пы­лок, он бесшабашно смел, но знает и ми­нуты учыния, великодушен, но порою и по-детски эгоист. Оба они любят телефо­нистку Сашу, пребывая в том состоянии юношеского подема духа, когда, заслышав шаги любимой, они напропалую теряют сердце. Любовь их скрытна. Они таятся и °друг перед другом, и перед Сашей, но, как это всегда и бывает в таких случаях, все видать сразу, не помогает игра в мол­чанку. Но что такое Саша? Как фигура ре­альная, оказалась трудна, куда жизненней и зримей другие его ге­роини. Саша существует в романе лишь как поэтическое начало, как своего рода символ нежной, чистой, немного востор­женной любви. Ничто не декларировано, не об явлено в романе - все вытекает из поведения, из душевных побуждений, из самой природы столь разнородных натур, как Андрей и Петр. Чем же проверяется эта дружбa? Подвигом и готовностью положить за дру­га жизнь. Произошла размолвка: истинной любви нельзя поделить. Но вот Андрей в беде. С пятого этажа, раненый, он прикры­вает огнем пулемета роту. Здание уже за­нято немцами. Петр самоотверженно вы­носит друга из здания на своих плечах. Сцена эта очень драматична, хотя и напи­сана без нажима, в характерной для Кали­нина задушевной манере. В землянке, присутствии Саши и Андрея, Петр в бреду проговаривается о своей любви. Заклю­чительная сцена с бредом написана плохо, какими-то ненайденными словами, да и сн­туация несколько механична: созваны все виновники происшествий для развязки сю­жета; кажется, что сам автор не знал, что с ними делать, растерялся, заговорил по­стным голосом, а сюжета так и не развя­зал! во Все же эта слабая глава не способна ис­портить романа. Поэтичность произведе­ния говорит за себя, в нем раскрывается смысл новых отношений. Вполне воз­можно представить дружбу Андрея и Петра и B мирной обстановке. Эта дружба высока прежде всего по­тому, что Андрей и Петр-отличные сол­даты. А отличные солдаты они потому, что они советские солдаты. Нет нужды повто­рять то, что ассоциируется у нас с пред­ставлением о советском солдате. Перечи­тайте главу, где Петр по наружным косты­лям в стене лезет к окну многоэтажного здания, чтобы гранатой снять вражеского пулеметчика. Это делает советский солдат. Тот же Петр на переправе бросается в во­ду за упавшим ребенком. Это делает со­ветский солдат. Рота обороняет на берегу Волги крохотный участок, со всех сторон обложенный превосходящими силами вра­га. Поглядите, как это описано, как опи­саны советские солдаты. Орлы? Без лиш­ней скромности говоря, русские солдаты всегда были орлами на ратном поле. Дело в том, что солдат СССР, кроме сноровки и умения, кроме мужества и терпеливости, кроме техники, которую давал ему бессон­ный советский тыл, имел решающее ору­жие на своем вооружении: под Сталингра­как носите­дом, и под Берлином, он был лем большевистских идей. вом и высоком качестве. Капитан Батурин получился у Калинина живым, человечным и естественным, потому что в этом образе сосредоточены раздумья Калинина о по­ведении собетского человека на войне, о сути и целях самой войны, кровное осоз­нание правды нашего оружия и правоты нашего дела. Облик капитана скромен, но он сразу же притягивает взор. А раз вы пригляделись к нему и стали следовать за ним по страницам романа, то он исподволь раскроет перед вами все сложное богатст­во своей личности, формируемой условия­ми советской действительности. По тому, как он решает вопрос о нарушении Петром дисциплины (Петр спас девочку, покинув боевой пост), по тому, как он несет свое личное горе (жена и дочь убиты) и знает, какое поручение дать Петру, какое Анд­рею (разные характеры, разные и поруче­ния), по его находчивости в бою, по его знанию солдата видно, что это за человек и командир. «За эти полтора года он окончательно убедился в том, что каждый день вносит свои, новые изменения в ста­рые, академические представления о вой­не». «К этим мыслям примешивалась ра­стущая тревога за судьбу роты. Столько было вложено в нее труда, бессонных но­чей, сердечного тепла и крови людей. И вдруг окажется, что с его уходом все это пойдет прахом. Значит, все держалось только на нем, на одном человеке? И, зна­чит, никуда он не годился как воспита­тель роты?» Это уже ясное понимание пу­тей нашего роста,и не только военного, глубокое понимание ответственности пе­ред страной, т. е. высшая советская нрав­ственность. Есть такой человечек в романе, унылый, несмотря на всю свою военную парадность, старшина Крутицкий. Служака в самом убогом смысле слова, армейский карьерист и потребитель нехитрых благ земных, он живет в кругу поступков, очерченных оп­ределенной чертой. У Калинина сказано нем убийственно метко: «Батурин пере­вел взгляд на Крутицкого и увидел на его лице нерастаявшее отражение улыбки на­чальства». Этот самовлюбленный петух верит, что после войны образуется каста военных людей, и жить среди этой касты. будет ему спокойно и сытно.

Глазами Василия Гроссмана им Мне нравятся и повесть и рассказы, но выше их я ставлю сталинградские очерки. Какие это замечательные страницы! Напи­санные на линии огня, они сохранили воз­дух боя. Писатель создал героев повести - комиссара Богарева и Мерцалова, он мог приписать любые чувства, предписать любые поступки, Защитники Сталин­града, описанные в газетных корреспон­денциях, существующие люди; между тем они выглядят глубже и значительнее пер­сонажей повести, Снайпер Чехов, броне­бойщик Громов, сержант Власов, полков­ник Гуртьев - вот настоящие герои этой книги, и они навсегда останутся в памяти читателя. «Глазами Чехова», «Направление глав­ного удара», «Власов» и другие сталин­градские очерки известны миллионам чи­тателей переведены на десятки различных языков, обошли мир. Дело не только в те­ме: о Сталинграде написано много - и те­ми, кто провел там страшные месяцы, и геми, кто туда только заглянул, и теми, кто туда не заглядывал. Удача Вас. Грос­смана обясняется его природой: в обороне Сталинграда он нашел свою тему, своих героев, войну без блеска, без киплингов­ской или подкиплинговской романтики, уг­рюмую, тяжелую, честную войну. Вас. Гроссман был прежде так же далек от во­енной тематики, как описанный им Чехов от снайперской винтовки: пути автора и героя совпали, совпали пути писателя и народа. Картины нашего наступления бледнее; душа автора осталась на Волге, все по­следующее он писал так, как будто не пи­сал, а дописывал. В статье «Треблинский ад» писатель сознательно отошел в сторону, потрясают точность и сдержанность голоса. Вас. Гроссман становится публицистом, спере­жающим время, когда он предупреждает: «Сегодня мало говорить об ответственно­сти Германии за то, что произошло. Се­годня нужно говорить об ответственности всех народов и каждого гражданина за будущее». Вас. Гроссман хорошо передал драму писателя - военного корреспондента: «Но вот удивительное, странное дело, - ста­нешь писать корреспонденцию, и все это почему-то не помещается на бумаге. Пи­шешь о танковом корпусе, о тяжелой ар­тиллерии, о прорыве обороны, а тут вдруг старуха с солдатом разговаривает, или жеребенок-сосунок, пошатываясь, стоитна пустынном поле, возле тела убитой матки, либо в горящей деревне пчелы роятся на ветке молодой яблони, и босой старик-бе­лорусс вылезает из окопчика, где хоро­нился от снарядов, снимает рой, и бойцы смотрят на него, и, боже мой, сколько прочтешь в их задумавшихся печальных глазах! В этих мелочах душа народа, в них наша война…». Мне хочется к этому добавить, что Вас. Гроссман сумел пока­зать душу народа именно в том, что он называет «мелочами»; о прорыве обороны писал он не только как о военной опера­ции, но и как о движении народной сове­сти, которая жила в старом пчеловоде, в «задумавшихся печальных глазах» солдат. Душевные детали войны­вот те камни. из которых будет построен роман будуще­го; его автор оставит в стороне блиста­тельное, но общее описание, потрясавшее современников событий в ряде романов, новелл и поэм. Искусство всегда начина­лось с общего. Вспомним пути литературы Запада, переход от Роланда и Сида, от сим­волов к живым людям, к Вийону, Рабле, Сервантесу, Лопе де Вега; вспомним, как художники славянского мира преобразили лики омертвелой Византии в лица людей. Писателю, который захочет написать ро­ман о годах войны, придется проникнуть в тайники души. Большая литература по­казывает общее через частное, судьбуле­са через судьбу дерева. Приближается время осознания, время литературы. Тот, кто возьмется за роман о пережитом, обязательно раскроет книгу «Годы войны» и посмотрит хотя бы раз на мир глазами снайпера Чехова, глазами Вас. Гроссмана.  Книга Вас. Гроссмана может озадачить иного читателя: повесть, два рассказа и около тридцати газетных корреспонден­ций, причем автор не счел нужным как­либо отделить узаконенный вымысел от описания подлинных событий. Это смеше­ние мне кажется законным и умным. По-разному сложилась судьба того или иного писателя, Для Вас. Гроссмана годы войны были фронтовыми годами; он не отмалчивался, не выжидал, не берег себя для «монументальных полотен»; с Красной Армией он встретился не на параде Побе­ды, да и не под Берлином. Он разделил судьбу своих героев учителей, шахтеров, агрономов; он не промчался по дорогам войны, он их исколесил, вяз в их глине. Он был из тех, кто не спрашивал, что даст война писателю, кто терзался другим: что даст писатель войне? Он не написал так называемого «классического романа», не мог написать хотя бы потому, что был за­нят другим; но он написал много замеча­тельных страниц, которые ценны не толь­ко, как расстрелянные снаряды, а как за­воеванные душевные плацдармы. «Годы войны» - отчет о вчерашнем дне, и это материал для завтрашнего дня, для насто­ящего романа, посвященного Отечествен­ной войне. Не знаю, кто напишет такой роман -- Вас. Гроссман или другой, может  быть еще неведомый нам писатель, но знаю - каждый, кто возвратится к одному из самых потрясающих событий нашей ис­торин, найдет в книге «Годы войны» цен­нейшее: исповедь современника, правди­вое изображение страстей, сделанное в ту самую минуту, когда страсти безраз­дельно владеют сердцем. Это прежде всего честная книга; такими могли быть письма с фронта, если бы люди, далекие от литературы, не были бы в плену тех условностей, которые обращают интимное письмо в газетную статью. Я назвал книгу «Годы войны» честной; этот эпитет вообще подходит к Вас. Гроссману, писателю большому, несколько неуклюжему, лишенному внешнего блеска, верному традициям, любящему вслух по­думать, проникающему в душевный мир своих героев длительной осадой. Сущест­вует искусственный мед и поддельная лирика. Очерки Вас. Гроссмана написаны не за письменным столом, а в хатах и в землянках, написаны для газеты, у которой свои требования, свои нравы; можно найти в книге «Годы войны» страницы потуск­невшие, но нет в ней лжи, нет подделки, это - воистину честная книга от первого слова до последнего. Я сказал, что Вас. Гроссман умно посту­пил, не отделив беллетристики от газет­ных корреспонденций: в его повести и рас­сказах много публицистики, связанной с пережитыми годами, а его газетные очер­ки часто достигают силы больших худо­жественных произведений. Повесть «Народ бессмертен» написана в очень трудное время - до наступления немцев на юге. Есть в ней прекрасные главы; я не мог за­быть картину пожара Гомеля, перечел сно­ва три года спустя и увидел, что не ошибся - написано это вдохновенно и мастерски; так остаются в памяти и солдат Игнатов с девушкой, и страшные пейзажи войны. Потом художника отстраняет жи­вой человек, гражданин, полковой агита­тор, который взволнованно убеждает, что немцев можно и должно разбить… Для бу­дущего романиста будет особенно ценной именно эта сторона повести, ибо здесь Вас. Гроссман - не автор, а военный кор­респондент «Красной звезды», участник от­ступления, то-есть один из персонажей ненаписанного романа. Законы искусства строги, они хорошо известны Вас. Грос­сману. Если он все же прибавил концовку к рассказу «Старый учитель», который ес­тественно кончается смертью учителя, ес­ли в рассказе «Жизнь» к утверждению жизни героями он добавил свое утвержде­ние, то это потому, что кроме законов ис­кусства существуют законы войны, и они были душевно обязательными для всех че­стных людей.

Иллюстрации О. ВЕРЕЙСКОГО к книге рассказов Е. Воробьева «Наследство» (Военгиз) 

«Батурин с любопытством посмотрел на него и, сощуривая глаза, медленно возра­зил: армейское …Кадры профессионалов, ядро -- да. Каста -- нет. - Я убежден в этом, -- сказал Крутиц­кий. Он слыхал, как на переправе через Волгу рассуждали об этом два генерала. «…Ой, да ты не стой, не стой на горе крутой», мощно поднял песню слитный голос хора мужских голосов. - Кастовость, - прислушиваясь, сказал капитан, это значит ограниченность и отделение от народа. А вы попробуйте за­переть эту песню среди стен». Народ, ясно сознающий свою цель, дал армии командиров, знающих цели войны, а поэтому и отдающих ей все силы и зна­ния. На кульминации событий Калинин по­казывает подлинное воинское творчество Батурина в бою. Враг будет разбит. Неда­ром старый Тимофей выходит по ночам во двор и слушает, как «гукают» орудия у Сталинграда. Два друга, Андрей и Петр, генерал и член военного совета, среди крошащихся стен Сталинграда, в дыму и огне беспримерного сражения смотрят на волжские степи и строят на весну план засева… что за странные люди, что за фантазеры! А ведь не фантазеры они, а реалисты, чей реализм напитан несокру­шимой верой в будущее. же, что Калинин хорошо дит своих товарищей по оружию, по жон   ни и по реальной мечте, что стал писать он свободно и вдумчиво, хотя слова еще не всегда достаточно точны, а иные ситуа­ции раскрыты слишком общё.

Сергей СМИРНОВ СТЕПЬ Родная степь. Как широка она! Который день от солнца нет отбоя. Бескрайняя пшеница. Тишина. Да небо голубое-голубое. Да птичка-невеличка где-то в нем Звенит о чем-то светлом и беспечном. Она звенит, и кажется, что вечно Здесь было так же, как сегодня днем. Но расспроси у деда-чабана: Скажите мне, а что здесь раньше было И ты услышишь, - тут была война… И вот осталась братская могила, Притоптанная временем. И к ней По праздникам приходит вся станица Погибшим за Отчизну поклониться… Отсюда пережитое видней… И тот, кто видел брагские холмы, Тот, памятные дни перебирая, Поймет, какой ценой платили мы За эту степь от края и до края… Илья ФРЕНКЕЛЬ Из фронтовой тетради Здесь, в районе Сандомира. было трудно для пера - на мою солдатку-лиру навалились мессера.

Как современник и участник войны, показывает эту ре­шающую сторону дела изнутри материала. Идея большевистского воспитания солда­та - главная тема романа. Это воспитание Отечествен-Признаем   и порождает солдатскую дружбу в ее но­

Ходят подлые над целью: - Эй, писака! Выбирай между рифмами и щелью. Хочешь в землю, хочешь в рай!… Но когда я рифмой занят, пусть тогда меня таранят, пусть бомбят, идут в пике все стерплю с пером в руке. я. козловский ВОДА Волжанин был один из них. Жил у Днепра второй, А здесь пришлось им на двоих Делить стакан с водой, С водой, которая была, Как в море, солона, Которой цену степь дала Столетнего вина… Пошел с утра под пули взвод. И помню, как сейчас, Волжанин вылил в пулемет Из фляги весь запас­И сердцем понял с тем, вторым, Хотевшим адски пить, Что без Днепра и Волги им Вовеки не прожить.

Вас. Гроссман. «Годы войны». Гослитиздат, 1945. 

Вход в бухту Порт-Артура. B. ВЫСОЦКИй. Из Фронтового альбома.

Порт-Артура.

Советские боевые корабли в бухте

г. Танки в наступлении.

Белоруссия, 1944

A. КОкорИН. Из фронтового дневника.

 в моменты кризиса боя, очень хорошо, очень уверенно и спокойно звучат его командиры ее даже в самое напряженное выдержке своих подчиненных. в ми Вот эти главные свойства людей Крас­ной Армии Симонов и стремится прежде всего показать в своих рассказах. Он хо­чет быть точным и ясным в описании ве­ликих и малых событий войны, но порою его тяготение к аскетической сдержанно­сти, строгости изложения сковывает твор­ческую свободу писателя. Подчас его рас­сказы становятся прямой стенограммой со­бытий. Память у него отличная, он во всех подробностях помнит, как протекал бой, которым руководил, скажем, Прянишни­ков, и, работая над рассказом, как будто боится дополнить виденное, расширить характеристику героев средствами художе­ственного обобщения. Писатель как будто видит только войну, и героев своих за­ставляет говорить только о войне. Диалоги рассказах суховаты, самый круг мышле­ния действующих лиц ограничен боевыми делами, а это неверно: в самое тяжелое время люди нашей армии жили интереса­всей страны, жадно присматривались к окружающей жизни, готовы были целыми ночами обсуждать самые, казалось бы, да­лекие от фронта вопросы бытия нашего. Духовная жизнь их чрезвычайно богата и многообразна. Симонов не коснулся ее. В той же книге помещены опубликован­ные ранее в журналах военные дневники Симонова. В них не чувствуется этой аске­тической скованности. Читатель, который судил бы о прозе Симонова только по его рассказам, прочтя затем дневники, с удив­лением обнаружил бы новые свойства его таланта живой и естественный юмор, наблюдательность, от которой не ускольз­нет ничто, умение двумя-тремя штрихами обрисовать характер человека. Но о воен­ных дневниках Симонова нужно писать отдельно, так же, как отдельно нужно рас­сматривать цикл его рассказов, посвящен­ных партизанам Югославии. Книга Симонова о людях Красной Ар­мии - это книга о доблести. О такой вы­сокой доблести, которая проявляется не только в минуты вдохновения, но и в тя­желых однообразных буднях войны, в ве­ликом труде армии, теснившей врага от Волги до Шпрее. 3

РАССКАЗЫ О ДОБЛЕСТИ одинокой могилой на берегу, снова встре­тилась вдруг та же знакомая надпись: «Дорога разведана. Артемьев». «В этом, конечно, не было чуда, - за­ключает Симонов свой рассказ. - Как и многие части, в которых долго не менялся командир, саперный батальон привык себя называть батальоном Артемьева, и его люди чтили память погибшего командира, продолжая открывать дорогу армии и над­писывать его фамилию там, где они про­шли. И когда я, вслед за этой надписью, еще через десять, еще через тридцать, еще через семьдесят километров снова встречал все ту же бессмертную фамилию, мне ка­залось, что когда-нибудь, в недалеком бу­дущем, на переправах через Неман, через Одер, через Шпрее я снова встречу фанер­ную дощечку с надписью: «Дорога разве­дана. Артемьев». Этот рассказ запомнился мне больше всех в книге Симонова. В маленьком, бес­покойном майоре я узнал великое множе­ство таких же, как он, доблестных, скром­ных людей Красной Армии, вынесших на своих плечах исполинский труд войны. Рассказ так же суров и прост, как и те па­мятники, которые воздвигались на моги­лах неизвестных солдат, Символическая и в то же время вполне достоверная, взятая из самой жизни концовка рассказа делает поистине бессмертным маленького сапера, подвиг которого продолжался и после ги­бели его. рает все, что хо то хоть в малой степени напо­минало бы «беллетристику», и дает преж­де всего художественную стенограмму ви­денного. Он не хочет писать о войне «во­обще», в его рассказах всегда можно уз­нать время и место события, пусть даже они не указаны, обстановку на участке фронта и во всем ходе войны, и в стро­гом соответствии с этим самый стиль по­ведения и боевой работы красноармейцев и командиров. Как инженера-сапера Артемьева, так и всякого человека Красной Армии Симонов показывает в его тяжком труде, подчас незаметном, ибо Симонов хорошо знает, что русские люди по природе своей не расположены к внешним эффектам, Люби­тели батальных сцен не найдут ничего привлекательного для себя в рассказах Си­монова. Война в его понимании есть пре­жде всего труд, требующий от человека напряжения всех его душевных и физиче­ских сил. Какой мерой измерить не простое географическое, а фронтовое, военное расстояние от Волги до Шпрее? Симонов знает эту меру: нравственная сила совет­ского человека, его терпеливая выдержка, питаемая полной, безоговорочной и по­русски трезвой верой в победу. В рассказе «Перед атакой» младший лей­тенант Василий Цыганов лежит на позиции  перед большим селом, «название которого Загребля - он узнал только сегодня и которое он забудет завтра, потому что се­годня это село должно быть взято, и он пойдет дальше и будет завтра биться под другим таким же селом, названия которо­го он не знает». Цыганов должен позабо­титься о патронах для боя, о кухне, кото­рую еще не подвезли к батальону, о сер­жанте Коняге с его распухшими и окро­вавленными погам тае не было никакой возможности, а он все­таки шел, - обо всем, чем живет баталь­он перед боем. Цыганов задумывается и прикидывает в уме. сколько он мог прой­ти от Петушков возле Гжатска до этой са­мой Загребли, Получается две тысячи километров. «Но карте мало, а от де­ревни до деревни много». От Петушков… « Какие Петушки? - Есть такие Петушки… От Петушков досюда два года иду. И, скажем, до Герма­нии еще тоже долго итти будем, не один месяц. А вот война кончится, сел в поезд, раз - и готово, уже в Харькове. Ну, мо­жет быть, неделю, в крайнем случае, про-

добавляет он.--Бу­долг свой писатель как будто выполнил до ей. конца, но, верный законам фронтовой рассказах», где возвращается к реальным ними встречи и то, что случилось с друзья­ми там, на фронте, за пределами рассказа и книги. Высокое чувство товарищества и подлинной любвиик человеку, с которым много прошел фронтовых дорог, несомнен­но, воспитано у Симонова Красной Арми­Положение военного корреспондента дало возможность писателю понять слож­ную, многообразную жизнь фронта. Он видел, как изменялись люди в ходе войны, овладевая сталинским искусством побеж­дать, и в книге всегда можно почувство­вать, о каком этапе войны идет речь, - время дает себя знать в самом поведении бойцов и командиров, в их отношении к опасности и в манере воевать. о В рассказе «Третье лето» так говорится генерале на крутом повороте сражения: «Прянишников знал по себе, что командир дивизии, у которого забрали полк, как бы хорошо ни понимал обстановку, все рав­но в душе чувствует себя обокраденным и все время помнит об этом отобранном ба­тальоне или полке. Несмотря на серьез­ность обстановки, Прянишников невольно улыбнулся и, приободряя Бессонова, ска­зал, что он держится молодцом. Что же касается батальона, - доба­вил он, - то ты представь себе, что его никогда у тебя не было. Про него забудь. Бессонов пробовал что-то возразить. - Все, - сказал Прянишников. - Все. Сегодня еще не последний день боев. Еще завтра бои будут. Держись с тем, что есть». и Это спокойная выдержка людей, кото­рые прошли уже трудную школу обороны наступления под Москвой, под Вороне­жем, в Сталинграде. Больной полковник Проценко в рассказе «Зрелость», почувст­вовав перелом в ходе отчаянно трудного боя, находит возможным доверить управ­ление войсками своим подчиненным и так говорит одному из них: ни ру «…все вам кажется, что вы еще немного штатский человек. А вы сейчас самый что на есть кадровый, - более кадровый, чем я сам в начале войны был, хотя до этого пятнадцать лет в армии пробараба­нил. Ну, что же, - добавил он уже дру­гим, официальным тоном, - подыскивайте помещение для штаба. Распоряжайтесь преследованием. Мне сейчас Вася кварти­найдет, я лягу до вечера». После всего, что пережи этот человек

совсем размечтавшись, дут поезда ходить».

Евгелий ККРИПЕР

Данно тогда было от ненвестной ни ому Загребли до Берлина а младший сер сомневались, что Красная Армия дойдет до Берлина, и с этой мыслью шли на Загреб­лю и дальше, к неведомым еще деревням и большим городам, которые нужно было взять. У Симонова нет любования войною, хотя все, что он до сих пор написал, так или иначе связано с войной, но у него есть любовь к нашей армии, воспитавшей в лю­дях постоянную готовность к подвигу, чув­ство товарищества и дружбы, возросшее в годы страшного испытания, Я бы ска­зал, что многие свойства литературной ма­неры Симонова также воспитаны Красной Армией, людьми нашего фронта, Подобно своим героям, Симонов боится быть сен­тиментальным, сдержан в проявлении сво­их чувств, стремится к предельной просто­те и ясности изложения, вырабатывает в себе особую скромность в выборе тем, от­талкиваясь от всего показного, ложнокра­сивого, напыщенного, цветистого, Это свойства наших армейцев, и, может быть, стоило бы отдельно написать о том, как благотворно влияла армия на творчество писателя. Даже фронтовая дружба, кото­рую писатель наблюдал всюду, где он по­бывал в дни войны, нашла в книге свое­образное, прямое, бы сказал, внелитера­турное отражение. Симонову жаль расста­ваться и с артиллеристом Корниенко, кото­рый получил восьмое ранение, стал инва­лидом, был отчислен из армии и все же на свой страх и риск пробрался обратно на фронт, в свою часть («Восьмое ранение»). Обидно ему прощаться с полковником Проценко, который во время болезни, в жару, глотая таблетки и горячее молоко, ведет дивизию в наступление и проявляет большую трезвость и ясность ума, неже­ли враг его немец, старавшийся перехит­рить нашего командира и все же разгром­ленный железной волей Проценко (СЭре­достьа) Не точет Симонов терат генералом Прянишниковым, военачальни­ком сталинградской школы, овладевшим высшей для командира доблестью - доб­лестью ума, упорства и выдержки («Третье лето»). Навсегда сохранил писатель привя­занность к комиссару Корневу, уверенно­му, что в одинаковых обстоятельствах храбрые реже гибнут, чем трусы («Третий адютант»), к военфельдшеру-семнадцати­летней Марусе, которая, лежа на крыле са­нитарной машины, восемьдесят километров везла своих раненых по страшной и горе­-Рассказы («Малышка»). об этих людях уже написаны,

В сборнике военных рассказов Констан­тина Симонова есть рассказ под названием «Бессмертная фамилия». Самый маленький по размеру, - четыре с половиной стра­нички, - он запомнится читателю надолго и, может быть, послужит ключом, раскры­вающим смысл всей книги. Все очень про­сто в этом рассказе. На Десне во время бомбежки саперы наводили временный мост. Автор обратил внимание на руково­дившего постройкой беспокойного майо­ра, который нетерпеливо и даже сердито призывал своих подчиненных продолжать работу, не обращая внимания на послед­ний из немецких самолетов, назойливо круживший над мостом. Саперы поднялись из укрытий, топоры снова застучали на переправе, и немецкий самолет вскоре улетел, убедившись, что, кружи он тут хоть до вечера, мост все равно будет стро­иться. Эпизод не настолько значительный, чтобы запомнился он сам по себе но слу­чилось так, что в следующую поездку, уже на Днепре, автор стал встречать на доро­жных указателях одну и ту же фамилию. «То она была написана на куске фанеры, прибитом к телеграфному столбу, то на стене хаты, то мелом на броне полуразби­того немецкого танка: «Мин нет. Артемь­ев», или «Дорога разведана. Артемьев», или, «Обезжать ртево Артемьев или «Мост наведен. Артемьев», или, наконец. просто: «Артемьев» и стрелка, указываю­щая «вперед». Выяснилось, что это тот са­мый майор, человек, знаменитый на своем участке, один из великих и скромных тру­жеников фронта, которыми так сильна Красная Армия. Наступление продолжа­лось, и надписи Артемьева, подробные и точные, автор видел потом на Днестре, и в Бессарабии, и в последний раз на Пруте он снова прочитал знакомую надпись: «Пере­права есть. Артемьев». И он переправился на ту сторону Прута. Но там он не нашел знакомой надписи, там увидел он свеже насыпанный могиль­ный холмик с прибитой под жестяной звез­дой дощечкой. «Здесь похоронен, - было написано на ней, … павший славной смертью сапера при переправе через реку Прут майор А. Н. Артемьев». И внизу при­писано крупными красными буквами: «Впе­ред, на запад». Наступление продолжалось, и теперь больше не участвовал в нем беспокойный майор, переправивший свою армию через множество рек, но дальше, за Прутом с его    K. Симонов. Рассказы, «Советский нисатель». I. 1346.

Я не случайно остановился на этом рас­сказе. В нем особенно сильно проявилась писательская манера Симонова. Он сам признается в своем послесловии, что, от­правляясь на фронт в качестве военного корреспондента «Красной звезды», не со­бирался писать рассказы. Он хотел видеть и показывать войну такой, какая она есть, - во всей достоверности реальных фактов, событий, людей. Эта склонность сохрани­лась у него и в последующей работе над рассказами. Он редко выдумывает сюжет и, видимо, сторонится подчеркнуто сюжет­ных положений, не желая расставаться с судьбами живых людей, красноармейцев, офицеров, генералов, с которыми встре­чался на фронте, дружил и сохранил при­вязанность к ним навсегда, Правильно или неправильно поступает Симонов, но в рас­сказах своих, из уважения к живой досто­верности людей Красной Армии и событий войны, он старается как можно реже при­бегать к выдумке, чуждается всяких лите­ратурных прикрас, ограничивает себя да­же в описании природы, тщательно уби-



Литературная газета № 9

едешь. Сюда больше двух лет, а обратно стной дороге отступления -неделю. Вот когда пехота поездит,