д. влагой повесть О ЛОМОНОСОВЕ Книжка М. Муратова - увлекательно и очень доступно написанный рассказ о де­лах и днях одного из гениальнейших дея­телей русской культуры, все значение ко­торого стало очевидно именно теперь, в дни особого интереса к нашему великому прошлому. Автор несомненно обладает двумя важ­ными качествами: умением говорить про­сто о сложных вещах, связанных хотя бы с замечательными трудами и открытиями Ломоносова в области точных наук, и да­ром живого изложения. Его книжка инте­ресна и полезна не только для детей стар­шего возраста, которым она в первую оче­редь адресована, но и для взрослого чи­тателя. Сдержанностью тона, хорошей серьезностью и спокойной простотой от­личается это новое повествование о Ломо­носове. M. Муратов достигает поставленной це­ли - дать запоминающуюся могучую са­мобытную фигуру сына крестьянина-помо­ра Ломоносова на фоне его весьма своеоб­разной и причудливой исторической совре­менности. Без дурной тенденциозности, без ненужного грубого нажима излагает ав­тор и такие «злободневные» эпизоды био­графии Ломоносова, как знаменитая борьба его с немцами, пытавшимися захватить Академню наук в свои руки, не допустить русских людей к научной работе. Контраст между мелкими, но ловкими дельцами­чиновниками от науки, всеми этими шу­махерами, таубертами и бескорыстно пре­данным своему делу великим ученым-па­триотом - сам по себе слишком разите­лен, чтобы нужно было прибегать к шар­жу и карикатуре. Эпически величавы и в то же время по-настоящему волнуют стра­ницы, посвященные болезни Ломоносова и его кончине. Повествовательная манера автора «Ло­моносова» в какой-то мере следует тра­диции «Кюхли» Тынянова, тоже задуманно­го как детская книга. Белинский считал, . что одним из существеннейших признаков, отличаю­щих подлинно поэтическое создание от лишь образцом хорошей популярно-био­графической беллетристики. просто «беллетристики», является ощути­мое наличие в нем «пафоса» … «живой страсти» писателя, «влюбленного» в овла­девшую им поэтическую идею, «как в прекрасное живое существо, страстно про­никнутое ею». Таким, отнюдь не бросаю­щимся в глаза, глубоко сокрытым пафосом прогрета насквозь каждая строка романа Тынянова. Наоборот, «пафоса» мы не чув­ствуем в произведении Муратова, при всех своих достоинствах остающемся. всего из достоинств автора - внима­тельное и добросовестное изучение им ис­торических материалов, первоисточников и т. п. Тем досаднее те небрежности, кото­рые все же вкрались в его книгу. Сюда от­носится немало искажений в стихотворных цитатах из Ломоносова. Трагедия Ломоно­сова «Демофонт» почему-то упорно назы­вается «Демосфонт»: трактат Тредиаков­ского «Новый и краткий способ к сложе­нию российских стиховх в одном месте именуется «Новый способ сложения рос­сийских стихов», в другом - «Краткий и новый способ сложения российских сти­хов» и т д. Неверно, что «Езда на остров на гиналом, и прозой, и стихами. Недоста­ог-а преобразования Ломоносовым русского стихосложения и его работы в деле соз­дания русского литературного языка. Для второго издания, которое, вероятно, по­надобится, необходимо все это выправить Равным образом сейчас название книги шире ее содержания: в ней изложена жизнь и деятельность Ломоносова только по возвращении его из-за границы; детст­во Ломоносова и годы его учения были рассказаны автором в другой его книге, вышедшей в 1944 г., - «Юность Ломоно­сова» Для нового издания естественно и целесообразно было бы обединить обе книжки, придав им общее название «Ломо­носов», которое тогда окажется вполне со­ответствующим. Кстати, в «Юности Ломо­носова» надо будет также исправить один грубый ляпсус: в качестве стихов Тредиа­ковского, «написанных по-новому», приво­дится стихотворение, как раз написанное по старой силлабической системе.

ю.юзовский ) старых и новых друзьях НА СПЕКТАКЛЕ «СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ» Пьесу, о которой идет речь, написал критик, и мы не собираемся упрекать его, что он занялся не своим делом. Не пото­му, что он сделал его не хуже иных масте­ров, а потому, что иные мастера сами не занимаются своим же делом, А дело - со­ветская пьеса -- не ждет! Сидел критик с пером наперевес, обозревая театральные окрестности, - о какой пьесе ему бы напи­сать? Ждал, ждал и сам написал пьесу. Поздравляем его и тех, о ком бы он напи­сал, если бы они написали. Поздравим и зрителя. Успех «Старых друзей» бесспорен, и это можно заметить   и в театре Ермоловой, и на страницах пе­чати, которая единодушно хвалит спек­такль… И хотя иной критик порой хвалит, даже не взглянув как следует на то, что он хвалит, - похвала «Старым друзьям» вызывает наименьшее возражение. Чем же вызван интерес к спектаклю? Мы слышим порой разговоры мирных зрителей, когда они в своей семье гово­рят, почему стоит пойти посмотреть тот или другой спектакль. Один, оказывается, стоит, посмотреть потому, что там играет знаменитый артист, например Жаров, дру­гой, главным образом, потому, что это инсценировка знаменитого писателя, нап­ример Диккенса, третий… достаточно, в конце концов, и того, что это спектакль знаменитого театра, например МХАТ. В данном случае нет ни того, ни другого, ни третьего, - больше того, нет ничего особо выдающегося ни в пьесе, ни в ис­полнении, ни в самой теме. Успех в этих условиях есть верный признак того, что спектакль отвечает какому-то настроению зрителя, потребности зрителя, быть мо­жет, и не самой важной, но все же весьма существенной. Оторвитесь от сцены, и вы увидите улыбку, которая не сходит с лица зрителя все три акта. Потому ли это происходит, что в спектакле много «смешного» и что это комедия? Нет, не так уж много в нем смешного, и это не комедия. Это улыбка иного происхождения, она возникает от узнавания, от угадывания душевной жиз­ни героев. Эта жизнь раскрыта на сцене в многочисленных намеках, интонациях и жестах, в выхваченном из самой глубины сердца мгновенном взгляде, затаенной улыбке, неприметном или вовсе несказан­ном слове, и оттого, что вы расшифровы­ваете все эти намеки, возникает ваша улыбка. Если определить одним словом атмосфе­ру, в которую погружены и актеры и зри­тели, это будет «интеллигентность», атмос­фера интеллигентности, Сидят юноши и де­вушки в день окончания ими средней шко­лы, и не то важно, что они говорят ли­тературным языком, вспоминают любимо­го писателя, спорят о музыке или упоми­нают имя Фауста, а важно то, что годами прививаемая им культура уже вошла в их кровь, стала для них органичной и обна­руживается непроизвольно в их жизни во­обще, отпечатываясь, так сказать, в самом мизинце. Вот самое главное, что сумел по­казать А. Лобанов, и в этом весь секрет его блистательной постановки. Пьеса называется «Старые друзья», но ее вернее было бы назвать «Новые друзья», потому что ее герои только недавно поя­вились перед зрителем, Глядя на них, мы вспоминаем их предшественников, - от­цов и матерей этой молодежи, Мы вспомн-Я наем девушку из старой пьесы Погодина, которая говорила, что ей нравится музыка Страуса, - так она называла Штрауса, диковинное имя его она услыхала впер­вые в жизни. А сейчас среди персонажей только знает, что надо говорить «Штраус», не «Страус», но еще сыграет этого «Штрауса» на рояли. Мать восемнадцати лет от роду только выучилась грамоте, а дочь в восем семнадцать лет уже окончила среднюю школу. И в этой дистанции ＿ весь путь, пройденный страной. В пьесе Светлова «Двадцать лет спу­стя», рассказывающей о первых годах ре­волюции, выведены девушки и парни из рабочих, и с другой стороны - гимнази­сты и гимназистки, буржуазные сынки и дочки, Персонажи малюгинской пьесы, соб­ственно, ведь тоже гимназисты и гимнази­стки, окончившие советскую гимназию юноши и девушки Однако происходят они от ребят и девушек, показанных в светлов­ской, и не только светловской, пьесе: от­цам тогда было столько же лет, сколько детям сейчас. Эта наследственность чув­ствуется чрезвычайно явственно, и даже если среди «детей» оказался потомок того светловского гимназиста, то можно с уве­ренностью сказать, что он уже не похож на своего папашу, Мы видим родственные черты отцов и детей, показанных в обеих пьесах, в которых есть и общность сюжета: Л. МАЛЮГИНА В МОСКОВСКОМ ТЕ АТРЕ ИМ. ЕРМОЛОВОЙ  что они вовее не жаждут услышать одни лишь междометия, которыми обменивают­ся Верка, Зинка, Васька и Санька, Они хо­тят слышать и слова. Да, слова, слова, сло­ва, за которыми они пришли к писателю. Если в зале сидят влюбленная Зина и влюбленный Вася, им для их чувства очень нужны, обязательно нужны, чрезвычайно нужны: глубина, тонкость, красота, а вы, бросая им вашу веточку ландыша, каждый шарик отдельно, напрасно думаете, что этого им хватает. Молодежь «Отчего дома» ничем не от­личается от молодежи, которую вывел Ка­таев пятнадцать лет назад в пьесе из эпо­хи первой пятилетки. Напомним и назва­ние той пьесы: «Время, вперед!» «Отчий дом» - пьеса «тыловая», а вот и «фронтовая»--«У стен Ленинграда» Виш­невского в Камерном театре, Бурный тем­перамент автора перехлестывает через рампу,-в этом счастливый и завидный та­лант Вишневского. Но кроме Вишневского, на сцене находятся еще и другие моряки, и в них мы сразу же узнаем старых знако­мых, которых мы видели на этой же сце­не пятнадцать лет назад в спектакле «Оп­тимистическая трагедия». Ничуть они не изменились. Мы хотим сказать не только отом, что в 41-м году у стен Ленинграда действовало новое поколение, родившееся и воспитанное в советское время, но что и сами «старики» не похожи на себя, ка­кими они были пятнадцать и двадцать и все двадцать пять лет назад. В пьесе Крона «Офицер флота» мы ви­дим и тех и других и осязательно чувст­вуем дистанцию времени, которое дало удивительный эффект. Для комсомольцев пьесы-офицеров и краснофлотцев-куль­тура становится, если позволительно так выразиться, их шестым чувством, столь же естественным, как все остальные. Процесс этот, конечно, далеко не закон­чен, и тот же Крон мог бы проявить здесь значительно больше любопытства. Моло­дых людей, о которых идет речь, вы може­те увидеть в жизни, они с удовольствием носят свою новую форму, они хотят быть в курсежизни общественной, международ­ной, художественной, хотят быть культур­ными, интеллигентными людьми, они нс­пытывают от этого удовольствие, есть по­рой в этом даже некоторое щегольство. Моряки Вишневского, надо сказать, ста­раются быть такими же и вместе с авто­ром делают все от них зависящее; плохо них это получается. Они смотрят испод­лобья на «эталон культуры», и кажется, что для многих это «ярмо». И хотя автор урезонивает их: «ничего не попишешь, ребята, время такое», это их не убеждает, потому что сам автор внутренне, как ху­дожник, не убежден, хотя, конечно, все «понимает». Мы видим, что это переодетые «братишки» 17-го года, которым тесно в их застегнутых бушлатах, им хочется распах­нуться, всячески распахнуться и выйти на «волю», туда, в ушедшую эпоху граждан­ской войны, где лежит авторское сердце. Вишневский спасает положение тем, что беспрерывно в течение пьесы оговаривает­ся по поводу традиций: да здравствуют традиции! Да здравствуют традиции! Он сравнивает портреты отцов и детей и гово­рит: смотрите, до чего они похожи, да их не отличишь! Они похожи, но их отли­чишь. Сегодняшний воин чтит традиции Первой Конной, но этот воин, он не про­стое повторение бойца Первой Конной, - есть тут гигантский путь: идейный, куль­турный, психологический. у Обедняя таким образом современную мо­пье­и ту молодежь, в пьесах впе­ред» и «Оптимистическая трагедия» власт­вовала над нашими сердцами, Есть такое понятие: «диалектика», … никуда от нее не денешься. И сейчас возможны пьесы об эпохе гражданской войны или эпохе реконст­рукции, но это будут пьесы исторические. они тоже очень нужны сегодня нашему зрителю. Однако это вовсе не означает, что сегодняшний день надо перетягивать на вчерашнюю колодку. Конечно, ты мо­жешь изображать время, которое хорощо знаешь, и вчерашний день, и позавчераш­ний, и тот, который был двадцать лет на­зад, и который был сто двадцать лет на­зад, - почет тебе и слава! Но если ты хо­чешь быть сегодня поэтом сегодняшнего дня, а завтра - завтрашнего, - это бес­покойное дело, это значит смотреть в оба на магнитную стрелку «время, вперед» не давая ей отклоняться! Ведь вот получается, что два видных писателя поставили свои пьесы в двух видных театрах, и все же очень многие люди, которые не заворожены «именами», а прислушиваются к своему сердцу, отда­ют предпочтение мало известному театру и автору. И больше всего они ценят чут­кость, которую обнаружили артистиче­ская молодежь театра им. Ермоловой и ее художественный руководитель. Я не предлагаю в качестве образца ге­театра Ермоловой. то ме же роев спектакля «Старые друзья» - -ни уровень их интеллигентности, ни автор­скую манеру ее изображения, - все это только намек, расшифровывающий для нас будущие пьесы. Подобные же пьесы появ­лялись и раньше, - были там удачи и не­удачи, мы в них искали то зерно, которое уже более заметно блеснуло в спектакле Общий недостаток этих пьес можно об­наружить и в «Старых друзьях». Еслиесть пьесы о «жизнерадостной» молодежи, где ничего кроме этой жизнерадостности нет, о малюгинской пьесе можно сказать, что в ней есть «интеллигентность», и кро­этой «интеллигентности», самочувствия интеллигентности, интеллектуальности, то­ничего нет Вопросы, которые как будто поднимает автор, настолько слабо намече­ны, что о них не стоит серьезно говорить. Да и для самого автора главное было - создать атмосферу, настроение интелли­гентности, которая всем пришлась по душе. Это удача. И все же этого мало, сегодня уже маловато, а завтра тем более будет мало. Достаточно ли сказать, например, о «Трех сестрах» и «Дяде Ване», только то, что там выведены прекрасные, благород­ные, интеллигентные люди. Нет, там есть еще великие мысли, великие мечты и ве­ликие надежды. «Интеллигентность» --- это только условие, только лестница, которая должна нас ввести в, так сказать, широ­кую анфиладу идей, тем, конфликтов и судеб. К тому же речь идет о молодежи, которой предстоят воистину величайшие дела. Вы нашли чудесную ноту, но если вы облюбуете только эту ноту, вы рискуете, что от вас отвернется слушатель. Великий мир превратится у вас в миниатюрный ми­рок, и он не будет той каплей, которая отражает солнце Не уместится в этом мир­ке ни большая мысль, которая превратится в мелкое умничание, ни большое чувство, которое выродится в так называемое само­чувствие, в пресловутое мое, ваше и их­нее самочувствие, в тот тепловато-интим­ный лиризм, за которым еще шаг-два, и уже донесется душный запах мещанства… Вот мысли возникающие у нас, когда мы стоим, так сказать, перед вышеназванной лестницей Но все это только предостере­жения. Ибо начало прекрасно. отцам предстояло показать себя в граждан­ской войне, детям предстояло испытание в войне с фашизмом, и дети оказались до­стойными своих отцов. Но есть и нечто новое в детях, и ради этого нового для своих детей отцы всту­пили в борьбу. Десятки исотни тысяч мо­лодых людей с раннего возраста прошли через школы, библиотеки, театры, лекто­рии, концертные залы, Многие из них по­бывали в Художественном театре, следи­ли за шахматным турниром и просили сыг­рать по радио концерт Чайковского для фортепиано с оркестром.



Иллюстрации А. Кузненова к книге Ивана Франко «Избранное» (Детгиз).  

НЕРВАЯ КНИГА Л. СКОРИНО ственно подтягивает своих героев к некое­му умозрительному образцу положи­тельного советского героя, В силу этого, например, едва наметившийся в повести ха­рактер героини зачастую приходит в про­тиворечие с теми поступками и словами, какие ей навязываются автором. И там, где героиня действует так, как это вытекает из ее характера, - она жизненна и прав­дива, там же, где побеждает автор, На­талья превращается в некий эталон, «иде­ал» советской женщины, алгебраическую формулу, Так, например, когда ее муж уходит на фронт, Наталья не позволяет себе отдаться естественному чувству горя и действует по строгим правилам «хоро­шего тона», допущенным для положитель­ных персонажей: «Наташа не плакала. Она сухими глазами смотрела на мужа и гово­рила о родине, о семье; своих слов На­таша не помнит, помнит только, что эти слова помогли сердцу мужественно встре­тить разлуку». Герои повести ни на минуту не забы­вают о том, что за ними следит недрем ное око автора. Поэтому они вынуждены сопровождать свои поступки морализиру­ющими сентенциями и пояснениями, Отец пишет дочери с фронта: «Я, как командир Красной Армии, с оружием в руках приз­ван защищать свободу нашего народа…», хотя это и так совершенно ясно. Герои по­учают друг друга на каждом шагу.Зина, подруга Наташи, кстати сказать, от нее частенько почти неотличимая, неосторожно выразила желание уехать на фронт. Но ее тут же поправили: «Мы тут на фрон­те… Мы поможем Красной Армии остано­вить фашистское бронированное чудови­ще».   Действие повести происходит в Ярос­лавле, старинном русском городе, в кото­ром своеобразно соединилось старое и новое, - памятники старины с современОдно сти нет, этого особого облика Ярославля, здесь нарисован город вообще, город, ли­шенный каких-либо примет, которые поз­волили бы отличить его от других городов город. нашей страны. Это отвлеченный, безликий Персонажи повести говорят серым газет­языком. Отличить одного героя от стара-друтого на основе речевого материала не­возможно. Безликость, словесный штамп присущи языку автора. Разлука у Ольги Груздевой обязательно «тяжелая, мучи­тельная», слезы -- «обильные». боец, ко­«лежала его. Так, Груздева пишет, что на лице офицера печать усталости и ромного напряженного труда, каким живут фронтовики». Представить себе выражение этого лица невозможно, так как здесь од­но неизвестное обясняется другим неизве­стным. Яркие неповторимые детали, какими бо­гата действительная жизнь, отсутствуют в повести О. Груздевой. Повесть «Большое ожидание» - первая книга Ольги Груздевой, начало ее литера­турного пути. Ольга Груздева рисует среднего челове­ка, тот «винтик», который подчас незаме­тен в жизни страны, но является ее не­отемлемой составной частью. В повести нет героических событий, перед читате­лем проходят картины повседневной жиз­ни тыла, картины трудного военного бы­та рядовых людей, на долю которых не вы­пало счастья подвига. Но героика не исче­зает из повести Груздевой: ее персонажи видят за своими скромными «малыми» де­лами общее дело борьбы с врагом, они черпают свои силы в общем стремлении к победе, в несокрушимой любви к родине. Героиня повести Наталья Герасимовна - обыкновенная советская служащая. Собы­тия ее жизни, о каких рассказывает автор, самые простые, обыденные и одновремен­но типичные для военного времени. На­талья остается в прифронтовом городе, участвует в борьбе с воздушными налета­ми, работает на стронтельстве оборонных укреплений. У нее умирает мать-старуха. Наталья остается с двумя детьми -- род­ной дочерью Таней и приемышем, сиро­той Гришей, у которого мать погибла во время бомбежек. Приходит письмо из воинской части: муж Натальи пал смертью храбрых. Эта весть надломила ее, она не хочет жить. Но жить надо, надо поднимать детей. И преодолев свое горе, Наталья продолжает жизненную борьбу, проявляя подлинное мужество. Необходимо выстоять, выстоять во что бы то ни стало, не дать себя побе­дить страданиям и тоске, Надо сохранить себя, остаться полноценным гражданином своей родины. Такова задача, и женщина находит в себе силы ее решить. O. Груздева взволнованно повествует о переживаниях и трудах своей черты, неповторимо присущие военному времени, Таковы некоторые сценки из бы­та на строительстве укреплений, таков рассказ о горе Натальи Герасимовны, о ее попытке уйти из жизни, когда она поте­ряла любимого человека. И вот тут-то проявляется основной не­достаток повести «Большое ожиланым O. Груздева скупится на яркие зарисовки, на жизненные детали. Писательница тельно обедняет себя, выбрасывая из пове­сти все конкретное и подчеркивая только общее. Дело здесь отнюдь не в неумело сти и неопытности автора, а в том непра­вильном творческом принципе, какой из­мом начале се творческого пути, О. Груз­дева не ищет характерного, а идет по ли­нии натуралистической регистрации мно­жественного. Из поступков персонажей, их мыслей, их речи из яты индивидуальные, своеобразные черты. Груздева насиль­O. Груздева. «Большое ожидание». Ярослап­ское обл. изд-во, 1945, стр. 164, цена 4 р., тираж 6.000 экз. 

Л. Орданская в роли Тони и В. Якут в роли Александра Зайцева. Фото Б. фабисовича. Повторяем, это не единицы … это ты­сячи, тысячи и тысячи. Это новая форма… ция советской молодежи. Это советский молодой человек, фундаментом которому служат все завоевания Октября. Видим ли мы этого молодого человека в литера­туре и на сцене? Заглянем в некоторые московские театры. В спектакле «Отчий дом» в Театре дра­мы бодрым шагом шагает по сцене ком­сомолка, так же, как шагала она на той же сцене пятнадцать лет назад. Ничего в ней не изменилось Она была тогда очень жиз­нерадостна и сейчас очень жизнерадостна, и главная цель театра, как мы понимаем, заключается в том, чтобы мы не усомни­лись в ее жизнерадостности, и, действи­тельно, мы в этом не усомнились, но мы этого и не добивались. Тогда-пятнадцать­двадцать лет назад-она демонстрировала свою жизнерадостность в пику нытикам, маловерам, скептикам и сомневающимся, всевозможным размагниченным интелли­гентам. Однако этого рода интеллигенты уже давно сошли со сцены, они кое-чему успели поучиться у этой комсомолки, Но самой комсомолке разве нечему было по­учиться? Очевидно, было. В чем же это заметно? смотрю на эту девушку, которую в своем плане прекрасно играет Карпова, и думаю: прочла ли она хоть одну книгу, была ли в театре, слышала ли по радио, как поет Обухова? Нет, по-моему, она не читала, не видела и не слышала, иначе иначе она из яснялась бы не только жеста­ми, междометиями, но также еще словами и интонациями. Но, может быть, мы говорим о разных девушках, и Зина из «Отчего дома» вовсе не та девушка, и мы зря пристаем к ней со своими требованиями? Нет, она именно та девушка, о которой мы говорим, и сам автор не сумел этого скрыть. Зина, кото­рой восемнадцать лет также какее брат Вася, которому девятнадцать лет, оба де­ти железнодорожного машиниста, знатно­го машиниста. В их доме еще до войны, среди прочей мебели, была, оказывается, «этажерка с книгами, тетрадями и глобу­сом», а «у стены находилось пианино, по­крытое гарусной салфеткой». На этом пиа­нино Зина сейчас, в 1944 году, когда про­исходит действие, со своей подругой Ве­рой играет в четыре руки и даже преду­преждает ее, что надо играть «нежно, му­зыкально», Как видим, это как раз та де­вушка, о которой мы с самого начала тол­куем. Зина спрашивает Веру: «Верочка, пом­нишь, как нас учили играть в музыкаль­ной группе…» Верочка ничего не отвечает, и мы тем более не решаемся утверждать, что она училась в музыкальной группе, мы как раз сомневаемся, училась ли она в музыкальной группе, мы даже не увере­ны в существовании этажерки с книгами, тетрадями и с глобусом, по которому никто, конечно, никогда не путешествовал. Можно привести примеры из пьесы; в конце концов, почти всё, что говорят Зина, Вера и Вася. Ограничимся наименее при­мечательной в этом смысле фразой, Вера зательно. А у автора есть здесь момент обязательности! Девушка из «интеллиген­ции» у того же автора не сказала бы так, и автор устанавливает разницу, больше то­го, подчеркивает ее, не замечая, что раз­ница уже стирается. В том, что она сти­рается, все дело! Директор завода, поселившийся в доме Зины, предлагает ей деньги за квартиру, и Зина отказывается: «Ой, что вы! Я да­же покраснела. Что мы - спекулянты?… Я от вас этого не ожидала, товарищ дирек­тор. Довольно стыдно!» Вот оно пресловутое «довольно стыдно», пародийное «довольно стыдно» в устах нашей Зины, играющей музыкально и неж­но на рояли вальс Джульетты!? Довольно говорит Зине об их бывшей подруге Са­не: «Она проявила себя, как проститутка». Мы не придираемся к словам, можно, ко­нечно, сказать «проявила себя», но не обя­стыдно так писать! Весь стиль Зины это та бойкая, залих­ватская «трепотня», которую иные авторы до сих пор считают хорошим тоном сов­ременной молодежи и которого сами, пра­вда, не придерживаются. Но это - ревший тон, дурной тон, и если он еще су­устa­ществует, то чем же тут восхищаться? же на веточку ландыша. Каждый шарик отдельно. Верно?». Слова эти автор подарил героине от своего богатства. Но, право, героиняне нуждается в этой милостыне, она сама достаточно богата, и в данном случае толь­ко от автора зависело, чтобы она «проя­вила» себя. Я вспоминаю, как насторожились зри­тели при этой реплике, как они хорошо ее поняли, с какой улыбкой они перегля­нулись, - и уже не было слышно той «сме­хоты», которую вызывала указанная «тре­потня», - и на миг возник другой зри­тельный зал, понимающий и чувствующий, выросший, интеллигентный. Мне могут возразить: разве девушки, подобные Зине, говорящие «довольно стыд­но» и изясняющиеся междометиями, несу­ществуют в жизни? Существуот в жизни, но зачем же, ликуя, показывать на них пальцем: вот они, вот они! Существуют в жизни, допускаем, в немалом количестве, представляем себе даже, что они приходят в Московский театр драмы на спектакль Только под самый занавес Катаев дает Зине реплику, на которую она вправе была рассчитывать с первого же своего появления. По радио передают московские позывные, и Зина говорит: «Знаешь, на что это похоже? Это похо­«Отчий дом». Приходят и уходят. С чем же? Мы уле видели, с чем Уверяем вас,

Сборник песен Джамбула

В Гослитиздате в ближайшее время выхо­дит из печати большой сборник (около 10 печ. л.) - «Избранные песни» Джамбула. Сборник открывается популярной песнью акына «Родина моя». Цикл песен посвя­щен прошлым выборам в Верховный Со­вет, Сталинской Конституции. Таковы пес­ни «12 декабря», «Песня ликования», «Ве­ликий Сталинский закон» и другие. Зна­чительная часть произведений, включенных в сборник, связана с темой Отечественной 

войны («Ленинградцы, дети мон», «В час, когда зовет Сталин» и др.). Песни даны в переводах П. Кузнецова, И. Сельвинского, М. Алигер, М. Матусовского, А. Адалис, М. Зенкевича и др. Редактор-составитель Евг. Мозольков. Одновременно с этой кни­гой Гослитиздат готовит однотомник Джамбула. В однотомник, кроме стихотво­рений акына, войдут поэмы и его выступ­ления на айтысах (состязаниях пев­цов).



М. Муратов, Ломоносов, Детгиз. М.-Л. 1945.

К. ЗЕЛИНСКИЙ Джамбул В поэме «Моя Родина» Джамбул делает своеобразный исторический обзор того, что произошло на его памяти: «Девяносто Джамбулу лет, много в памяти черных мест». «В белой юрте из белой кошмы этого бая видели мы». А как жили его рабы, слу­ги, батраки? Бедный джигит, сын бедняка, Голодные подтянув бока, На голое тело надев чекмень, Байский скот пасет целый день Летом в жару, зимою в буран. Да, так жил в детстве и сам Джамбул, купая байских ягнят, а его мать раздувала костер байбише (то-есть старшей жены хозяина). В казахской и киргизской литературе эта эпоха (вторая половина XIX века) полу­чила характерное наименование - «эпоха скорби». В фольклоре сохранилось мно­жество таких «скорбных песен» - «зар­заман». Казахские акыны, борцы, как, на­пример, Мурат, Шортамбай, Дулат и дру­гие, звали народные массы к борьбе с ца­ризмом и феодальной знатью. Были, одна­ко, и другие акыны и писатели - «книж­ники» (Шаады и др.), которые станови­лись подголосками своих угнетателей, вос­левали их богатства, сочиняли эротические стихи для сытых. Джамбул принадлежал к тем передовым акынам, чье поэтическое слово на протя­жении всей его жизни будило революци­онную энергию народа. И подобно тому как губернаторы и дворяне на севере жда­ли со страхом прихода новой книжки «Ко­локола» Герцена, боясь появления там ра­зоблачительной заметки, так в степи в те же годы многие баи ждали со страхом рождения новой песни Джамбула. Творчество Джамбула в советские годы может быть живой иллюстрацией тех глу­боких изменений, которые произошли в устной народной поэзии в эпоху великого преобразования народной жизни. За советские годы Джамбул сложил бо­за­лее сотни песен и поэм. Почти все они за­писаны стенографами, секретарями-фоль­клористами и неоднократно издавались отдельными книгами. Тираж произведений Джамбула на его родном и на русском языках измеряется миллионами экземпля­ров. Если раньше темой его поэтических импровизаций были по преимуществу во­инские дела казахских батыров, круг ро­довых интересов и родовой борьбы, нако­нец, переработка казахских и вообще во­сточных легенд и сказок, то теперь, в со­ветские годы, в поэтическое сознание Джамбула входит жизнь всего советского народа и даже зарубежных стран. Джамбу­лу читают, пересказывают газеты, книги. Джамбул сам часами слушает радио на ка-

Народу его навсегда отданы Богатства великой счастливой страны. Медь Карсакпая, свинец Каратау. Долины цветущего Ала-тау, Сокровища белой алтайской руды И черное золото Караганды… Наконец, четвертая заключительная часть представляет собой здравицу в честь Сталина и его соратника Молотова. Такая здравица составляет почти обяза­тельную концовку большинства советских песен Джамбула. Общий тон их патетиче­ский, радостный. Это оды и песни ликова­ния, рожденные чувством великой народ­ной победы. В «Песне о Москве» акын го­ворит: Горд и счастлив я, старый Джамбул Мое сердце поет, как струна. Ай, как родина хороша, Ай, как город Москва пригож! Замирает от счастья душа… В песнях о Ленине и Сталине и их сорат­никах Джамбул выразил любовь народа к своим вождям, те представления народа о человеческом идеале, какие в прежние времена народ вкладывая в образы своего героического эпоса. Слово о Ленине было первым словом Джамбула, после того как он вновь снял после долгого перерыва со стены кибитки свою старую, почерневшую от времени домбру, чтобы рассказать людям о новых мыслях и чувствах, родившихся в его ду­ше. Ленин -- это сам народ. Ленин -- это олицетворение народного гения. Ленин - это символ народного освобождения. Мой Ленин! Тебе эта песня сейчас. Мой Ленин, живешь ты в каждом из нас, Как солнце, согрев миллионы, Миллионы тех, кто с нуждой дружил. Миллионы тех, кто без родины жил, Миллионы людей угнетенных! Первые песни Джамбула о Ленине, на­ряду с «Сами» Н. Тихонова, стихами Н. По­летаева, А. Безыменского, поэмой Маяков­ского «Владимир Ильич Ленин», наряду с произведениями Сулеймана Стальского - были свидетельством того, что образ Ленина для поэзии всех советских народов явился воплощением народных представ­лений о сущности Великой Социалистиче­ской революции. В 1936 году, когда Джамбул приезжал в Москву, он посетил ленинский мавзолей. Это посещение произвело на него глубо­кое впечатление. В ряде своих последу­ющих поэм («В мавзолее Ленина», «Ленин и Сталин» и др.) он неоднократно возвра­щается к образу Ленина. В песне «В мавзолее Ленина» Джамбул говорит: Я завещанье оставлю им - Правнукам, внукам и детям своим, Чтоб такими, как ты, они стали И отдали сердце и каждый свой шаг Тому, чье имя - Сталин! Тому, в ком пылает твоя душа, «Сталин - это Ленин сегодня», - эти слова Анри Барбюса мог бы сказать и Джамбул, потому что именно эта мысль является одной из центральных в его пес­Диямбул в мавволее у Ленина был.бине Джамбул в мавзолее у Ленина был, Седую голову низко склонил И тихо шепнул ему: «Ленин, ты жив,

Ты в полном расцвете сил. Мы в Сталине видим твои черты: Цели немерянной высоты, Мысли невиданной широты, Речи неслыханной простоты… B Сталине ожил ты!» ходившийся в июне 1941 года на своем летнем жайляу, прискакал на буром ино­ходце, узнав о войне, в урочище Май-Тю­бе, он призывал к победе. В эту же ночь Джамбул сложил песню «В час, когда зовет Сталин». Мысль о Сталине, образ Сталина прохо­дят через все произведения Джамбула по­следнего десятилетия. К образу Сталина Джамбул приходит всякий раз тогда, когдa говорит о сущности советского строя, о достижениях социализма, о родине, о Крас­ной Армии, о чаяниях народных. Начиная с того дня, когда Джамбул, на­Родину Сталин ведет на врага, Родина светлая всем дорога. Кровью батыров добыта она, Дружбой народов она скреплена - Непобедимая наша страна. В юрте спокойной останусь ли я, Грудью за землю не встану ли я, Звонких стремян не достану ли я, Вместе с народом устану ли я Петь свои песни в труде и в боях? Эй, сыновья, оседлайте коня, Вместе со Сталиным - песня моя! Когда престарелому акыну сообщили о гибели сына, слеза скатилась по его избо­рожденному морщинами лицу. Но после долгого молчания он взялся за домбру и Одними из первых значительных произ­ведений Джамбула в дни Отечественной войны были его широкоизвестные песни­послания Ленинграду и Москве. Столь же широко известны обращения Джамбула к «Советскому воину», «Совет­ским гвардейцам», его стихи о Сталин­граде, о Воронеже, «Светлый праздник наш недалек», «Дружба народов» и др. Несколько песен Джамбул посвятил детям своим, находившимся в рядах Дей­ствующей армии. Один из младших сы-, новей его, Алгадай, сражался под Сталин­градом. Алгадай оказался бесстрашным и славным воином, достойным сыном своего отца Он был пулеметчиком, и в газетe «Сталинский воин» не раз помещались за­метки о его боевых делах. 22 февраля 1943 года Алгадай погиб в бою под горо­дом Синельниково. ответил гостям песней: За родину смерть - продолжение жизни, Пример молодым, как стоять за отчизну, И клятву свою Алгадай оправдал, Без страха за родину смерть он принял. Песни, сложенные Джамбулом во время Отечественной войны, составили целую книгу, вышедшую отдельным изданием на русском языке. В ней запечатлены со­бытия войны, великие народные подвиги. Когда Джамбул был на Кавказе, то в Махач-Кала он спел песню о Сулеймане Стальском, другом замечательном ашуге советской эпохи, Он сказал о нем: «Су­лейман умер, но песням его смерть не страшна. Они бессмертны, как народ, в глу­которого рождались». Эти слова мож­но с полным правом отнести к самому Джамбулу.



захском языке. Путешествия и многооб­разные встречи Джамбула - все это ши­роко раздвигает его умственный горизонт. По содержанию и по жанру своему пеc ни Джамбула советских лет также значи­тельно отличаются от его дореволюцион­ных произведений, Джамбул мог бы в прежние годы повторить о себе слова Сул­тана Махмуда Торайгырова (1893-1920), талантливого писателя-демократа Казах­стана:

Живу не за тем, чтоб, посеяв цветы, Увидеть расцвет живой красоты: Живу, чтобы песней потомкам помочь, Чтоб были пути их легки и просты. Но вот, наконец, наступил «расцвет живой красоты». Именно так воспринял Джамбул победу советской власти, борьбу за социализм; свою задачу он, как поэт, прежде всего видит в том, чтобы воспеть этот расцвет. Вот типическое построение новой советской песни Джамбула. Место прежнего запева с его легендарными и сказочными мотивами занимает обычно взгляд на прошлое: Песни рождались в аулах степных. Песни истерзанной рабством страны, Песни в столетьях ползли, как пески, Песни печали, нужды и тоски… Семьдесят лет я сквозь слезы пел… («Привет народа»). Затем идет поэтическое описание рево­люции, пережитой казахами: Радость моя пришла в Октябре. Радость принес московский декрет, Я с новой песней пришел на котан* И вместе с Джамбулом запел Казахстан, С тех пор, как юнец, я от счастья горю, Я родине лучшие пеёни дарю. Третья часть песни представляет описа­ние того, что революция принесла народу: * Котан­площадь в центре аула.

ОТ РЕДАКЦИИ. Публикуя статью Ю. Юзов­ского редакция «Литературной газеты» пригла­шаст писателей, драматургов, критиков, деяте­лей театра высказаться по вопросам современ­ной драматургии на страницах газеты.  3



Литературная газета

№ 10