Я. ГУРВИЧ _ Статья Ю. Юзовского «О старых и новых друзьях» написана так легко, что становится почти невесома. Эта легкость формы здесь вполне уместна: она соответ‘ствует. и необременительной проблемке статьи и той легкости, с которой критик ‘меняет старых друзей на новых. С некоторых пор Юзовскому кажется, что ему открылось самое главное в образе современного молодого человека, а именно... среднее образование. Старые драматурги продолжают любоваться «трепотней» девущек того типа, которых когда-то презрительно назвали «фордиками», а молодые показали нам_в своих пьесах нового интеллигентного мо: лодого человека. Так взволновавшая Юзовского эволюция заключается (по его театральным наблюдениям) в том, что Ha смену молодежи, из’яснявшейся без слов и интонаций «только жестами и междометиями», пришла другая, выражающая себя <в многочисленных намеках, интонациях и жестах, в выхваченном из самой глубины сердца взгляде, затаенной улыбке. Неприи сейчас. Тот же Страус и Штраус, те же старые и новые драматурги, та же проблема иннителлигентности. Именно «Новогодняя ночь» Гладкова послужила критику первым поводом для провозглашения Новой струи в нашей драматургии H противопоставления двух поколений молодежи в социалистическом обществе. Причем в этом случае те же доводы приводились не в защиту спектакля, а самой пьесы. Что же это ‘за пьеса, которая нашла себе столь ревностных защитников’ и столь деятельных опекунов ее.-сценической судьбы? Она стоит подробного изложения потому, что именно .в ней, среди подзащитных пьёс Юзовского, которые он, теперь забыв их названия, называет «подобными», наиболее заметно «прозвучало «новое» настроение и пахнуло «новой» атмосферой. Если в пьесе через каждое слово—многоточие; а через каждые двапауза, то знайте, перед вами—обольстительные сети пошлости. Драматургу нечего сказать, и вот на помощь приходят неясные намеки, загадочные улыбки. несказанные слова, неметном или вовсе не сказанном слове...» Итак, междометия сменились намеками, жесты... жестами, а отсутствующие слова — словами вовсе не сказанными. Однако у «интеллигентов» все-таки остается в активе улыбка, взгляд и интонация. Допустим на секунду, если это допущедоуменные поступки, многозначительные взгляды при нечленораздельной речи, — словом все те богатейшие средства невыразительности, которые призваны бездумие выдать за глубокомыслие, а мещанство — за оригинальность и утонченность дуиви. ние выдержит столь долгий срок, чтолюди, не окончившие средней школы, говорят без интонаций, что им недоступны ни затаенные улыбки, ни взгляды, выхваченные из самой глубины сердца. Но какое, скажите на милость, все это имеет отношение к литературе, к театру, к писателю? Одну внешность этой интеллигентности, ее поверхность великолепно воспроизведет простое зеркало и звукозаписывающий аппарат. Для этого не нужны ни старые, ни новые драматурги и всего менее — критики. Нам не довелось еще увидеть в театре имени Ермоловой спектакль -«Старые друзья», в котором, по общему признанию, реВ центре пьесы А. Гладкова, действие которой происходит на рубеже 194243 гг.— 20-летняя Ася. Вы помните тургеневскую Асю, в душе которой безысходно теснятся огромные силы? Так вот моя Ася, говориг нам Гладков, подстать той. Она не. чета сестре своей, Клаве, с ее грубой прозаической любовью, с ее словечками ‹обхохоталась» и т. п. Ася любит «гордых и смелых», ей нужно «все или ничего»; она — ищущая, мятущаяся, неуловимая... Впервые мы видим Асю, когда она, «до смерти» голодная, садится обедать, но вдруг застывает в раздумьи и бросает ложку. Ей уже расхотелось есть. Это первое, полное таинственной прелести противорежиссер и актеры блеснули своими талантамн. Но пьеса Малюгина, как литературное произведение, на наш взгляд, не может служить положительным поводом ‘для серьезного разговора о нашей молодежи и ее образах в драматургии. В «Старых друзьях» все—и события, и время, и чувства принесены в жертву шутке. Все как бы конферируют. Все обыгрывается каламбурами. Диалог течет легко, не задерживаясь, ни одного душевного торможения, малейшие вспышки серьезного сейчас же погашаются шутками, в которых выдыхается даже «первая любовь». «Товарищи шутники», как они сами себя называют, «в карман за словом не нолезут», никому «в этом доме слова сказать не дадут», и тараторят так, что ‹даже скулы болят». Надо сказать, что в смешных и подчас остроумных каламбурах автор неистощим. Он, конечно, и сам поничие, является камертоном ее сложной души. В дальнейшем мы увидим это хватанье и бросанье ложки во всех поступках Аси, сейчас же она садится на диван и предается серьезным занятиям: она хандрит, кроме того, томится и, сверх этого, мается. На очередной вопрос горячо любимого дедушки она отвечает: «А ну тебя! Все чего и чего! И без тебя тошно!» До войны Асе приглянулся Дмитрий Шахов. Уезжая на фронт, Дима обещал Асе... челый год не писать. Ровно через ‘год оп напишет ей первое письмо. «Почему через год»? «Так». Оригинально, не правда ли? Есть в этом что-то новое, свежее для эпистолярной литературы влюбленных. Охота получать шаблонные письма: жив, здоров. То ли дело неизвестность! Может быть— убит, может быть—ранен. Все покрыто мраком интригующей тайны. Итак, Ася в новогоднюю ночь одна. Но мает «искусственную природу» своей комедии, и герои его часто иронизируют над своей холодной страстью «шутить и век шутить», но все-таки надо сказать, что при всех нюансах этой иронии за ней ничего святого для товарищей шутников нет. Пока эта ловкая словесная играз не Kaсается серьезных сторон жизни, она уместна и вызывает непринужденное веселье. Но лед мороз посылает ей неизвестного майора. Они собираются вместе встретить Новый год. В этой сцене Ася и произносит свой философский монолог, и мы имеем возможность вместе с майором оценить сригинальность ее мыслей. Оказывается, счастье вообще невозможно. Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах, потому что счастьем может казаться только то, что уже прошло. До сих пор вместе с автором другой «<Аси» мы думали, что «у счастья нет завтрашнего дня, нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее—и то не день, а мгновение». Но ведь это всего только истина, а не новая, неожиданная мысль. То ли дело стоит только развлекательной, беспретенциозной комедии подступиться к подлинным чувствам, и тем более к праматическим событиям, как она становится бестактной. Так воспринимаются в пьесе все каламбуры, связанные с потерей руки на фронте Шурой Зайцевым, искусственно грубый юмор в сцене фотокорреспондента с ленинградской девочкой-сиротой; так воспринимаются вспомянутое в контексте сплошной беспечной болтовни имя Зои Космодемьянской и наконец тост`в память погибшего на войне товарища— тост, который прерывается возгласом одного ‘из чутников: «Вперед через могилы, как сказал один мудренц...». i Но здесь нас интересует не только эта пьеса, как частное явление, а, главным образом, позиция Юзовского, подхватившего и пропагандирующего какое-то новое прогрессивное течение в нашей драматургии. Как же выглядит в собственных глазах Юзовского то, что он называет атмосф®- рой интеллигентности? В пьесе Малюгина, товорит Юзовский, нет ни идей, ни KOHфликтов, ни судеб; о вопросах, которые она как будто поднимает, «не стоит серьезно говорить», и вообще кроме «интеллигентности» в ней ничего нет. Но что это за интеллигентность, как таковая, интеялигентность, отделенная от мыслей, чувств, вопросов, от психологической, от общественной жизни человека? Что это за новый вид обезличенной, неодушевленной, пластически абстрактной концепция Аси; жить тошно, противно; когда это тошнотворное уходит в прошлое, оно становится счастьем.. И так непрерывно. Идейный фокус первого акта вызывает у всех нас глубокую интроспекцию. Но вдруг—звонок. Дед мороз удивительно щедр в эту новогоднюю ночь. Оказывается, Дмитрий Шахов в Москве. Он ждет Асю у себя дома и прислал за ней свою! сестренку Галю. Как! Год не писал, а теперь вместо того, чтобы самому прибежать, посылает за ней? Нет, Ася не только любит гордых, она и сама горда. Но... Ася ‚ Не только горда, она еще ищущая, жаждущая. Чтобы выразить происходяшую в Асе борьбу, автор привлекает все средства синтетического театра: «Пауза. Ася думает. По радио звучит музыка... Несколько секунд Ася стоит молча. Потом делает движение догнать ее (Галю). По радио лирическая часть вальса переходит в бурную, каскадную... Ася стремительно поворачивается, делает несколько вальсовых движений, потом так же внезапно останавливается...». И еше через минуту «вдруг сразу бросается к шифоньерке... торопясь, надевает шубку» и бежит. летит к своему Диме, уснев находу получить у ошеломленного майора подарочек — трофейный зрелости, как по научным, так`и по эстетиинтеллигентности? Сами по себе 0 sereni ческим дисциплинам, не кладут ножку на ножку, не улыбаются затаенно, не целуперочинный ножик, На острие KoToporo ются и не грустят. идет второй акт «Новогодней ночи». С другой стороны, без. своих взглядов, Кстати сказать, музыкальная программа вкусов, интересов, запросов и мечтаний не Радиокомитета, повидимому, строится так, живет на свете ни один человек, начиная чтобы она всегда. синхронно совпадала с от самого ничтожного н кончая самым додвижениями души и тела Аси. Уследить за стойным. Все, что мы в жизни приобретаэтими внезапнымнУ стремительными двнем, в том числе и культурные навыки, мы жениями очень трудно. Мы чувствуем себя воспринимаем комплексно, вбираем в в положении В. Синявского, передающего свою личность, которая формируется, как хол футбольного матча. сплав из опыта, знаний и впечатлений всей Второй акт. Дмитрий Шахов сидит в нашей жизни. Поэтому интеллигентность и кресле, в полутьме, олинокий, всеми поровно ничего больше для живого человека, кинутый герой. Вдруг на пороге возникает как для образа живого человека, есть светлое видение. Это Ася. «Шубка ее за24 oa ’нонсенс. Присмотритесь к любой интеллигентности, и в каждой из них обнаружится своя атмосфера. : При ближайшем рассмотрении глазами самого же Юзовского его «новые друзья» ‚ оказываются не столь уж безобидными, оказывается, что «чудесная нота» пьесы, заключающаяся в ее интеллигентности, «если ее облюбовать», ведет в миниатюрный мирок мелкого умничания, в тот тепловато-интимный лиризм, от которого «шаг-два, и уже донесется душный запах мещанства». .. «Но все это,—заканчивает автор, —только предупреждение. Ибо начало прекрасно». © Прекрасное начало, от которого пита! -два в душный мир мещанства, —какой прекрасный конец просветительной статьи! Он устраивает нас лишь тем, что подтверждает невозможность существования обезличенной культуры. Но логика? Поче-, му эта прекрасная нота, если ее облюбовать, так сказать, самотеком несет нас к пошлости, а’не к возвышенным чувствам? Почему прекрасное начало в самом. себе заключает тенденцию уродливого развития, а не прекрасного? Почему вместо благословения оно требует предостережения? Чувствуется какой-то непрямой ход в этой нескладице. Но здесь есть своя логика— логика компромисса. Все оговорки сделаны ЮзЗовским повидимому только для того, чтобы с ними было покончено. В самом деле, что означают слова «Но это только предупреждение»? Так строят фразу, когда хотят сказать: но это только так, между прочим. Предостережение от опасности—акт беспокойства. Оно не может сознательно само себя приглушать, чтобы одновременно и быть сказанным, и не быть услышанным. Юзовский же предостерегает своих друзей от опасности, торжествуя, ликуя, наслаждаясь созданной ими атмосферой. Беспечно - веселая пьеса Малюгина не вызывает у нас ни ощущения нового в образе молодого челозека, ни тех <страшных» опасений, которыми пугает Hac Юзовский, предостерегая автора от затхлого мешанского мира. Последнее тем более удивительно. что когда этим запахом пахнуло в полной мере в пьесе А Глалкова «Новогодняя ночь», м приходит в себя. «Какая вы белая». i Юзовский выступил в ее 3amnty (Ha 06-! суждении в «Советском искусстве» ) букСоветского Союза, нн на статью, где опивально с той же самой аргументацией, что сан его подвиг. Одного этого факта. достагорошена снегом». Сверхпауза. Наконец, Видение присаживается к герою. Они закусывают, пьют и с затаенными улыбками и взглядами из глубины сердца произносят продуманные тосты. Первый тост-- «каждый за свое», второй—<за просто так», третий—«за всё». На вопрос Дмитрия «как вы жили вообше»?, Ася отвечает: «жила по-разному (пауза), то-есть наоборот...». Она берет гитару и «на фоне аккордов» тихо воркует. Любовь! И вдруг.. ножик. Дмитрий взволнован. Откуда у Аси эта вещичка? Кто он? Ревность! Ася «медленно идет к выходу, вдруг резко оборачивается:—Я жалею, что пришла к вам... Я бросила все (незнакомого майора с фронтовой закуской — А. Г.) и пришла. А вы за весь вечер не вылезли из своего кресла и вообще... Я.не хочу вас больше видеть...» «Секунды две Дмитрий сидит без движения, потом резко поднимается, и мы виUM, что вместо одной ноги у него протез... И мы впервые видим. как он высок и худ». Вот тут кульминационный эффект пьесы, для которого она писалась! На протяжении целого акта на снене нахолится человек, овеянный славой. Газеты и радио сообщают о его подвиге, для свершения которого нужны и высшее мужество. и высшая человечность. Такова инчформация. Казалось бы, выводя на сцену столь незаурядного человека, драматург имеет целью приобщить нас к духовным силам своего героя. Но естественный ход вещей—враг театральных эффектов. А Гладков—враг естественного хода вещей. И Дмитрий Шахов, не тот невидимый, о котором гремит слава, а тот, которого мы видим на сцене, оказывается только маленьким человечком, подстать своей истерической партнерше. Как безразлична, бесцельна, бесстрастна и безжизненна их любовь. Эта любовь от нечего делать. Как безжизненна и скромность Шахова, который не только вырывает из рук Аси славящую его статью, но и сам за весь день не пожелал взглянуть на свой портрет, ни на Указ о присвоении ему звания Героя ОТ РЕДАКЦИИ: Прололжаем обсуждение вопросов современной драматургии (см. статью Ю. Юзовского в № 18 «Л. Г). ЛКОЕ УМНИЧАНЬЕ И БОЛЬШОЙ ВАЛЬС точно, чтобы убедиться, что настоящий жикрасоту, мощь и действительно высокую вой и достойный человек здесь не скромникультуру чувств и идей. чает, а попросту отсутствует. Как видите, автор не стесняется в средствах. И велибудет свыше 30 миллионов кий подвиг, и великая слава, и кровь героя—все использовано им, чтобы .обделать образования, и будьте’ спокойны, это об. свое театральное дельце и поразить нас стоятельство найдет свое отражение в лисюрпризом, И надо сказать, этой целн.свотературе, но оно отразится и в великой лией он достиг вполне. Нам был обещан тературе, и в ничтожной, и в идейной, ив «гордый и сильный человек», а показан... безыдейной. Но не в этом, товарищ ЮзовШКОЛЬНИКОВ. ‹высокий и худой». Обнадеженные девиский, ‚зерно, которое ищут сердцеведы и зом Аси «все или ничего», мы ждали всего, инженеры душ. а получили ничего, ” Одновременно с Зинкой из «Отчего лоЧто касается Аси, то кривая ее кардиомах. мы видели на сцене и других наших граммы уже не принесеГ нам никаких немолодых девушекои неинтеллигентных и ожиданностей. В третьем акте она’ прибеинтеллигентных, вплоть до профессорских жит домой от Димы, быстрехонько построит новые планы своей жизни, потом прочтет, наконец, газету, скажет себе; «Теперь я все понимаю... Нет, ничего не понимаю...», и очертя голову побежит обратно... во второй акт, под недоумевающие крики простых смертных: С ума сошла! Вот и-все. На рубеже 1942 1943. годов, «Встрече в темноте», и словоохотливую по наследству Олю в «Таки будет». И Карпова, и Серова, и Лопаткина хорошо cbirp?- ли свои роли. Но любопытно, что ни один из этих образов, совершенно независимо от уровня культуры персонажа, не стал образом, в котором воплотился бы дух време_ В 1950 году по пятилетнему плану ‘У нас Скоро у.нас вообще не станет людей без дочек. Мы видели и бойкую девчонку ьо в разгар войны, когда вся страна была охвачена наступательным порывом, каждая сводка жадно ловилась, вызывала ликование и нетерпение, в эти дни 20-летняя Ася выключает радио и томится скукой Каких только чувств ни испытали советские люди во время войны? Они познали и боль, и тревогу, и ненависть, и пони. А это было то время, когда девушки когда наши начертали на своем знамени имя Зои Космодемьянской. Ни одна из многочисленных сценических героинь, которые и по образу жизни, и по ситуациям, и даже как будто по’ героизму своему были задуманы, как духовные сестры Зои, не вызвала в нас волнения. вышенную любовь к жизни, к родине, и И только один образ заставил нас встреторжество. гнева, и горечь утрат. Но скупенуться, почувствовать что-то значителька?! Вот, пожалуй, единственное чувство, ное и близкое в эти дни суровой и болькоторому не было и не могло быть места, шой жизни народа. Только одна девушка потому что его могло породить только на подмостках театра сняла уже застывполное безучастие к нашей. жизни. шую на зрительских лицах «тенпловато-лиУдивительно ли, что при такой «связи рическую», умилительную улыбку и застас действительностью» невыслушанное равила глубоко заглянуть ей в глаза. дио, неполученная телеграмма, непрочитанЭто была Верочка из «Месяца в деревне» ная газета являются двигательной силой Тургенева. О’ней писали газеты специальэтой драматургии, , ные статьи. Она, ничем как будто не приИзрасходовав весь пафос на свой больмечательная девушка, целиком поглощеншой джентльменский набор (патефон, гиная своей любовью, остановила на себе тара, аккордеон, фонтан, трофейный нонаше внимание в. страшном беге войны. жик, сверкающий вальс, звенящие бокалы, Это не могло быть только данью хоропоза в волосах, шампанское и закуска «как до войны»), автор предвидит, что его дешевые отпетые и перепетые мотивчики будут разоблачены, как чужеродные, что его спросят: где вы видели все это? откуда выкопали подобное? и желая предупредить эти вопросы, он с самого начала пьесы кричит, еще более выдавая себя: «Все это случилось в Москве во вторую военную зиму». Чтобы доказать свое алиби, он привлекает целую кучу вещественных доказательств и свидетельских показаний. Ленинградское шоссе, лимиты на электроэнергию, очередь за елками на Тишинском рынке, замаскированные окна, Бабанова, Лепешинская, Большой театр, кино «Москва» и сотни натуралистических деталей—все” призвано для симуляции достоверности этой бытовой небыли. Старания автора советизировать пошлость достигают’ предела, когда он заставляет нас выслушать на фоне своих аккордов сталинградскую сводку и «Интернашей игре артистки Фадеевой. Нет, такая реакция не могла не иметь гораздо более глубокого основания. В поэтическом образе нае больше самого подвига увлекает душа, способная на него. Тургеневские девушки почти все, как и его Ася, мечтали «пойти куда-нибудь далеко на молитву, на ‘трудный подвиг». Они чувствовали, что у них растут крылья, «да лететь некуда». Глубже всего их сокровенная жизнь, делающая их нашими далекими предшественницами, выражена героиней тургеневского рассказа «Переписка» в письме, где она говорит от имени всех лучших девушек. своего общества: «Представьте себе такую девушку. Вот ее воспитание кончено; она начинает жить, веселиться, но одного веселья ей мало. Она многого требует от жизни, она читает, мечтает...о любви.— Вее об одной любви, скажете вы... Положим. но для нее это слово много значит... Она оглядывается, ждет, когла же ционал». Таков стиль пьесы, в духовной пустыне которой иным людям почудился мираж интеллектуальности. От «фордика» к «Жозе» — вот маршрут этой драматургии. И Юзовский, желающий руководить движением на Театральной площади в белых перчатках, изящно протягивает руку в знак того, что путь свободен. (И вот придет тот, о ком ее душа тоскует... `Наконец, ‘он является: она увлечена; она в руках его, как мягкий воск. ..Она благоговеет перед ним, стыдится своего счастья, учится, любит. Велика ‘его власть в это время над ней!.. Если бы он был героем, он бы воспламенил ее, он бы научил ее жертвовать собой, и легки были бы ей все жеотвы!» ° вслед за Асей прикатил уже на сцену «3олотой обруч» Козакова и Мариенгофа. Здесь тоже «интеллигентная» атмосфера. А героине щедро отпущены и загадочность Аси и слава Шахова. да еще удвоенная. Она дважды героиня. Но за двумя золотыми звездочками на груди ничего не бьется. А золотой обруч— ореол. славы-—венчает гоВот те потенциальные деятельные силы души, те чувства тургеневских девушек, которыми повеяло на нас со сцены, когда там появилась одна из них. Мы ‘не анализировали`тогла своего сочувствия к Верочке, но в глубине души почувствовали, что только одна эта застенчивая, страстная девушка протягивает Зое Космодемьянской ‚денной нами, тоже представлена этакая лову, которая запоминается только модной прической. i На провинциальных сценах прижились пьесы Ягдфельда, в одной из которых, вичефез столетие и через головы MHOгих героинь наших пьес свою руку и ‘0обменивается с ней крепким рукопожатием. Самым активным участником Отечественной войны, пошедитим на фронт со интеляектуально утонченная...особа...\ана странии ‚художественной литературы, был тоже прихварывает невнятными. настроеПавел Корчагин. Эфот герой не знал атмониями и тоже умеет сама сыграть на роясферы интеллигентности. Вместе с тем это ле «этого Штрауса». И вся эта трогатель-, был тот великий новый человек, тот дейстная картина осовременивается тем, что в то вительный кузнеи всечеловеческого счастья, время как героиня на диване ищет себя, — тот герой, о котором мечтала великая русдом, в котором она живет, передвигают на ская литература. Пойдите в музей Н, Остдругую сторону улицы. повского, и вы увидите, что бессмертный Беззаботно и даже удовлетворенно «преПавел Корчагин в этой войне вел за собой достерегая» безыдейные пьесы, поставленполки. Вы увидите, что в самые трагиченые сейчас на сцене, Юзовский. обретает ские минуты своей борьбы вонны звали подлинный пафос гнева, вспомнив заслуна помошь Корчагина и говорили с ним, женно забытую всеми пьесу Катаева «Откак с живым. И для простых людей. и для чий дом». : настоящих советских интеллигентов ero Недостаток гражданской активности и! пламенное. сердне продолжает оставаться излишек предосторожности приводят факелом, освещающим путь. Юзовского к тому, что, надумав общественЯсно, что не для зашиты бескультурья ную проблему, он быстро сворачивает с вспоминаем мы злесь Павку Корчагина, а ней в театральный тупик. Юзовский уже для того, чтобы еще раз подчеркнуть, что забыл имя своего первого нового друга, непрехолящая сила возлействия человечеон уже предусмотрительно говорит о втоского образа заключается в душевных OTром, навешав на него все оговорки и переадпесовав псе-свои комплименты и воздушные поцелуи режиссеру Лобанову и его актерам. А ведь разговор шел как будто о двух поколениях драматургов, о двух поколениях ‘их героев; о двух поколениях мотодежи в самой действительности! Концепция Юзовского, повидимому, удачно освещенная светом рампы талантливого спектакля, боится выйти на свет божий. Если вас интересует проблема молодого человека в нашем обществе, то почему бы вам, вместо того, чтобы третировать’ Зинок и `Васек с высоты срелнего обтазования Аси и ей подобных, не рассмотреть своих гимназистов в свете героев «Молоno гвардии» Фадеева, которые проявили кровениях художника, в самой сущности мыслей и чувств героя, вне которой любые формы поведения персонажей превращаются в абсолютное ничто и, конечно, не могут служить «лестницей» ни для какого под’ема. Если вы хотите видеть перемену, произведенную четвертью Века советской культуры в образах молодых людей двух поколений, то сравните юного Корчагина с Олегом Кошевым и подруг Корчагина — с подругами Кошевого. Это задача трудная, но благодарная. . На советского мололого человека сейчас смотрит весь мир с вопросом и надеждой. Не будем забывать этого в своих разговорах с ним. М. ИЛЬИН ЬНИГА © НАУБЕ Он приводил примеры из греческой литературы: «Творения Геродота, Фукидида... ученые по своему содержанию, в то же время суть и изящные произведения по искусству их концепции и изложения». Можно привести примеры и из русской литературы. Разве тот же Белинский или Радищев, Герцен, Чернышевский не были одновременно. и мыслителями и художниками? Историк Ключевский был замечательным мастером слова. Великие русские естествоиспытатели оставили нам образцы Haучной прозы. В трудах Ломоносова наука, поэзия и философия снова образовали то прекрасное целое, которое поражает нас в лучших творениях античной мысли. Синтез литературы и современного знания — вот цель, к которой стремится научно-художественная литература. Такой синтез может много дать и науке и литературе. Литература обогащается риалом, Наука находит доступный для каждого живой и яркий язык. Как. часто язык популярных книг о науке бледен и сух! Герцен писал в статье «Опыт бесед с молодыми людьми»: «Вероятно, каждому молодому человеку, сколько-нибудь привычному к размышлению, приходило в голову: отчего в природе все так весело, ярко, живо, а В книге то же самое скучно, трудно, бледно и мертво? Неужели это—свойство речи человеческой?/Я не думаю. Мне кажется, что это—вина неясного понимания и дурного. изложения». Герцен доказывает и в этой и в других своих статьях, что нет скучных и трудных наук, что «нет мысли, которую нельзя было бы выразить просто и ясно». Не по дням, а по часам растет значение науки в нашей жизни. О науке шла речь на каждом заседании Верховного Совета. На научной основе построен каждый раздел закона о пятилетнем плане. Но если жизнь строится у нас на основе науки, то и литература тоже должна взять у науки все, что только можно взять. Великие произведения литературы всегда стояли на уровне современного знаНИЯ. О Пушкине писали, как об историке. Но вспомните строфы «Медного всадника», и вы убедитесь в Том, что Пушкин был в курсе даже таких наук, как метеорология и гидрология. Он дал не только правильное описание, но и правильное об’яснение наводнения 1824 года. В примечании к Пушкин подчеркивает быть научно точным: «Мицкевич прекрасными стихами cal день, предшествовавший петербургскому наводнению (в одном из лучших своих стихотворений О!езиюе\/си). ip he ame et «Медному всаднику» свое стремление опиновым матетолько, что описание его не точно: снегу He было.—Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта». Быть на уровне современного знания— это то, что должен требовать от себя каждый писатель, что бы он ни писал — роман или поэму. Писатель не может жить вне интересов общества, а следовательно и вне науки. Но особенно высокие требования должны быть пред’явлены к той области литературы, которая занимается научной темой специально, которая пропагандирует науку художественным словом. Я говорю о научно-художественной литературе. Если бы меня спросили, что такое научно-художественная литература, я не И он приводит слова французкого писастал бы придумывать определение. теля Буало: Определение дано еще Белинским. «Что хорошо понимают, то ясно и выБелинский писал о произведениях, коражают». торые, «принадлежа к сфере ученой... тем] Работать над языком, над стилем, стане. менее составляют собой предмет жираться каждую мысль доводить до полной вого общего интереса и требуют для ясности, простоты, отчетливости выражесвоего выражения более или менее ХУДОНИ; ^- ЭТО и есть первое, что должен трежественной -формы». GOB. tb от себя каждый пищущий о науке, Татьяна ТЭСС . В 1940 году Борис Агапов написал статью, которая называлась «Огненный воздух». В статье рассказывалось об одной из работ академика Капица: установке, дающей жидкий воздух. Когда писатель рассказывает о научном открытии, в его сообщении должны присутствовать три обязательных элемента: понятность, увлекательность и безупречная научная точность. Это очень трудно. И, пожалуй, одной из труднейших тем такого рода являются работы Института физических проблем, в частности, работы академика Капица. Статья «Огненный воздух» очень характерна для Агапова. В ней полно и энергично выявились основные черты писателя, и поэтому хочется вернуться к этой статье, написанной шесть лет назад. Агапов рассказывает читателю о кислороде. Он касается многих серьезных проб‚лем, связанных с «драгоценным, животворящим газом», многих сложных понятий. И вот на наших глазах оживает этот большой, трудный мир. Абстрактные понятия и формулы теплеют, наливаясь красками живой жизни. Агапов не стесняется назвать азот флегматиком, лентяем. «Что произошло бы, если бы мы рассорились с этим суб’ектом?» — восклицает он по поводу азота. Он. не боится назвать кислород «величайшим Дон-Жуаном вселенной». Химические элементы, сложнейшие формулы становятся у него ручными, Надо сказать, что в таком литературном приеме заложена грозная опасность. Очень легко, того не заметив, стать развязным. Очень легко допустить панибратство с наукой, которое может выглядеть почти оскорбительно. Ту внутреннюю свободу, которая есть у Агапова, ту уверенность, с которой он распоряжается материалом, ему дает настоящая эрудиция. Писатель превосходно знаком с тем предметом, о котором он рассказывает. Поэтому самые смелые метафоры ‹«тановятся у него убедительными. Тогда же, в 1940 году, в «Известиях» была напечатана статья Агапова «Уран 235». К этой статье тоже хочется сейчас вернуться. ; . Впервые в газете, рассчитанной на самые обширные категории читателей, было рассказано о явлении, которое теперь занимает человеческие умы во всем мире: об атомной энергии. ‚ В этой своей работе, как и во многих других, Агапов остается верен себе. Попрежнему здесь оживает сложный мир науки, попрежнему труднейшие понятия становятся доступными, близкими. И здесь, как и в других очерках, ‘автор не боится материала, не робеет перед ним, а обращается с ним смело, свободно. Агапов потрясен громадностью нового явления, его будущностью. Он восхищен мощью человеческого гения, взволнован сознанием того, какой могучей созидательной силой будет обладать человечество, получив в свои руки атомную энергию. И вот здесь хочется сказать о «главной теме» Агапова, о том, что является душою всей его писательской работы. Техника и наука — это основные источники, откуда он черпает материал. Довольно трудно определить литературную форму его работы. Что это — статья, очерк, фельетон? Книга Агапова называется «Техвические рассказы». Очевидно, это праВИЛЬНО. И эта книга, и другие веши Агапова полны страстного увлечения наукой, ее открытиями, ее дерзаниями. Автор «очеловечивает» и кислород, и станок, и новый бур. Они движутся, дышат, растут. И все же они никогда не заслоняют самого главного: четьях беспредметного любования техникой, абстрактных описаний. Главным героем всегда остается человек. Агапов рассказывает о творчестве советского человека, восхищается его талантами, его созидательной мощью. Дух созидания, которым проникнута вся наша страна, — вот главный источник вдохновения для Агапова. Все виды «еружия», которыми он раснолагает,—разнообразие приемов, блеск метафоры, смелость сравнений; все уменье и настойчивость, с которыми он «оживляет» доменный процесс, химические элементы, станок или ГЭС, — все это направлено к тому, чтобы полнее и ярче раскрыть созидательную силу советского человека. Зная это свойство Агапова, легко представить себе его состояние, когда он попал в разрушенный Сталинград. г Видеть раны города больно каждому советскому человеку. Писатель, который описывал когда-то расцвет этого же самого города, ощущает его разрушение с особой, дополнительной остротой. Очень важHO здесь сохранить самообладанье. Очень важно не потерять внутренней зоркости и различить, понять, как среди развалин и праха пробиваются впервые ростки созидания, увидеть среди мертвых камней первое дыхание жизни. Агапов приехал в Сталинград для с’емки документального фильма о восстановлении города. Но еще до того, как фильм появился на экране были напечатаны ero сталинградские записи «После битвы». С Чем больше труда вкладывает автор В работу над словом, тем легче это слово будет воспринято читателем. Но это совсем не значит, что научное чтение должно быть «легким чтением». Не нужно заставлять читателя тратить время и силы на преодоление тяжеловесного, скучного, неясного изложения. Но зачем избавлять его от полезной работы? Пусть читатель работает, пусть он вместе с автором или вместе с героем квиги решает задачи, раскрывает ларчики, которые только тогда просто раскрываются, когда разгадаешь их секрет. Чем труднее книга в этом смысле, тем она лучше. Сколько в науке захватывающих сюжетов! Сколько интереснейших рассказов — без всякого вымысла — можно было бы написать о том, как ученые шли к решению труднейших задач, преодолевая всяческие препятствия. Я имею тут в виду не внешние, а внутренние препятствия, присущие самой науке. Простым перечислением вешей и фактов читателя не увлечешь. Нужно, чтобы события построились в сюжет, чтобы между фактами обнаружилась новая неожиданная связь, чтобы в обычном открылось вдруг не обычное, а таинственное, и непонятное оказалось знакомым и ясным. Человеку всегда интересно, когда он видит новое в том, что видел не раз, или узнает старое в том, чего не видал никогда. Сближение далеких вещей и далеких идей не может не приковать к себе внимания читателя. Почему мы с интересом читаем книги, написанные такими учеными, как А. Е. Ферсман, В. И. Вернадский, С. И. Вавилов? Думается, что тут дело не в’самих фактах, которые они сообщают, а в сопоставлении фактов. : Ломоносов писал: . «Лля чего толь многие учинены опыты в физике и в химии, для чего толь великих мужей были труды и жизни опасные испытания? Для того ли только, чтобы, собрав великое множество разных вещей и материй в беспорядочную кучу, глядеть и ГЛАВНАЯ ТЕМА болью и гневом. писатель рассказывал 9 руинах, о коробках домов, наполненных лунным светом. Так трагична, так горька была эта ночь в разрушенном городе, что, казалось, нет ей конца и не будет радости от зари, от восхода солнца. Это первое ощущение автора дано в сталинградских записях с болыной силой. Но здесь же Агапов говорит: «Я понял, что, остановившись на крыще заводоуправления в ужасе перед разрушениями, я был похож на того сердобольного зеваку, который смотрит на человека, сшибленного автомобилем. Он видит кровь, слышит стоны, и ем’ кажется, что от жертвы остался только комок мяса. Но приходит хирург, рана обмыта и изучена, выяснено, какие нервы перерваны, какие кости сломаны, где надо наложить швы и щины, и вот спокойная рука принимается за работу, и человек возвращается, к жизНИ». Инженеры — вот_кого Агапоз называет хирургами. Инженеры, плотники, водопроводчики, токари, каменшики, печники советские люди. Они принялись за работу, и город возвращается к жизни. Мир простых и точных вешей, станков, моторов, кирпичей, кровельного железа — этот мир интересует писателя. «Внезапно звонок прозвенел под крышей... Все головы поднялись вверх. И вдруг раздалось урчание мотора — чудесный, животворящий звук, давно не оглаз шавший это пространство, — и крановый мост тихо тронулся с места и пошел, по‚шел, как ходят все цеховые краны на свете. Но крановщик не мог сдержать своих чувств, и хотя кран ничего не нес и ни за чем не ехал, а только пробовал свои силы, звонок его звенел непрерывно, будто веселый серебряный смех сыпался сверху...». В сталинградских записях очень полно проявилась и зазвучала «главная тема» Агапова — тема созидания, восхищения нравственной силой советского человека, его творчеством, его талантом. Эта тема нашла свое прекрасное выражение в тексте Агапова к документальному фильму «Возрождение Сталинграда». За работу над фильмом Аганов был удостоен Сталинской премии. Эта работа была непосредственным, органическим продолжением главной его литературной линии, она вытекала из того, что было уже им сделано, питалось теми же душевными источниками. И, быть может, именно тогда, когда Агапов отклоняется от своей «главной темы», ему изменяют и зоркость зрения и вкус. В зарубежных своих записях Агапов отошел от своего основного правила: глубокого, серьезного знания материала. Он рассказывал, он судил о явлениях после наблюдений поспешных и поверхностных. `Мы приступили сейчас к выполнению нового пятилетнего плана, историческое значение которого трудно переоценить. Задачи пятилетнего плана величественны, перед писателями открываются новые темы, полные великолепной романтики со. зидания. К сожалению, у некоторых писателей часто существует несколько снисходительное отношение к очерку, как к «малой форме». Иногда можно наблюдать весьма странную вещь. Большой, настоящий нисатель не хочет расходовать себя, свое умение на очерк; в процессе писания очерка он как бы работает на «топливе второго сорта». И вот, к удивлению, вы обнаруживаете в очерке бледность эпитетов, приблизительность сравнений, какую-то вялость’ всей мускулатуры вещи, словно она написана не этой умной и опытной рукой, которую вы уже хорошо знаете по другим вешам. ловека. Никогда вы не найдете. в этих ста-! ИНогда у писателя бывает странная увёренность в том, чта сама форма очерка: запрещает применение всего того богатства, которым он располагает. Так рождаются вещи бледные; тусклые, огорчающие. Между тем очерк требует всех красок, всего обширного и могучего арсенала средств, которым владеет литература. В том и успех очерков Агапова, что он не жалеет для рассказа о химии, о горном деле таких эпитетов, таких метафор, которые могли бы украсить повесть или роман. С настоящей последовательностью, с верностью солдата он служит выбранному им для себя делу. Вызывает уважение то достоинство, с которым он идет, навстречу трудностям, уменье эти трудности преодолевать, подлинное чувство ответственности, писательская честность, 1 Мы помним работу Агапова в пору первых пятилёток. И мы снова ждем многого от него сейчас, в наш новый день. Горький в статье, в которой он раз’яснял замысел книги о двух пятилетках, замечательно сказал: «Не говоря о чести хорошо сделать такую книгу, каждый литератор в процессе этой работы получит возможность приобрести комплексные знания о жизни своей родины, о всемерном росте, об изумительном разнообразии характеров и типов ее людей. Именно такое знание и необходимо советским литераторам,. только такое обширное знание и придаст им силу создать яркие книги, которых все более настойчиво требует читатель-друг, какого никогда, нигде литература не имела». Иль 1 склад фактов, а мир в его единстве, мир, как ‘целое, — вот что должно быть главной темой научно-художественной литературы. И это особенно нужно в нашей стране и в наше время. Человек нашей страны чувствует себя машинистом, который управляет жизнью рек и морей, полей и лесов. В его руках— огромная сила. И ему все яснее становитсз, что если хочешь быть машиннстом, надо знать не одно какое-нибудь колесико, а всю машину. Ведь в машине природы все связано: достаточно нажать на один рычаг, чтобы изменился ход самых далеких зубчаток и шестеренок. Научно-художественная литература может и должна показать эту машину цели» ком, показать связь вещей в природе. Но что такое книга, раскрываюшщая связь вещей, показывающая мир как целое? « Это — философская, книга. Значит, научно-художественная должна быть гой. мировоззренческая книга и мировоззренческой книСинтез науки и литературы — это труд ное дело. Но «трудное» — не значит ‹«невозможное». Между наукой и литературой нет непреодолимой преграды. Когда у нас на пути встает гора, мы пробиваем ее тоннелем. А тоннель всегда строят с двух концов. У нас уже есть ученые, которые пришли в литературу из исследовательских институтов. У нас есть писатели, которые изучают науку, чтобы приложить свое мастерство к новому материалу. Их еше немного — людей, отдающих свои силы делу сближения науки и литературы. Их будет больше, если эта проблема будет пользоваться тем вниманием, которого она заслуживает. А набирать новые кадры есть откуда, У нас десятки тысяч ученых. Нет сомнения, что среди них. немало литературно одаренных людей. SS SES STORES удивляться их множеству, не размышляя о их расположении, и приведении в HOрядок». ! Не «беспорядочная куча вещей», не ° Литературная газета № 14 3