Щл. а
Л. СУБОЦКИЙ р i Я
Значение художественного ‘открытия
А^Фадеева, создавшего типический образ
молодого человека нашего времени, тако­во’ что каждый критик и литературовед
нераз будет возвращаться к роману «Mo­лодая гвардия». Наша литература за по­‹ледние два десятилетия создала правди­вые образы юношей и девушек советской
эпохн. И наиболее полное представле­ние об этом человеке дают созданные Ня­колаем Островским образы Павла Корча­гина, Сережи Брузжака, Риты Устинович.
Что же новое внесено двадцатилетием,
отделяющим гражданскую войну от Оте­чественной войны с фашизмом, в харак­тер н психологию молодого человека со­дрейфа

ветской страны? В чем это новое сказа­лось в «Молодой гвардни»?

В. образах, созданных Фадеевым, очень  
много общего с героями Николая Остров­ского. Высокая идейность, самозабвенное  
служение великой жизненной цели сбли­жают Павла Корчагина с Олегом Коше­вым и его товарищами. Тот же идеал
вдохновляет его в трудной, смертельно
опасной борьбе. Множество одинаковых
воззрений, навыков, стремлений делает
этих юношей и девушек похожими. И все
же они — разные. В чем же существо
этих различий?

Прежде всего привлекает внимание мас­совость, всеобщность, широта и глубина  
происходящего в наши дни процесса фор­мнрования нового человека, процесса, ох­всем,

ватывающего молодежь
слоев нашего общества.

Корчагин, при всей своей типичности,  
был выразителем мыслей и чувств луч­шей, передовой части рабочей молодежи.  

всех социальных

Тоня Туманова представляет в книге Ост­лась сталь» слова Сталина

ровского другие круги молодежи, не спо-!
собные к активному общественному дей­ствию. Фадеев в <Разгроме» рисует образ  
Мечика, владивостокского гимназиста,  
пришедшего в партизанский отряд по­своему искренно, но ставшего предателем  
свонх товарищей. Мечтательный, симпа­тичный, но совсем еще незрелый, несло­жившийся, детски-наивный Сережа Косте­нецкий — еще один тип юноши-револю­ционера .из интеллигентской среды, _ соз­данный Фадеевым в «Последнем из удэге».

Я не хочу сказать, что в наше время  
вся молодежь представляет собою людей  
передового сознания, волевой собранно­сти, моральной чистоты. Я помню, что ря­дом с Олегом Кошевым, Улей Громовой,
Сережей Тюлениным в романе Фадеева  
живут Стахович, Вырикова, Лядская. Но’
писатель, верный жизненной правде, изо­бражает этих людей так, что мы пони­маем их истинное­место в нашей жизни!
и ‘полную невозможность широкого влия­ния их мироощущения на молодежь.

Среди нашей молодежи уже нет Цве­таёвых и Лубав, пытавшихся отравигь  
троцкистским ядом молодые умы в те
годы, когда закалялась корчагинская
сталь. Политическое единство, как ‘и един­ство моральное,—характерная черта жиз­ни современной молодежи. И это единство  
оказывает могучее влияние на формиро­вание новой психологии наших детей и’
подростков. В «Молодой гвардии» чудес­но рассказано о приеме Радика Юркина в
комсомол и его участии в деятельности
подпольщиков. Вот художественное сви­детельство интенсивности и всеобщности
процесса рождения нового сознания и но­вой морали среди молодежи! С правди­востью и свободой большого художника
Фадеев: рассказал нам о Стаховиче, Выри­ковой, Лядской, раскрыв тем самым недо­статки воспитания молодежи, существо­вание в ее среде островков эгоистическо­го индивидуализма и духовного мещан­ства.

Но решающее значение его книги — Е
глубоком и смелом проникновении писа­теля во самое существо тех, порою под­спудНых  ‚ изменений, › Которые. cepa

 

наша действительность в умы и сердца
миллионов наших детей, повседневно и.
ежечасно рождая героическую молодую  
поросль социализма.

В предвоенные годы в художественной  
литературе и в публицистике иногда зву-\
чали ноты беспокойства, связанные с вос:  
питанием нашей молодежи. Ход рассужде­ния был таков: Корчагиных создала ге.
роическая и жестокая борьба с капита­лизмом, закалившая их волю, отточивитая
сознание. Наша молодежь растет в иных
условиях — все дороги жизни ‘открыты
перед ней, и то, что отцам и старшим
братьям давалось в напряженной борьбе,
достается ей легко и без усилий: образо­вание, свобода выбора профессии и т. п.
Не вырастим ли мы неженок со слабой
волей, мало приспособленных к неизбеж­ным грядущим боям? — беспокойно спра­шизали нные литераторы, подчас не заме­чая тех радикальных мер по реорганиза­ции школьного дела, по развитию военно­го воспитания молодежи, которые прово­дились партией и государством. Война --
беспощадная проверка всех сил нашего
общества —исчерпывающе и точно ответи­ла на этот вопрос. Опасения оказались не­обоснованными. Наша жизнь рождает не

 

 

всадников...

: кретно

(затем изобрел «оригинальную смесь», за­Стаховичей, а Кощевых. Художественная

заслуга Фадеева в том, что он показал.
почему и как это происходит. Школа,
комсомол, книга, кино — могуществен­ния. Но основное значение имеет атмосфе­ра постоянной одухотворенной борьбы за
социализм, в которой живет наш народ,—
атмосфера сталинских пятилеток. Гран­диозные задачи и немалые трудности; ко­торые приходится преодолевать; пафос
освоения необжитых мест нашей роди­ны—Дальнего Востока, Арктики, средне­азнатских пустынь, пафос челюскичской
эпопеи, перелетов Чкалова, папанинского
У полюса, похода туркменских
Читая «Молодую гвардию»,
понимаешь не общедекларативчо, а кон:
значение ‘ революционных тради­ций в воспитании молодежи, понимаешь,

какие именно традиции творчески востри­няты ею.

В романе есть много глав и сцен, вол­нующих подлинной жизненной правдиво­стью и отвечающих на вопрос об источни:
ках. мироощущения «молодогвардейцев».

Вот Уля читает подругам гордые н
страстные строфы лермонтовского «Де­мона». Вот глубокой ночью Ваня Земну­хов мечтательно и восторженно говорит
о Пущкине Сереже Тюленину, жаждущему
после тяжкого и страшного дела «чудес­ного дружеского разговора о чем-то со­совсем далеком, очень наивном,
светлом, как шюопот листвы, о журчанье
ручья или свет солнца на закрытых утом­ленных веках». Вот строки из дневника
Ули Громовой, записывающей рядом с
цитатой о’ смысле жизни из. «Как закаля­о героизме и
скромности Котовского. Замечательна сие­на клятвы, которую приносят комсомоль­цы, вступая в подпольную организацию.
Знаменательно и то, что Кошевой выбн­рает себе конспиративную кличку «Каз
шук» — так звали его отчима, организа­тора партизанской борьбы с немцами на
Украине в 1918 году. :

Великие гуманистические идеалы вошли
в плоть ин кровь «молодогвардейцев», ста­ли органической чертой сознания, готов­ность к борьбе за них—почти инстинктом.

Олег Кошевой перед смертью думаег о
том, что он счастлив — потому что «че
пресмыкался, как червь, а боролся».
Ульяна Громова, вступая на путь борьбы
с немцами, говорит Анатолию Попозу:
«Да, я могу жить только так или не могу
жить вовсе». А Сережка Тюлечин с’ экс­пансивностью ребенка и решимостью
взрослого формулирует эту же мысль
так: «Лучше пропасть, чем ихние сапоги
лизать и просто так небо коптить». В язо­бражении Сергея Тюленина (и всей его
семьи) Фадеев достигает особенной вы­разительности — это, несомненно, боль­шая художественная удача. И ‘та ‘глава,
з которой писатель е удивительной про­никновенной и задушевной силой раскры­вает нам мир детских мечтаний Сережи,
формирующих его личность, дает вели­колепный по художественному блеску и
убедительности ответ на вопрос о при­роде массового героизма молодежи в бит­вах Отечественной войны.

По-новому освещены в романе и отно­шения между ‘отцами и детьми. Жора’
Арутюнянц ожидал, что ‘его отец и мать
сразу после прихода немцев возьмутся за
оружие. Его наивное предположение не оп­равдалось. Но вот «молодогвардейцы» ор­ганизуют подпольную типографию, и отец

\Жоры, сильно недовольный тем, что под­польщики передали такой щепелильный
заказ через несовершеннолетнего сына,
тайно от жены сделал и ящик и кассы, а

меняющую типографскую краску. Ваня
Земнухов на требование отца «не совать
голову в. петлю» отвечает: «Не`ты однн,
аи другйё ‘люди ищут справедййвости», 2
старику нечего возразить ему, ибо душою
он согласен с сыном. Елена Николаевна
Кошевая говорит Олегу: «Всегда... везде...
не бойся... будь сильным... орлик мой... до
последнего дыхания», и в этом материн­ском благословении на борьбу и смерть
заключено величие новой морали, заро­дившейся еще тогда, когда мать нижего­родского рабочего Павла Власова благо­словила сыва на борьбу за рабочее ` дело
  Подобно. матери Олега, благословляет на
борьбу свою дочь и Мария Андреевна
` Борц, Но какое же счастье быть детьми
  таких отцов и матерей, не тратить душев
ных CHI на преодоление извечного фз­тального конфликта между отцами и
  детьми! ‘

Корчагин, Сережа Брузжак, Рита Усти
нович вдохновлялись в своей деятельно­сти реалистической мечтой о новом, пре­красном мире, который будет построен
после победы в гражданской войне. Коше­вой и его товарищи проникнуты иным па­фосом — пафосом утверждения и защиты
уже воплощенного в реальную действи­тельность нового сониалистического мира.
 Они защишают реальность — «завоеван=
ное и записанное». Они одухотворены яс­ным пониманием реальных преимуществ

 

В. АЛЕКСАНДРОВ

 

Автор и

Есть произведения, которые безубыточ:  
но укладываются в ту или иную короткую  
литературно-критическую  

и привычную
формулу. «Василий Теркин» не поддается
такой операции. Здесь «все понятно, все
на русском языке»,—но в этой ясности и,
общедоступности раскрывается богатая,  
содержательная, сложная ‘жизнь, о кото­рой нужно думать снова и снова, Это  
жизненное значение поэмы читатель понял,
и почувствовал раньше и лучше, чем мно­гие критики.

Нужно об’яснить не просто успех книги,
но ту особую душевную признательность,
которая сказалась в этом успехе.

Ключ к такому об’яснению (и может
быть, к основному смыслу всей книги) —
в особом отношении автора к герою. Друж­ба между‘азтором и действующими лицами
перешла в дружбу между автором и’чита­телями. Г

Разная бывает лирическая поэзия. Есть
лирика, сосредоточенная на собственном
«я» поэта; все то, что его окружает, —
лишь знак, образ, подобие его радостей и
его печалей. Если в этой лирике появля­ются герои, существующие как: будто OT­дельно от авторской личности, они при
ближайшем рассмотрении оказываются все
тем же автосским «я»,

И есть лирика, в которой «я» — в живом
человеческом интересе, в товарищеской,
братской, отиовской заботе — обращено к
действительности, к окружающим автора
людям.

Таков лиризм Твардовского. Здесь нет
усилия, нарочитости, нет какого-нибудь са­моотречения или самоограничения. Просто
автору интересны, нужны, необходимы
другие люди, «без которых нет меня». Лич­ного здесь очень много; но оно не может
замкнуться в себе самом. И нельзя удо-,
вольствоваться каким-то отвлеченным соз­нанием своей обшности с другими; нужны
реальные люди с живымн, особенными
своими чертами; нужны не как повод для
того; чтобы написать о них книгу, а сами
по себе: не «ради литературы», а ради них
самих.  

Теркин — не «лирический герой» в том
специальном смысле, в котором часто при­меняется этот термин; не авторская тень,
He перёодетый в шинель рядового бойца
писатель Твардовский, Теркин существует
самостоательно, независимо от своего ав­тора. Но авгор так сблизился с ним и его
товарищами, так вошел в их воинский труд,
в их судьбу, во все их отношения — и
здесь, на фронте, и там, откуда эти люди

 

его герой

пришли на фронт, — что может с абсолют­ной подлинностью и совершенной внутрен­ней свободой выражать их мысли, чувства.

Действующие лица вправе были бы
удивляться: никто другой, кроме меня са­мого, не мог бы знать того, что обо мне и
за меня рассказывает писатель. Когда «у
покинутых дворов» Теркин «в ‘одиночку
грудью, телом». дерется с немцем, он дума­ет, что никто не видит, «какова его работа
и какие тут дела». А написано так, будто
писатель не только был с Теркиным в эти
минуты, — нет, сильнее: будто он был са­мим Теркиным. :
` Молодой необстрелянный парень лежит
ничком на земле, «заслонясь от смерти
черной только собственной спиной», и эта
смерть грохочет в его ушах.

Ты прижал к вискам ладони,

Ты забыл, забыл, забыл,

Как траву таинали кони,
Что в ночное ты водил.

Только Так войдя в человека, можно
найти для него те слова настоящей бодро­сти, которые подымут его с земли.

Здесь и совсем как будто частные, до­машние заботы и чувства этих людей.

Вновь лостань лиеток письма,

Перечти сначала.

Пусть в землянке полутьма,

Ну-ка, где она сама

То письмо писала?

При каком на этот, Рав

Иримостилаеъ свете:

То ли спали. в этот час,

То ль мешали дети...
‘Тот человек, может быть, думал «без
слов» (с такими мыслями чаще всего так
бывает); он только «представлял себе», но
и для этой глубокой и тихой мысли наш­лись настоящие слова.

Любовная поэзия (многим так кажется)
требует каких-то необыкновенных краси­востей и не совмещается с такими прозаи­ческими занятиями, как починка худого ре­бячьего платья или хлопоты около печки с.

здесь — женщина,
ве­сырыми ‘дровами. А
которой приходится много работать;

роятно, не первой молодости; здесь уста-.

лые руки «в трещинках по коже»; и ‘вдруг
становитея ясным, что эта житейская прб­за, эта обыкновенная и трудная жизнь не­сравненно  серьезней, глубже ‘и поэтичнее
той так называемой ‹изящной жизни», ко­торой так любуются некоторые поэты.

В «книге нро бойца» звучит особая ли­рика — «лирика другого человека», с кото­рым, в его военном подвиге и в его лич­ном быту, сроднился писатель.

В старинном персидском стихотворении
один человек стучится в двери к дру­ONOAO

 

 

 

советского социалистического строя.

Это раздичие исторической ситуации
двух великих, войн. советского народа выз

разительно подчеркнуто. в тех главах ро
ные средства коммунистического воспита­мана, где герои, воспитанные в уважении‘

к труду человеческому, в жажде расши­рять и накоплять - народные богатства, с

1

 

{

горечью участвуют в их уничтожении во!
имя конечной цели борьбы: сжигают свою  

школу, разгоняют
‚степи, чтобы н$-достались немцам.
созданы и. взращены для
труда, и это’ определяет весь строй их мы

колхозные стада по

Они.

творческого i

слей и чувств. Но история судила им в!

самом начале жизни другое — не созда­вать, а защищать созданное их отцами,
вести кровавую борьбу, убивать и мстить.  

 

И в этой новой, вынужденной деятельно­{ 4
душевной!  

сти раскрылось богатство их
жизни, их страсть мечтателей и гумачи­стов, их чистота, не тускнеющая от крови
и грязи жестокой ехватки с силами’ вра­ждебного мира. Высокой и подлинной че­ловечностью проникнуты души’. ‹молодо-.

гвардейцев». Фадеев показал ‘это’ сильно!
этом свидетельство ©
плодотворности новаторских поисков ху­и убедительно, ив

дожника.

Жизнь we баловала Павла Корчатина!

возможностями учиться, своего интеллек­лахов

 

 

Ф. КАВЕРИН

 

Я не видел спектакля «Старые друзья» в
атре имени Ермоловой, но мне хочется
поговорить о статье Ю. Юзовского, посвя­туального уровня оно достиг в борьбе: щённой этому спектаклю. Это—очень хо­Жизнь не баловала его и «бытовыми» ра­достями: ‘непосредственным юношеским 
весельем, развлечениями и т. п. Это, ко­нечно, не могло не сказаться на характере
юноши. Новое поколение, то, что пришло
в жизнь в послеоктябрьские годы и со­ставляет сейчас большинство ‘населения.
нашей страны, росло совершенно иначе, с
‘детства пользуясь всем тем, о чем Кор­чагин мог только мечтать. Круг его HHTe­ресов и об’ем ‘конкретных знаний’ значи-.
тельно шире, выше уровень общей куль­турности. Это говорится не в обиду ста­рым поколениям комсомольцев, которые
после гражданской войны сели за книгу,
пошли на рабфаки и в вузы, составили ос­‚новные кадры общественных, хозяйствен­ных и культурных деятелей. Традиции от­цов составляли, как уже сказано, суще­ственную часть духовного ‘вооружения
современной молодежи. Но было и свое,
новое, отражающее опыт послевоенного
‚развития страны, рост социалистической
‚культуры.

Фадееву удалось показать и эти эле­альной жизни его героев. Десятки эпизо­дов романа раскрывают эти новые свой­ства. Девочка-школьница понимает несо­ответствие между тяжелыми картинами
отступления Красной Армии, взрыва шахт
и внешним видом подруги, украсившей
свои волосы водяной лилией, и снимает
цветок с головы подруги; у Фадеева этот
брошенный в пыль и затоптанный нве­ток—символ душевной чистоты, попирае­мой варварским нашествием, но в этом
эпизоде раскрыта и тонкость душевной
организации его героев. Беседа двух ре­Gat, бредущих с отходящей армией в по­токе беженцев, беседа, так взволновавшая
неведомого усатого майора, полна боль­ших и зрелых мыслей, игры живого и раз­витого интеллекта. Пристрастие молодежи

 

  
   
   
   
 
 
   
   
 
 
 
   
  

 

к стихам, книгам, дневникам, ее речь,
стройная и богатая, диапазон ее чувств —
‚все это свидетельствует о новом уровне и
характере ее культуры и культурности.

Вспомните Лилю Иванихину, простую
«толстую девочку», которая воевала на
фронте, а, попав в плен, бежала с такими
-же, как она, из неволи, задушив надзира­тельницу лагеря. Она ‹...стала много пони­мать в жизни... великий человеческий свет
добра озарял ее исхудавшее лицо». :

A какую душевную тонкость и про­ницательность обнаруживает Олег, на­стаивая на голосовании уже решенного
‚вопроса о казни предателя Фомина для
‘того, Чтобы каждый мог «решить это. Б,
душе». Чудесна ‘сцена, где Сережа Тюле­нин обращается с речью к врачу, решив­шему не покидать своих раненых, несмо­тря на смертельную опасность: «И еше я
хочу сказать вам от себя и от товарища
моего Вити Лукьянченко, что ваш посту­MOK, что вы остались при раненых в. та­кое время, ваш поступок мы считаем бла­‘городным поступком». Какой высотой мо­ральных требований, каким чувством. соб­ственного достоинства проникнута эта
трогательная речь! Мы узнаем бессмерт­ного Павла Корчагина в размышлениях и
поступках <«молодогвардейцев», но мы ви­дим и все своеобразие новой молодежи и
ту высшую ступень, на которую подня­лась она в стране социализма. :

Я хочу повторить то, с чего начал: «Мо­лодая гвардия» — произведение, ставящее
и решающее много важных, коренных воп­росов развития нашего общества. Снова и
снова литераторы будут находить злесь
материал для исследования жизни, по­знанной в художественных образах. И все
более будут благодарны писателю массы
читателей, которым он помог постигнуть
и осознать красоту наиболее совершенно­го создания социалистического общества
—нового человека.

  

гому.-—«Кто здесь?»—«Я».—«Уходи; час не
приспел: сесть за стол со мной не может,
‘кто незрел».—Тот уходит, и, вернувшись

менты новизны в характере и интеллекту­‘рошая, нужная сегодня и драматургам, и
театру статья.

Ее мысль проста и бесспорна: нельзя
в 1946 году показывать советскому зрите­лю героев сегодняшнего дня с тем самым
культурным багажом, в тех же фразах и
словечках,. теми же приемами, которые
давно превратились в литературные и теат­ральные штампы. И дело тут, конечно, не
просто ‘в «интеллигентности», хотя дело и

в ней, Вся страна с благоговением чтит па­мять своей красавицы Зои, и Вся страна с  ралов, сержантов,

благоговением перечитывает ‘строчки ее
дневника, и знает, что ее подвиг —это под­виг дочери нашего народа, наследницы
всей ппавды мира. И это от нее неотде­лимо. И мимо этого нё смеет проходить
художник.

На Юзовского обрушился А. Гурвич. Он
с большим и умным темпераментом на ря­де убедительных примеров доказывает,
что из превращения «интеллигентности»,
«утонченности» в самоцель ничего, кроме
пошлости, получиться не может. Это тоже
есть несомненная истина, но без предвзя­тобти—в словах Юзовского я не могу`вычи­тать призыва к этой самоцели, даже между
строк.

Обмен статьями перерос в настоящую
дискуссию на ©’езде Всероссийского теат­рального общества, где перед полным за­лом артистов, Сехавшихся со всей cTpa­ны, один за другим выходили на трибуну
критики, чтобы принять участие в схваг­ке Юзовский—Гурвич. Одно радовало в
этих прениях—их страстность; мы уже не­сколько отвыкли от горячих споров. Если
бы только они были по существу!

Актеры больше всего страдают от со­стояния нашей драматургии, гораздо боль­ше, чем сама драматургия. Это мы превра­щаем в живую жизнь размноженные на
стеклографе тетрадки льес, это мы! произ­носим перед зрительным залом слова пи­сателя, это мы ищем в своих чувствах то,
чем хочет взволновать зрителя драматург
(как мучительно хочется  написать—
«поэт»!)

Актер кровно заинтересован в состоянии
драматургии, это вопрос его судьбы. С
болью, но единодушно аплодировал с’езд
Юзовскому, когда он, рассказав об одной
пьесе про мать-героиню, заявил, что по на­стоящему понять. чувство. материнства мо­жно. не! из этой пьесы, а из «Без вины ви­неватые» Островского. Так же аплодиро­вал бы сезл и Гурвичу за его мысли о
тургеневской Верочке, которая... ‹одна че­рез головы многих героинь ‘наших ‘пьес,
‘через столетие» обигнивается крепким ру­копожатием с Зоей Космодемьянской.

Но` это— тревожные аплодисменты. На­до; чтобы они дошли до сердца драматур­га, ‘чтобы ‘они коснулись самой совести
художника, живущего и творящего в на­шем мире.

Нашей общей бедой—и. драматургии, и
театра часто является, как мне кажется,
недооценка нашего сегодняшнего зритель­ного зала. Опытнее, тоньше, умнее, «ин­теллигентнее» стали не только Зина из
«Отчего дома» и ее сверстники, — таким
стал зритель. И спор о том, что тоньше
и одарениее — драматург или актер, надо
бросить: просто актеры лучше знают зри­тельный зал, потому что они живут с ним
из вечера в вечер одной жизнью, слышат

его дыхание испытывают ‘мучительный
стыд, когда произносят реплики, или
играют куски, во время которых улав­ливают в этом зале снисходитель­ное отношение к примитивным фразам, к
разжеванным истинам, к банальному выра­жению чувств и мыслей, проводниками ко­ОТ РЕДАКЦИИ: Продолжаем обсуждение во­просов современной драматургии (см. статьи
Ю. Юзовского в № 10 «Л. Гь и А. Гурвича
BM 14 «J. T.»).

и возобновляет; основа и утверждение всей
жизни, всей истории человечества.

Смерть все-таки не хочет признать себя

после долгих скитаний, на вновь заданный   побежденной. Одинокий человек, даже е<-

ему. вопрос: «Кто
«Здесь тоже ты», И только тогда дверь от­`крывается.

стучит?» отвечает;  ли они печник, и плотник, и часы почи­нить умеет, — как может он ей сопротив­ляться? Теркин не сдается. Он думает о

В книге Твардовского глава «О себе» («Я   Москве, о победном салюте, о родном крае,

покинул дом когда-то») естественно и не­заметно переходит в обращенье «к тебе».
Читатель так благодарно принимает поэзию
Твардовского потому, что эта поэзия го­ворит читателю: «Здесь тоже ты».

Твардовский He сочинил, не выдумал
Теркина, а открыл, нашел его среди своих
спутников и товарищей. Теркин — не ал­легория, а живой представитель воюющего
народа. Какие народные черты представ­лены в этом характере?

Теркина изображали порой, как какого­то разухабистого весельчака, которому все
ннпочем. «Книга про бойца» каждой своей
страницей возражает против такого лож­ного толкования.

Нужно помнить о всех трудностях на
пути героя, чтобы понять и оценить дей­ствительное значение теркинского юмора.

Теркинский юмор и по своему внутрен­нему смыслу и по своему стилю совершен­но непохож на то систематическое и ви­тиеватое острословие, которое так раздра­жает нас в каком-нибудь неудавшемся
юмористическом фельетоне или в плохом
конферансе. Теркин вовсе не подрядился

острить при каждом удобном и неудобном  

случае. Он не всегда шутит. И грусть не­обходима в душевном хозяйстве человека.
Не в том бодрость, чтобы никогда не гру­стить, а в душевной подвижности, в уменьи
найти человечный и жизненный выход да­же из самой горькой беды, из самой глубо­кой печали. .

На гармони погибшего командира Теркин
играет трогательную песню, «зовет куда­то, далеко, легко ведет» — и вдруг преры­вает себя:

Я забылеся на минутку,

Заигралея на ходу,

И лавайте я на шутку

Это все переведу.

Теркинский юмор — подвижной и раз­нообразный. За шуткой всегда угады­вается то серьезное и значительное, что
Теркин «переводит на шутку». Человек,

который сильнее тоски, страха, отчаянья;  

человеческая свобода; торжество человека
над той тяжестью, которую он подымает,
— таков смысл ‘этого юмора.

Откуда у Теркина его сила, его высокая
моральная стойкость?

«Я работник», — говорит он, когда
Смерть, с которой он спорит, напоминает
ему, что его дом разрушен. Теркин говорит
не как-нибудь ‘символически, а просто,
житейски, но здесь — один из важнейших
его доводов в этом споре. «Мое со мной»
— его труд, который все восстанавливает

о своих близких. Теркин не одинок. Смерть
видит, ‘как бережно уносят раненого бой­ца его товарищи. «Ло чего они, живые,
меж собой свои—дружны». Этот довод —
решающий. Спор окончен. «И вздохнув,
отстала Смерть».

Ближайшие звенья этой дружбы — тут
же, на фронте: «Береги, солдат, солдата».

И держал его в обнимку
Хлопец — башенный стрелок.
Укрывал своей одежей,

Грел дыханьем. Не беда.
Что в глаза его, быть может,
Не увидит никогда.

От фронтового братства протягиваются
нити ко всей стране, ко всему народу. И
как автор. породнился со своими действу­ющими лицами, так и они роднятся друг с
другом. Одна из лучших глав книги — рас­сказ Теркина о солдате, который рубит

ночью дрова для своей семьи.
А под свет проснулись дети,
Поглядят — пришел отец,
Поглядят — бойцы чужие,
Ружья разные, ремни.
И ребята, как большие,
Словно поняли они.
И заплакали ребята...

И мысль — после побелы вернуться в
эту семью ‘товарища, помочь его детям и
его жене. И сознание: «Мы с тобой за все
в ответе»,

Конечно, тут выражены и некоторые уже
в прежней нашей истории складывавшиеся
свойства русского национального характе­ра; можно вспомнить ту «социальность», о
которой говорил Белинский. Но так выра­сти, так раскрыться эти свойства могли
только в нашем общественном строе. Та­кое взаимное понимание, такое общее род­ство, такое единство народа возможно
только в советском обществе, в советском
Государстве. Бой идет «ради жизни на зем­ле» — ради нашей советской жизни.

Теперь нужно вернуться к отношению
‚ между автором и героем. Почему Твардов­ский так близко подошел к своему герою?
Почему Твардовский сумел оценить не
только стойкость и мужество Теркина, но и
теркинский ум, и душевную тонкость, и
глубину теркинской натуры? Что позволи­ло автору достигнуть такого органическо­го демократизма? И какие вкусы и при­страстия могли бы этому помешать?

В пятой книге альманаха «Сибирские ог­ни» напечатан очень хороший очерк Э. Бу­рановой — «В Кулундинской степи» — о
работе выездной газетной редакции. Там
действует шофер Костя. У него подбритые
брови; он одет «не то летчиком, не то ка­питаном дальнего плавания»; он ведет себя

 

 

курган» (Детгиз).
o 6 ©

торых им невольно приходится быть. Это
может относиться и к самой игре, к поста­новке, к тому, «как» мы делаем свое дело
в театре. Но сегодня речь о драматургии.

Нельзя говорить об этом без волнения.
Я сейчас переживаю ту обычную лихорад­ку, которая овладевает режиссером при вы­боре темы и пьесы для следующей поста­новки. Ведь. больше всего на свете хочется
сделать хороший спектакль о наших днях,
да еще особенно после вызвавшей столько
страстных споров постановки западной
пьесы.

Я прочел несколько десятков пьес, пере­до мной прошло огромное количество гене­секретарей горкомов,
парторгов, архитекторов, инженеров, хоро­ших и плохих мужей, плохих и хороших
жен, целые семьи рабочих и профессоров,
целые коллективы заводов, шахт, институ­тов. Здесь и драмы. и комедии, и больше
всего— просто «пьесы».

Знакомишься с ними, «влезаень» в них,
и начинает казаться, что в большинстве
случаев мы имеем дело с одной и той же
пьесой, что есть некий общий «пра-сю­жет», который варьируется—не очень рез­ко—в разных произведениях. Можно даже
попытаться пересказать такую обобщен­ную пьесу, которая в числе немногих дру­гих —конечно же, под разными названия­ми— пойдет на разных сценах. Вот она,
примерно:
Существует некий завод, город, некая

шахта, некое строительство. Им (или ею)
руководит некий плохой ‘руководитель.
Здесь же имеется (чаще приезжает в пер­вом акте) другой, обыкновенно—молодой
человек, имеющий все качества для того,
чтобы сменить плохого (уставшего, успо­коившегося, просто бездарного) руководи­теля. Приезжему обеспечена поддержка
партийного руководства (секретаря горко­ма, парторга, комсомольской организации),
которое долго терпело и ждало, когда же
явится такой молодой талант. К концу
пьесы и происходит явно необходимая
смена руководителей. При этом же благо­получно разрешается и романическая сто­рона действия, очень осложнявишая главную
борьбу, ибо в зависимости от возраста
либо одно из двух главных действующих
лиц, либо их дети были связаны любовью,
которой пришлось перенести тяжелые ис­пытания, доведшив было их в третьем акте
до прямого разрыва, но теперь распавшие­ся в прах.

Не посетуйте на меня за некоторое ехнд­ство в изложении этого сценария. Оно—
не от вражды, а от любви и беспокойства.
Пусть это—©схема. Схема.не страшна сама
по себе и не может помешать с увлече­нием работать над такой пьесой, если в

‚ней-есть другое; то, что’ наполняет, пере­плескивает, взрывает ее изнутри.
Схемы знает и старый театр, они вошли

‚в классику. Вот вам классическая схема:

молодые люди любят друг друга, но роди­тели против их брака. Влюбленные или
гибнут или торжествуют. Это схема «Ро­мео и Джульетты», «Сида», «Бедность не
порок», сотен трагедий и комедий испан­цев, Мольера, Гольдони. Разве она их обед­няет? И, наконец, значит сегодня жизнь
подсказывает, среди многого другого, и
эту схему; это есть вокруг, в нашей жизни,
это улавливает зоркий взгляд художника,
проникает вглубь явления, раскрывает его
перед нами.

Что должно питать меня, читающего пье­су, зрителя, который будет ее смотреть?
О чем говорит пьеса хотя бы в пересказан­ной выше схеме (а их много, можно такой
же обобщенный сюжет рассказать и об от­ношениях внутри семьи и о многом дру­гом)?

В болынинстве случаев об этом прямо
говорится в самом тексте: чувство нового—
вот тема этих пьес. Да ведь сегодня это
едва ли не тема всего нашего искусства!
Нужно ли, можно ли «затаскивать» эту ве­ликую разгадку нового банальными стары­«как премьер, который едет на гастроли в
провинцию».

По своему месту в обществе он сам мог
бы быть Теркиным. Но он явно не хочет
им быть. И если бы с ним об этом загово­рили, наверняка оказалось бы, что он
смотрит на таких людей свысока и что ему
интереснее было бы прочитать не о Теркя­не, а, например, о том уезжающем от лю­бви за границу бывшем графе, о котором в
шутку упоминает Твардовский.

Такие «костины вкусы» (то, что  обозна­чается иностранным словом «снобизм»)
можно встретить и как будто на более вы­соких ступенях развития. У Кости — бри­тые брови, у кого-нибудь другого — приз
страстие к какой-нибудь западноевропей­ской литературной моде. Существо дела
одно и то же. Костя наивнее — в этом вся
разница. -

Костя, в сущности, неплохой парень. По
мнению другого лица, с которым нас зна­комит Буранова, — умного старика-набор­щика  Нодельштейна—чнужно простить ему
его подбритые брови: они — «результат
невысокой культуры».

Комизм положения в том; что и Ко­стя, и более притязательные сторонники
тех же вкусов как раз в этих «бритых бро­вях», в этом снобизме, в этом отталкива­нии от «простых» и «обыкновенных» лю­дей усматривают культуру и интеллигент­ность. Именно ради «культурности» они
весь этот более или менее дешевый шик на
себя напускают. А на поверку сами в этих
своих стараниях и претензиях ‘оказываются
‘некультурными.

Наоборот, подлинная интеллигентность,
подлинная культура в самых высоких вер­игинах своих народна, демократична, вся
проникнута сознанием своего долга, своих
обязательств перед народом, всячески до­рожит своей основой — так называемыми
«простыми и обыкновенными» людьми.
Подлинный интеллигент сперва думает о
них и лишь потом — о себе.

‚ Критики заметили только одно из двух
основных достоинств книги Твардовского
— народность и не догадались, что есть
еще и другое достоинство. Нас радует в
книге Твардовского не только ее народ­ность, но и та интеллигентность, та куль­тура, которая помогла писателю найти, по­чувствовать, понять и оценить Василия
Теркина.

Тем критикам, которые не умеют истол­ковать новизну и своеобразие советской
литературы сравнительно с классической
русской литературой, кажется иногда, буд­то они подымут значение советской лите­ратуры, если снизят значение литературы
классической: классики якобы не уделяли
достаточного внимания картинам труда, или
положительными героями мало интересо­вались, или. еще что-нибудь в этом роде.

Разумеется, новизну и своеобразие .луч­Иллюстрации П. Кузьмичева к книге С. Г ригорьева «Ma­В ПОИСКАХ ПБЕСЫ

ми словами, разменивать действительно
огромное явление на дешевую монету хо­довых, проверенных театральных приемов
и приемчиков.

абсолютно верю в то, что молодой та­лантливый инженер конкретно выразит
свое чувство нового в своем специальном
проекте, изобретении, или  стахановен,
вдохновленный требованиями родины кего
труду, найдет новый способ «выжать» из
своей машины во много раз больше про­дукции, чем она давала раньше. Но нельзя
верить художнику-драматургу, актеру, ре­жиссеру; если он просто пересказывает,
фиксирует, комбинирует подсмотренное им
в жизни со стороны.

«Художественным творчеством, —говорил
Р. Роллан,—можеёт заниматься только тот,
кто не может сдерживать того, что его пё­реполняет». Вот этого-то «переполнения»,
«невозможности сдерживать», этой неиз­бежной, в муку и в радость преврашаю­щей жизнь одержимости темой и нехва­тает в пьесах. Как хочется, как нужно, чи­тая пьесу, забыть про то, что ты режиссер,
что тебе надо ставить, и откинув рукопись
в сторону, задуматься над самим собой,
над своей судьбой, связывая ее с судьбами
героев пьесы, чего-то устыдиться, сравнив
себя с героем пьесы, в чем-то утвердиться
и нести пьесу к зрителю с трепетом благо­дарной влюбленности. И жить не ремеслом,
а искусством, не работой, а творчеством.

В отсутствии этой одержимости, в от­сутствии пристрастного, а не пименовски
спокойного, «вгрызания» горячей мысли и
в жизнь, и в создание пьесы вижу я при­чину одного распространенного явления в
большинстве наших спектаклей. Самое
главное, то, из-за чего должна быть инте­ресной, нужной, волнующей пьеса, обычно
скрыто от глаз зрителя, уходит от театра,
происходит за кулисами. Ремарка перед по­следним актом: прошли два месяца, полго­да, год—и дальше развязка.

Но ‘за эти-то два месяца, за этот год и
произошло все главное. Жена, отставшая

 

в развитии от своего мужа, командира.
прошедшего через всю войну, догнала его
и стала ему настоящей подругой (о том,
как это произошло, есть реплики-отписки:
росла, развивалась). Упорно цеплявшийся
за спокойные и привычные методы работы
консерватор за это время превратился в
поборника всех новых начинаний (опять
соответствующие реплики и неизбывное
«мозги вправили»). Происходит какое-то
уклонение от главного, и почти никогда нет
тех встреч, боев, поединков, которые ведь
и заключают в себе сущность сценического
действия. Что бы представляли собой
«Отелло»—без двух актов непрерывного
воздействия Яго, «Коварство и любовь>—

без сцен Фердинанда с отцом, «Норазбез­ее пытливых неизбежных  об’яснений с
мужем?

Я вовсе не отстаиваю непременное сле­дование классическим канонам. Я говорю
только, что когда автор влюблен в свою

 

 
  
 
 
 
 
   
   
 
 
 
 
 
 
 
 
    
  
 
 
 
 
 
   
   
   
  

тему, в образы, в создаваемую в пьесе
жизнь,—не надо искать выражения, оно
придет, его подскажут и вдохновенная фан­тазия и правла, за которой не угнаться ни­какой фантазии.

«Понимаешь ты—яне могу я спать. Они—
вот те, о ком я вам читал, не дают мне
спать. Стоят вокруг меня и предо мной всю
ночь и смотрят на меня—и живут и не да­ют мне заснуть». Это говорил, прочитав
друзьям черновик своей пьесы, Писемский
(не Шекспир, не Толстой!).

Но такие слова—не исключительны... Они
обычны в устах тех, кто одержим, встре­вожен, полон мыслей, чувств и звуков.

И этого вдохновенного трепета мы боль­ше всего ждем от тебя, дорогой товарищ
драматург, когда ты приходишь к нам с
пьесой о. наших днях, о наших людях, что­бы под твоим водительством, при совмест­ных горячих усилиях передать этот жи­вой трепет людям через узкую огненную
полосу рампы.

ших достижений нашей советской литера­туры можно установить и не прибегая к
таким вздорным натяжкам, не возводя та­ких напраслин на литературу прошлого.
Великие русские нисатели любили и по­нимали предков Василия Теркина ничуть не
меныше, чем любит и понимает своего ге­роя Твардовский. Но в их любви был от­тенок несчастья. Эта любовь оставалась
в те годы безответной, неразделенной.
Господствующие классы воздвигали стену
между образованием ‘и народом, между об­разованными и «простыми» людьми. Вепом­ним, как изображены встречи образован­заках» Толстого и «Записках из мертвого
дома» Достоевского. Образованный чело­век потрясен и до страсти увлечен развер­тывающейся перед ним народной жизнью
— ясной и гармонической в «Казаках», тя­желой, мучительной в «Записках из. мерт­вого дома». Образованный человек всем
своим существом тянется к этим людям, но
он не может вмешаться, не может войти в
эту жизнь как ее полноправный участник.
Эти люди не понимают его, они смотрят на
него, как на «барина», для них он — чу­жой. Александр Блок применял к этому
трагическому разрыву пушкинский стих:
«Но недоступная черта меж нами есть».

Ленинская периодизация истории русско­го освободительного движения показывает,
как изживалась эта отчужденность. Потре­бовались многие годы напряженной исто=
рической борьбы, чтобы стереть «недоступ--
ную черту». -

обществе нет, Теркин-—рядовой боец, при­шедший в Красную Армию из колхоза;
Твардовский—писатель, советский интелли­гент. Ничто и никто не может помешать их
дружбе.

Не следует думать, что такая дружба до­стигается автоматически, что она не требу_
ет от каждого интеллигента самостоятель­ной, личной работы. Твардовский. как и
другие лучшие наши писатели, выполнил
эту работу—свой писательский долг. «Кни­га про бойцаз»—одно из выражений осуще­ствившегося в нашей стране слияния ин­теллигенции и народа.

Здесь — счастье писателя. Он счастлив в
этом чувстве братской общности, счастлив
тем, что он и его герой поддерживают друг
друга. Он делит его переживания и мысли
— и в тот страшный час, когда раненый
Теркин сникает, когда все глуше слышится
ero 308: «Тула, Тула...», и в торжествене
ный день великой победы. ‘Книга Твар+
довского — это и рассказ о бойце, и рас­сказ о счастье, доступном только худож­нику нашей страны.

Литературная газета
№ 15. —3

 

ного человека с народом, например, в «Ка-`

Этой черты, этого средостения в нашем.

apa a