СХВАТКА ЧУВСТВ «И если уж надобно говорить недовольство человека самим собою ошибся в Кирилле? Может быть, Пастухов просто тупица, самонадеянный дурак и бездарь? Может быть, Пастухов и в прия­Так жестоко мстит жизнь за пренебре­жение к ней. Но автор не захотел теле своем - тоже оши­бается?» оставить своего героя в таком печальном положении, Не­благородно бить лежачего и неинтересно спорить с человеком, который кругом не­состоятелен. о «священномь, - так священно только и его стремление быть лучше, чем он есть». A. М. Горький.



c. городецкий Лесные огни   данной книги - неотемлемый долг вни­мательного редактора, К сожалению, этого своего редакторского долга Б. Турганов не выполнил. В переводах - разноголосица. Один из самых «вольных» наших пере­водчиков, талантливый поэт В. Державин, поступает так--Астрэйка пишет, и его стихи сами ложатся в перевод: До подробностей все примечаю, Что меня беспокоит в ночах, О лесных партизанских огнях Слов волшебных искать начипаю. Те слова я в стихи соберу, Чтоб они на далекие годы Стали памятником тех походов, Что величат мою Беларусь. B. Державин переводит: Примечаю я снова и снова, Что мерцает мне в чащах ночных. Об огнях партизанских, лесных Я ищу чародейное слово. Пусть горит оно ярко! И пусть В золотые грядущие годы Блещет памятью наших походов, Прославляет мою Беларусь. дерман пишет: Сколько лишней риторики! «Снова и снова», «мерцает», «в чащах», «пусть горит оно ярко», «золотые, грядущие», «блещет памятью». Половина слов и образов - со­чиненных. И провал в центре вместо про­стого и главного. «Те слова я в стихи со­беру» - пустая риторика «Пусть горитоно ярко, и пусть». С нашей точки зрения так переводить нельзя. Вслед за В. Державиным М. Рудерман допускает вольности, прямо искажающие смысл. Оставляя на совести переводчика такой непонятный образ, как «переплетен­ные колы», укажем только, что партизан­ский шалаш выглядит у него гораздо бо­лее комфортабельно, чем у автора. М. Ру­Здесь мой стол, из досок сбитый, И дощатая кровать Сена ворохом покрыта. Чтоб не жестко было спать. Никакой, конечно, кровати в партизан­ском шалаше не могло быть. Да и вороха сена неоткуда было взять. Астрэйка рису­ет другую картину­Край доски - столу подмена, Для постели палок пять, А на них немного сена. Чтоб не жестко было спать. Книга стихов Анатоля Астрэйки - это походный дневник партизана. Автор сам неоднократно в своей книге определяет этот жанр: «Все, что увидел я за день, в тетрадь хочу сложить словами». Этот свой долг очевидца и летописца он исполняет со всей добросовестностью начинающего ху­дожника слова, Стихи Астрэйки согреты подлинным чувством патриотизма и любви к родине. У него есть зоркость к деталям, отвращение к литературщине и стремление к простоте. Есть и понимание событий, но недостаточно широкое, поскольку борьба народных мстителей изображается как ме­стное явление. В стихотворении, посвященном памяти Янки Купалы, автор указывает своего учи­теля поэзии («Под снопами ржи ребенком, на загоне узком я словам твоим учился, че­стным, белорусским»). Но нельзя сказать, что Анатоль Астрэйка вполне усвоил ве­ликолепное наследство своего учителя. Ритмы Астрэйки бедны; глубоко народные ходы хореямбов Янки Купалы он еще не почувствовал; многообразие ритмических пульсов внутри строки, которым блещет Купала, не дошло до слуха его ученика. Не отличается богатством и образность Аст­рэйки. Встречается у него и прекрасная поэтическая речь, как например: Звезды рассыпала ночка B лес, окропленный росой. Тихие звезды с листочков Я собираю рукой.

A.©

А

A

E

E

B

Роман Конст. Федина «Первые радости» проникнут чувством ответственности «взыскательного художника», беспокойст­вом, понсками, Лишь на первый взгляд ро­ман может показаться монументально спо-есть койным. Такое представление прежде все­го идет от самого материала: 1910 г., гу­бернский город старой России, город «сар­пинки, отставных генералов и мучных ко­ролей» Но за жизнью, подернутой пеленой былого, скрыта «такая схватка, такая гонка чувств», жадное ощущение грядущего, что характеры людей, их судьбы в романе за­ставляют думать о современности. Вопросы искусства всегда занимали K. Федина, И в большом романе «Братья» и в маленькой книжечке «Рисунок с Лени­на» поиски ответа: в чем тайна жизненно­сти отчего зависит сила воздействия ис­кусства, каково соотношение между вы­мыслом и реальной жизнью… В рассказе «Рисунок с Ленина» молодой художник Шумилин, тщетно пытаясь соз­дать «близкий к правде образ», восклицает: «Но даю слово, даю вам честное слово у меня непременно получится!». У художника, который с таким пылом душевным ищет, настойчиво изучает нату­ру, должно «получиться». Возможно, желанием заглянуть в самую глубину этого процесса и об ясняется от­части выбор писателем материала слож­ная обстановка после поражения первой революции, когда в условиях усилившейся реакции зреет, собирается новая, могучая революционная волна. Федин по-новому показывает жизнь провинциальной интел­лигенции: взаимоотношения людей, судь­бы их определяет не застой безвременья, как об этом писалось в литературе прош­лого, а подпольное, но чрезвычайно бурное движение революционных сил, когда, ка­залось, все находится «в ожидании резкой спасительной перемены». Автор как бы проверяет взгляды и по­ступки своих героев, писателя Пастухова и актера Цветухина, степенью понимания и участия их в этом основном жизненном процессе. Пастухов и Цветухин написаны K. Фединым так пластично, живо, что «изо­браженное, - как говорил Горький, - хо­чется тронуть рукой». За внешней об ек­тивностью изображения этих героев скры­вается страстная внутренняя полемика ав­тора с ними, тонкое и острое жало иронии. Пастухов и Цветухин - хорошие, умные, талантливые люди, и спорить с ними труд­но, причем спорить без лирических отступ­лений и без пояснений от автора. И все же главная «схватка чувств» происходит не между героями, а между ними и автором. Читатель знакомит омится с Цветухиным и Пастуховым, когда оба героя посещают ночлежный дом. Цветухин придумал этот поход для изучения типов, потому что те­атр ставил «На дне», и где же, как не на Волге, можно было увидеть живых бося­ков, «уже больше десяти лет царствовав­ших в литературе». Цветухин «сохранил в себе жар семина­риста», он непосредственнее, добрее, та­лантливее Пастухова. В глубине его сердца скрыты наивные и благородные порывы. Он чувствует, что в искусстве «надо ис­кать», что зритель «переживает только то, что пережито сценой», в своем изображе­нии он бессознательно и в то же время «театрально» создает какого-то враждеб­ного себе человека, которого побеждает, но что это за человек и почему он встал на его дороге, Цветухин не знает. Он как бы репетирует «страшно интересную роль», которая созревает из музыкальных и поэтических находок и воплощается «в телесную силу, в мускулы, пригодные любой волей». У Цветухи­для победы над на смутная, неоформленная, беспокоя­щая потребность деятельности, ощущение своей ответственности перед зрителем. Но дряблость воли толкает его на путь при­вычных, замкнутых впечатлений, «байбак» мешает художнику. Подспудную, неразбуженную жизнь ду­ши автор все время шевелит в Цветухине, но писатель Пастухов холодным взором своих равнодушных и пристальных глаз мешает, стоит на пути. Самая тяжелая для автора черта харак­тера Пастухова -- самодовольство, холод­ность, стремление быть по ту сторону до­бра и зла. Довольное лицо «холеного чело­века в пальто» сразу настраивает против Пастухова обитателей ночлежки и мешает Цветухину, хотя и не вполне осознанно для него, выполнить поставленную задачу. «А вы --господа?» задает вопрос Цвету­хину и Пастухову девятилетняя Аночка - дочь галаха Парабукина. А спустя некото­рое время сам Парабукин хрипло спросит: «Любопытствовать на бедность пришли?» И пока Пастухов размышляет, не «явил­ся ли он на свет с особым предназначе­нием», Цветухин смущенно и жалостливо оглядывает окружающую его нищету. А потом, собравшись во флигеле у свое­го хорошего приятеля - актера Мефодия, они, разгоряченные вином и вкусной едой, подымут разговор об искусстве. В этом разговоре раскроется часть правды. Но полуправда иногда бывает хуже неправды. Пастухов вынет свою записную книжеч­ку, процитирует Льва Толстого и поды­мет тост «за художника против копиров­щика, за Толстого против Золя!» Цветухин вспоминает слова Гете, «что если художник срисует с полной точно стью мопса, то будут два мопса вместо одного, а искусство ровно ничего не при­обретет». Но означает ли это, как полагает Пасту­хов, что «бог искусства - воображение» сильнее реальной жизни, что добро и зло постигается художником помимо воли, что фантазии безразлично, куда направить свой полет к египетскому фараону или к члену Государственной думы? Тогда, оставаясь незримым, в спор всту­инт сам автор. Он сделает это тонко, так­тично, и читателя убедят не авторские реп­лики и пояснения, а логика разговора ге­роев, те внутренние противоречия их спо­ра, которые яснее всего показывают, что безразличная, бесцельная фантазия тожде­ственна копировке, ибо там и здесь отсут­ствуют отбор, воля, действие. Эти споры об искусстве пока лишь вступление к большой теме, которая рас­кроется только тогда, когда в споре примет участие Кирилл Извеков. Кирилл - представитель молодого по­коления революционеров. Все людские судьбы, чувства, страсти будто магнитом притягиваются к сердцевине произведения, к человеку большой судьбы, к Кириллу. Он вселяет беспокойство всюду. Живой, очистительный ветер грядущего врывает­ся вместе с ним и в старозаветный уклад жизни купца Мешкова, и в модернизиро­ванный дом крупного промышленника Шубникова, и в ночлежку и с особой лой в «алтарь искусства», охраняемый Пастуховым и Цветухиным. Образ Кирилла приобретает большое значение для нашей литературы, для уяс­нения весьма простой и часто игнорируе­мой истины, что нельзя художественно правдиво показать большое, геройское де­ло человека без раскрытия красоты и сло­жности его внутреннего облика. Первая очная ставка, «схватка чувств» Пастухова и Кирилла происходит в Троицын день на Кумысной Поляне, куда Кирилл отправляется с любимой де­вушкой Лизой Мешковой, чтобы отпразд­новать окончание гимназии - начало но­вого этапа жизни. Спор ведется о воле, о цели, об ответ­ственности. Пастухов, списходительно посменваясь над чудачествами молодости, вспом­нит, что он занимался когда-то воспита­ннем воли, это был своего рода спорт, вро­де упражнения с гантелями, а Кирилл достоинством ответит, что бесцельное уп­ражнение воли действительно смешню, с

ибо «важно - к чему воля приложена». Наконец, когда Пастухов заявит, что юные годы хороши своей безответствен­ностью, Кирилл отпарирует: «У юности своя ответственность». Кирилл Извеков много проницательнее Пастухова. Он сразу заметил, что во вре­мя разговора Пастухов посмеивается «не над собеседником, а над самим содержа­ннем беседы, как будто ставя себя гораз­до выше своего разговора». Кирилл под­мечает не только это самолюбование, но и старческую холодность души Пастухова, А Пастухов ничего не понял в Кирилле. Автор показывает, как реальная жизнь ра­зоблачает Пастухова. Здесь продолжение спора автора со своим героем. «Бог во­ображения» оказался посрамленным, ибо «вымыслить значит извлечь из суммы реально данного основной его смысл и воплотить в образ» (Горький). Но воображение, летающее бесцельно по кругу, бессильно угадать смысл. Пасту­хов уверен, что его «прихотливое перо» легко «отгадает» судьбу Кирилла. С ка­кой самоуверенностью он раскидывает карты будущего, полагая, что Кирилл «по­ступит чертежником на железную дорогу и будет требовать пирогов с вязигой». И с какой скрытой и хитрой иронией гово­рит об этом «даре предвиденья» автор «Все ясно видно Пастухову на картах бу­дущего, безжалостно и прискорбно их проницательное сочетание». холодным и бесцельным любопытством к жизни. Но автор, стремясь к наибольшей жиз­коснуться и меня вознести. А я в страхе вижу -- глубок, глубок овраг, в котором я лежу, не выбраться. То отчаяние возьмет, то совестно до слез, и слышишь­ноги сами дергаются, итти куда-то хотят, и как будто из оврага тропинка какая про­является кверху и манит: ступай, смелей! Безусый мальчик вышел победителем в этом споре. Он оказался мудрее, сложнее и тоньше рафинированного служителя муз, интеллигента, парализовавшего свою волю ненности образа, к художественной прав­де, отнюдь не делает Кирилла ровным, за­кругленно правым во всем. Второй спор между служителями муз и Кириллом происходит в театре после спек­такля «На дне», где Цветухин, погрясая зрителей, в том числе и Лизу Мешкову, вдохновенно играет роль Барона. Автор заставляет Кирилла в порыве молодого задора «отчитать» Пастухова: «Не всякий драматург видит в жизни, что скрыто, - так же наставительно и будто рассерженно и лично адресуясь к Пастухову, продолжал Кирилл. - -Для это­го надо быть… он подвинулся к Пастухо­ву, - революционером!». А несколько раньше Кирилл выступает против исполнителей пьесы потому, что галахи «разжалобили публику»; по мне­нию Кирилла, надо было вызвать не жа­лость, а возмущение. Автор отвечает Кириллу словами Лизы: «Да, они поднимают возмущениe про­тив… против всего… Именно потому, что их жалко». В самом начале этой сцены актеp Ме­фодий говорит о Льве Толстом. «Он пер­стом своим животворным кору с меня отколупывает, чтобы моего благородства А ведь ты, думаю, Мефодий, забунтуешь, смотри, забунтуешь!» Вспомним, что в романе все споры об искусстве ведутся вокруг Льва Толстого, вокруг тех вопросов, которые не утрати­ли значение, остроту и сегодня, тор не щадит своего самого справедливо­го героя но из далекой ссылки он напишет Лизе, что Лев Толстой находится в числе его вели­ких людей. бродит около правды. Кирилла, когда идейность, целе­устремленность искусства тот пытается подменить рационализмом. Ведь искусство действенно только, если оно потрясает вол­нует. Это поймет и сам Кирилл. Не случай­Подчас в романе Федина подтекст гово­рит больше самого текста, Автор с боль шим уважением, доверием относится к читателю. Поэтому он в одно и то же вре мя часто казнит и милует своих героев спорит с ними и отстаивает их, все силь­нее и сильнее втягивая в эту «схватку чувств» читателя. Так, казня Кирилла за поучительный тон за рационализм, выступая «строгим су­дией», он в то же время предоставляет читателю все возможности оправдать Ки­рилла. А в главном, основном Кирилл прав. Это скоро поймут и Пастухов и Цветухин, a лучше их обоих благородный добряк Ме­фодий. Он тогда, по всей вероятности, забудет резкость Кирилла и, возможно, второй раз скажет себе: «А ведь ты, ду­маю, Мефодий, забунтуешь, смотри, за­бунтуешь!» Сама жизнь заставит героев ощутить правду. Сложно отношение автора и к Пастухо­ву. Холодный и самовлюбленный Пастухов умен и, размышляя об искусстве, часто Пастухов выступает как будто бы про­тив ограниченности, замкнутости искусст­ва, против эстетства, когда, вспоминая Бальзака, утверждает, что природа искус­ства заключается «в качестве воздействия произведения художника, а не в качестве выделки самого произведения». Он прав и тогда, когда говорит о вели­чайшем значении воображения в искусстве и о родном брате воображения - высо­ком даре провидения. А с другой сторо­ны, он полагает, что искусство лишено дара предвиденья, что «воображенье не может предугадать ничего», что вообра­жению «доступно все, без отбора». И боль­ше всего он противоречит самому себе, когда говорит, что «пророки», умеющие выбирать и предвидеть, лишены вообра­жения. В этом монологе автор оставляет Па­стухова наедине с читателем. И читатель, припоминая все, что он знает о Пастухо­ве, совершенно ясно видит, в чем корень зла, почему умный и талантливый Пасту­хов почти фатально идет мимо правды, сам того не сознавая, заходит в тупик, пу­тается в противоречиях. Замкнувшись в круг профессиональных, кастовых интересов, Пастухов не видит народа. Он не «угадал» Кирилла, хотя пе­режил 1905 год, он не «угадал» и Парабу­кина, хотя «босяки уже более десяти лет царствовали в литературе». Там, в театре, он снисходительно-насмешливо смотрел на Кирилла, а сам не волновался, не «по­жалел» галаха на сцене, как не понял в жизни Парабукина. И сколько бы Пастухов ни подымал тостов за Толстого, он не «угадал» и Тол­стого. си-Автор очень последовательно приводит своего героя к полному душевному краху. высоких разговоров об искусстве он стал­кивает его с реальной жизнью. Жандарм­ское полицейское управление потребовало от Пастухова подписку о невыезде. Насколько благородно и мужественно ведет себя Кирилл, заключенный жандар­мами в тюрьму, настолько малодушен и жалок Пастухов, вынужденный дать под­писку о невыезде. Теперь уже не в очной ставке, а на расстоянии, не в споре, а по­ведением своим Кирилл торжествует над Пастуховым. Все пугает Пастухова, представляется ему мелким и отчаянным, все вселяет в него мучительную безнадежность. Он то хочет «по-бабьи отдаться своей судьбе», то в припадке истерической озлобленно­сти ссорится со своим приятелем--Цвету­хиным. От самовлюбленности он переходит к другой крайности, к самоуничижению. «Может быть, Пастухов заблуждается во всех своих представлениях так же, как

Главы о Толстом необычайно динамич­ны: происходит напряженная смена, борь­ба чувств. На какое-то мгновение и Пасту­хов, и Цветухин, и Мефодийпоняли, в чем правда искусства и в чем истинный смысл слов: «За Толстого!». Цветухин говорит: «Если мы станем учиться у жизни ＿ бу­дет толк. Как он учился. Как он твория ради жизни, а не ради завитушек. Бсли нет, то мы так и останемся завитушками… вместе с нашим искусством». И вот начинается новая «схватка чувств» в душе самого героя, а также между ним и автором. Известие о смерти Толстого будоражит в душе Пастухова все лучшее, что еще сохранилось в ней. Он вдруг ощу­тил, что тайна жизненности, сила искус­ства Толстого в действенности, в беспре­дельности самоотдачи, в народности, в не­рушимой связи этого гения c миром, с людьми. А наряду с этим он почувствовал свое совершенное одиночество, «но уже не в тех тончайших оттенках, которые до­ставляли грустную усладу, а в безжалост­ном, грубом тоне все заливающей собою беспросветной тьмы». Затем он испытывает прилив силы, желание большого дела, ощущает необхо­димость переменить жизнь, Ему даже по­казалось, что «начинать надо именно с побега, с бегства, как начинает новую жизнь каторжанин, убегая из острога…». Автор продолжает полемику со своим героем, показывая его противоречивость. Даже и теперь Пастухов кокетничает с ре­дактором газеты тем, что «замешан в по­литическом деле». А потом начинается продолжительная пьянка. После «тупых метаний в тумане» Пастухов возвращается домой и в присту­пе новой боли и презрения к самому себе «спокойно, с убеждением осознанной пра­воты» рвет на клочки рукопись своей пьесы. дебри, весь изодравшись, идет к цели». Кто это? Кирилл. А может быть, старый подпольщик Рагозин, которого так и не нашла царская охранка? И Кирилл, и Ра­гозин, и многие, многие другие. «В искусстве никогда всего не решишь», и судьба таких людей, как Пастухов и Цве­тухин, больше зависит от них самих, чем от воли автора. Читатель ждет каких-то изменений Внут­реннего переворота. Но все остается по­старому. Жандармское управление мило­стиво разрешает Пастухову уехать, и он уезжает в Петербург, К нему возвращает­ся его самодовольная осанка, его само­уверенность. По дороге к вокзалу, проез­жая мимо тюрьмы, Пастухов отвернулся, потому что «глаза его не любили смотреть на то, что омрачало». И читатель уже не в состоянии верить никаким, даже очень глубоким афоризмам Пастухова. «В искусстве, - говорит Па­стухов, - никогда всего не решишь, как и в любви всего не скажешь». Это оправда­ние неуменья любить и нежеланья решать. А кто-то неподалеку от этих байбаков «делает их будущее», кто-то «сквозь дикие Во всяком случае, эстетская замкнутость, соединенная с холодным любопытством, будет большой помехой для Пастухова и Цветухина и тогда, когда Кирилл отвою­ет им грядущее. Федин не проводит строгой грани меж­ду копировщиком, который с холодным любопытством регистрирует все, на чем остановится его равнодушный взгляд, и эстетом, утверждающим искусство и в том числе самого себя, как «отрадную само­цель». И тот и другой принадлежат к лю­дям «нищеватого, мещанского типа». И там и здесь бездейственность, холодность, расчет, самоуспокоенность. Тайна жизнен­ности искусства раскрывается художнику лишь тогда, когда он действует, выбирает, зовет, ищет, постоянно ищет новое и луч­шее. Пастухов уничтожает свою пьесу, пото­му что смерть Толстого на мгновение раз­будила в нем писательскую совесть, ост­рое чувство ответственности, и он понял, что шел мимо правды. Тайна жизненности искусства - траги­ческая тема мировой литературы. В «Портрете» Гоголя и в «Неизвестном шедевре» Бальзака искусство трагедийно по своей природе. Художник, дерзающий и вдохновенный, мучительно ищущий прав­ду натуры, судьбой, роком обречен на ги­бель. Как бы противоборствуя этим тради­циям, Федин разрешает тему оптимисти­чески, В неумении дерзать, в ограничен­ности требований, в отрыве от жизни … гибель художника. Но в его же власти подняться к вершинам искусства, постичь тайну художественной правды и, как Лев Толстой, отдать весь свой талант народу. Искусству «нужно все и ему ничего не нужно». Ничего не нужно от равнодушных глаз успокоенного человека. И нужна вся бурная потрясающая жизнь души от тех, кто «кусочек жизни оставляет в черниль­нице» (Лев Толстой). Здесь основная проблема романа.





Переплет книги А. Фадеева «Молодая гвардия» работы А. Морозова. Книга выходит стотысячным тиражом в изда­тельстве «Молодая гвардия». И, ЕГОРОВ

B каспийских джунглях метров. Много экзотических неожиданностей преподносит волжская дельта вниматель­ному наблюдателю, ученому и юноше-пу­тешественнику, пробирающемуся в лодке по речным извилинам с фотоаппаратом н удочками. ния их ре Мы привыкли видеть на карте причудли­вое сплетение рек, образующих дельту Волги,--будто обнаженные корни могучего дерева, извиваясь и пересекая друг друга, охватили, опутали северную часть Каспия. В водном кружеве дельты насчитывается около трехсот рек, речек, протоков, рука­вов, имеющих свои наименования. Но ед­ва ли найдется карта, на которой с исчер­пывающей полнотой были бы вычерчены все закоулки этого изменчивого водного лабиринта в 15 тысяч квадратных кило­Дельта Волги -- сокровищница рыбных богатств нашей страны, гигантский про­мысловый рыбопитомник, созданный при­родой и совершенствуемый усилиями чело­века. В книге Г. Боровикова описывается та часть дельтового пространства, которая по указанию В. И. Ленина была в 1919 году об явлена Астраханским государственным заповедником. Рыбы, птицы, звери, расте­во всем изумительном многообразии видов и форм остаются здесь в перво­бытной неприкосновенности, Стада диких кабанов прокладывают тропы в крепях - зарослях камыша пятиметровой высоты. Целые колонии пеликанов сооружают свои шумные города. Белые цапли с их вычурным оперением по-домашнему обос­новались здесь. На далеко вдавшихся в мо­песчаных косах дремлют аристократиче­ски щеголеватые фламинго. Эти южане, скосив головы, наблюдают, как за рыбными косяками гоняются… тюлени, живущие в тех же широтах, где цветет царственный лотос. Книга Г. Боровикова в легкой и непри­нужденной форме знакомит юного читате­ля с природой дельты, с ее богатейшим растительным и животным миром. Как рыбы мечут икру, бытуя в теплых травянистых полях, как птицы вьют гнез­да, как мелкие зверьки спасаются при на­воднениях, когда южный ветер приоста­навливает выход дельтовых вод в Каспий… Много интересного подсмотрено автором и записано со слов научных работников го­сударственного заповедника. Очерки о каспийских джунглях не связаны прочной сюжетной канвой. Но материал сам по се­бе настолько увлекателен, что, взявшись за книжку, читаешь ее безотрывно, мирясь с погрешностями стилистического порядка. При всей неполноте сведений о волж­ской дельте книжка Г. Боровикова дает отличные зарисовки, по которым юный читатель может составить правильное представление об этом замечательном уголке нашей страны. Природа заповедной части дельты не­прикосновенна. Здесь птицы не боятся че­ловека, как бы не замечают его. Но чело­век замечает все. Он пробирается в джун­гли не ради простого любопытства. Хозяин несметных богатств Волго-каспийского бассейна, человек предвидит великие изме­нения, какие произойдут при реконструк­ции Волги по плану сталинских пятилеток. По лотос будет цвести, как он цвел тыся­челетия тому назад, птичий рай в каспий­ских джунглях станет еще более обильным и шумным, хотя число вредных птиц, как и число хищных рыб, при творческом вме­шательстве человека, будет поубавлено. Работа ученых, занятых проблемами волжской дельты, довольно скупо очерче­на в книжке Г. Боровикова, Это­почти нетронутая тема для новых увлекательных книг. Нет сомнений, что учащаяся молодежь, ознакомившись с книжкой Г. Боровикова, снарядит не одну лодку, вычертит не один маршрут для поездок в каспийские джун­гли. Г. Боровиков. «В каспийских джунглях», Са ратовское областное издательство. 1946 г.

В неуклюжем переводе М. Шехтера эта почти не требующая перевода строфа зву­чит так: Зрезды над чащею светят, В росах мерцают. Лишь тронь Звезды посыплются с веток, Хоть собирай на ладонь! Но такими удачами не очень часто ра­дует чигателя книга Астрэйки Процент не­избежных в каждом стихотворении проза­измов, вроде «Идут спокойно на посадку на свой аэбодром», слишком велик в книге Астрэйки. Образным языком поэт еще не овладел. Он считает возможным печатать такие строки: «И песни, как яблони цвет, о людях, о днях партизанских поднимут, как знамя». Или: «Сад, как сажа». Не вполне овладел он еще рифмой. Нельзя же риф­мовать «Сказки-партизанских»; «Минск­Пинск», «белорусский-русский» - тоже, строго говоря, не рифмы. Не увлекаясь формалистическими подсчетами, все же можно отметить, что в книжке Астрэйки слово «бой» стоит на рифмующем месте 19 раз, а слово «хата» - 24 раза. Это го­ворит о недостаточной заостренности мыс­ли, ибо яркая рифма родится только от молниеносной и притом яркой мысли. Хочется верить, что эти технические не­поладки происходят от спешки походной жизни, что вслед за этой записной книж­кой поэта последует книга высоких поэти­ческих синтезов пережитого, что он ис­полнит данное им обещание: Но час придет, и я сильней Спою, войною умудренный, О сердце и душе людей Моей земли непокоренной.





Но рекорд вольности побивает Е. Бла­гинина. Над землянкой летят журавли. Астрэйка пишет (перевожу буквально); Останови их, попытай, Не переждут ли здесь до срока. Ведь вновь весна придет в наш край, Как сказка, с милого Востока. E. Благинина «переводит»: Останови их быстрый лёт, Спроси у них: «Что дома, как там»? Но журавли летят вперед. Летят вперед небесным трактом. Вероятно, редактор не заглядывал в под­линник, если проверяемые им переводчики летают такими «небесными трактами», до безобразия искажая смысл оригинала. И еще другой пример. Мать вышивает сыну рубашку, под луной мочит ее в зель… ях, сушит на заре (мимоходом отмечаю, что белорусское слово «рана» не есть рус­ское существительное «рана», как перево­дит Е. Благинина, а соответствует русско­му наречию «рано»), и сын ей отвечает (перевожу дословно): Хоть я и не верю в заклятье, Но все же в рубашке твоей, Моя незабвенная мать, Я в бой порываюсь смелей. E. Благинина «переводит»: И на материнское счастье, До этого самого дня Меня миновало ненастье, Беда миновала меня.

В неплохом переводе В. Звягинцевой эти строки звучат так: Но срок настанет, и в тиши Я опишу, припоминая, Мошь человеческой души И подвиг твой, земля родная.

B русском переводе стихи Анатоля Астрэйки вышли под общей редакцией Бо­риса Турганова, под заглавием «Лесные огни». Заглавие этой книги выбрано пра­вильно, потому что оно определяет основ­ную тему. Но против принципа, пс которо­му построена построена эта книга, нужно возразить. Книга «Кремлевские зори», цельная в своем плане, имеет четыре отдела: «Кремлевские зори», «В дороге», «Слуцкий пояс» и «Сле­ды войны», Б. Турганов для чего-то пере… путал страницы этого поэтического днев­ника и создал три отдела: «Лесные огни» ( в основном соответствующий третьему разделу книги автора), «Дорогами войны», где спутаны и первый, и третий, и четвер­тый разделы книги автора, и «Здравствуй, Беларусь», куда вставлено несколько но­вых стихотворений. Дело не только в том, что такая перестановка затрудняет работу рецензента, но и в том, что это путает по­нимание развития поэта. Каждая книга по­эта со всеми ее разделами есть творческий документ, и редактор должен относиться к нему бережно. Список книг Валерия Брю­сова или Александра Блока есть точная пу­тевка к творческой биографии этих поэтов. Каждый поэт - летописец своей эпохи, А мы (и в наших русских книгах) потеряли эту традицию Надо ее восстановить и пуб ликовать свои отклики в точной последо­вательности их возникновения. Для иссле­дователей роста национальных литератур это имеет особо важное значение. К переводам книги Астрэйки были при­влечены лучшие переводческие силы. Но ведь у нас спорят разные методы перево­да. Установить единство метода в пределах 1. Анатоль Астрэйка. «Крэмлеуские зоры». Вершы. Дз. Выд-ва БСUР. Мiнск. 1945. 2. Анатоль Астрейка. «Лесные огни». Стихи. Перевод с белорусского Е. Благининой, В. Бу­гаевского, П. Вячеславова, A. Глобы, В. Дер­жавина, В. Звягинцевой, Б. Иринина, Обра­довича, М. Рудермана, Б. Турганова, М Шех­тера. Редактор С. Обрадович. Художник Н. По­лянский. Изд-во «Советский писатель», 1945.

Возражения вызывает и то, как изобра­жена белорусская природа в переводах П. Вячеславова. Астрэйка пишет: Нет в леса к нам ни троп, ни дорог, Их осока скрывает и мох. Эти две строчки П. Вячеславов перево­дит безупречно. Но в начале стихотворе­ния эти же две строки он переводит совер­шенно фантастически: Где растут вековые дубы, Ни дороги к нам нет, ни тропы. Откуда же дубы на болоте? Далее У Астрэйки: «и клен и сосна». У Вячеславо­ва опять дубы! У Астрэйки «голоса улета­ющих гусей», у Вячеславова «весной пти­чий посвист». Ну, зачем же так озорни­чать? Лучше других и ближе к подлиннику пе­реводит В. Звягинцева. Но иногда и она плошает. Астрэйка пишет: «И на крючок закрыты двери». Звягинцева переводит: «Устали за день, крепко спится». Астрэйка пишет: «А слов у людей такой запас, что его не смеряешь и горами». Звягинцева пе­реводит: «А слов таких велик запас, его не смерить и горами». Каких таких? Не хо­телось бы встречать такие промахи в ра­боте В. Звягинцевой, переводчицы талант­ливой и умелой. Книгу «Лесные огни», выпущенную в 10 000 экземплярах издательством «Совет­ский писатель», нельзя занести в список достижений издательства, Система двойно­го редактирования: «общего» Б. Турганова и издательского - С. Обрадовича в дан­ном случае привела к браку, за который неизвестно кто отвечает. Оформление книги (обложка Н. Полян­ского) и тип издания удобны и приятны, но фальцовка и сшивка очень небрежны. Печать на некоторых страницах слепая.

 обычной логики. переводов, где переводчику изменяют чув­ство стиля и способность координировать элементы художественного образа и даже Особенно пострадало стихотворение «Сердце матери», замечательное своей тро­гательной простотой; недаром оно вошло четков достоверно передал содержание венного ключа к его переводу, «залитера­турил» его, применив чуждые его духу формальные приемы. Вместо легко лью­щихся песенных строк получилась рубле­ная декламация: To­- сердце матери! Оно Так нежно, верно! Суждено Ему жить радостью твоей, Нести ярмо твоих скорбей. Наоборот, в стихотворении «Красота» преобладают смысловые дефекты. В нем говорится о красоте, которая; Море, лес освобождает, Птичьи семьи созывает, Цепи рвет. Рушит стены ледяные, По межам бразды впервые Водит плуг. Молит. - О. придите! Кличу Всех, доставшихся в добычу Злобе вьюг. Во-первых, трудно примириться с тем. что фраза «по межам бразды впервые во­дит плуг» передает койдуловский образ уничтожения чересполосицы. Во-вторых, переводчик ввел плуг во вторую строфу таким образом, что по ло­гике вещей не красота, а плуг молит всех, обещая в третьей строфе укрыть крылом и даже осмеливаясь утверждать, что он не простой плуг, а плуг, имеющий девичьи косы, с которых льется прохлада. В чет­вертой строфе уже сама красота утверж­дает нечто невероятное: Полнят светлые деянья Грудь мою Как это могут полнить грудь деянья … секрет не красоты, а переводчика. Фраза «в жизнь распахнута стезя» также звучит не по-русски, можно распахивать ворота (как сказано у Койдулы), а не стезю. До советского читателя творческий об­раз Койдулы не донесен во всей его клас­сической поэтичности и с особенностями его внешних и внутренних национальных черт. Более того, в некоторых переводах он представлен бледно и даже неверно. 3 Литературная газета № 16 ＿ как сильно сердце бьется!», «Весна и пес­несомненными удачами, как «Волны», «Письмена», «Долг песни», М. Замаховская обесцветила стихотворения «Отчизне», «О, ня». Стихотворение «Отчизне» начинается: О, родина, любовь моя! Всю жизнь тебе даю! жизнь тебе

Василий КАЗИН

лассин и Койдула … это псевдоним классика эстонской поэзии Лидии Янзен, Это псев­доним-символ, символ национального воз­рождения эстонского народа. Койдула по-русски -- утренняя заря. И действительно, после многих веков ов немецкого рабства, которое п е претерпел эс­тонский народ, Койдула явилась яркой зарей эстонской поэзии, эстонской культу­ры. В дни, когда мы, разгромив фашизм, торжествуем победу, патриотическая поэзия Койдулы громким голосом перекликается с советской патриотической поэзией. Лю­бовь к своей родине, ненависть к немецким поработителям Койдула выразила с таким вдохновенным пафосом, что поэзия ее, поэзия 60-х годов, входит в наше сознание как живой участник Великой Отечествен­ной войны. Автор стихов, бытующих в эстонском народе, как песни, лирик возвышенной проникновенности, певец свободолюбивой красоты, Койдула вместе с тем -- поэт с ярко выраженной философской темой. Чаще всего эта тема раскрывается не в прямых высказываниях, а в тонких образ­ных композициях. Основная мысль Койдулы - это мысль о непрерывном круговороте явлений в природеи в человеческой душе. Чередуясь, плач и смех Ходят вечно кругом. Ветра зов, порыв ненастья, Скорбь без слов, улыбка счастья Реют друг за другом. Поверхностный взгляд не может уловить этого закона, и потому человскто не понимает даже своего близкого друга: Как мало знаешь ты, Мой друг, меня! Смеюсьрешаешь ты: Счастлива я… И в розе сладостной Черви и прах. Пусть днем я радостна,- Ночью в слезах.

переводчии реть в глубь вещей и явлений. Одно из рактерных стихотворений Койдулы нагляд­но показывает эту мудрую истину и даже ее. Хотя перевод стихотворения «В глуби­не» испорчен в последней строфе неуклю­жим анжамбеманом (смысловым перено­сом), оно все же дает представление о вну­тренней силе и композиционной лаконич­ности Койдулы: Пусть лес и темен, и суров, Пусть издали ветвистый кров Грозится нам, - Вступить под своды будь готов: Найдешь ты множество цветов И песен там! Пусть ничего ты не встречал Угрюмей угловатых скал, Бесплодных плит. Знай: скрыла золото гора. Его волшебная игра Тебя пленит. Пусть жизни мы не познаем В ее обличии пустом, - Ужель на дне Души поэта нет чудес. Подобных тем, что прячет лес? Но--в глубине! Вечная смена светлых и темных явле­ний -- это у Койдулы не простая «игра светотеней», как обмолвился автор всту­пительной статьи Л. Тоом. Это выстрадан­ное жизнепонимание, которое Л. Тоом далее очень хорошо сама раскрывает. Глу­бина национального самосознания, высо­кая идейная целеустремленность и народ­ность делают Койдулу в глазах русского читателя замечательным представителем братской поэзии. K переводу стихов Койдулы был привлечен небольшой круг переводчиков. Это устранило обычную стилистическую пестроту. В основном работу по переводу выполнили М. Замаховская, А. Кочетков и 3. Шишова, Наиболее поэтично, художест… венно убедительно звучат переводы 3. Шишовой. Правда, она, быть может, слиш­ком модернизирует стихотворную культуру Койдулы, но, во всяком случае, ее перево­ды («Эстонская песня, звени», «Открой», «Не верю!», «Будь счастлив», «За спиною крыла» и «Жалоба») вызывают большой интерес к эстонскому лирику. М. Замаховская и А. Кочетков перевели Койдулу очен неровно, Наряду с такими

лжем переводни ца М. Замаховская не понимает разницы Применительно к родине выражение «Всю жизнь тебе даю» - явная несообразность. Связанный формой, переводчик иногда вынужден отступить от оригинала, В от­ступлении этом необходим художествен­ный такт. Койдула говорит в «Отчизне», что она не покинет родину, хотя бы ей пришлось принять сто смертей. М. Замаховская это ха-Всю передает так: О, родина, любогъ моя! Тебя не брошу, нет! Хотя б стократ погибла я За это в цвете лет.

Внеся от себя слова «в цвете лет», пере­водчица не усилила, а только скомпромети­ровала мысль Койдулы. Не противоесте­ственно ли: стократ погибать и все в цве­те лет? Восьмистрочное стихотворение «А на дворе весна», где каждое слово должно быть особенно взвешено, испорчено не­грамотностью - неправильным ударением в рифмующем слове: Сердце стучит -- не усну я, Сердце не знает сна. Поют ему отходную. на дворе … … весна… По-русски произносят не «отходную», а «отходную». Надо ли считать указанный промах досадной случайностью, если в другом стихотворении слово «поплыли» Замаховская заставляет читателя произно­сить «поплыли»? Встречаются у нее срывы и не столь гру­бые, но тем не менее нарушающие цель­ность образа. Так она переводит: «резкий ветер бродит вдоль лугов». Несоответствие эпитета «резкий» гла­голу «бродит» -- для более чуткого слуха ясно ощутимо. У А. Кочеткова в переводах тоже каче­ственный разнобой. Из удачных его переводов можно на­звать стихотворения «Птичка летит», «Тог­да приходит весна», «Счастье Койдулы», «Песни» и «Где научилась песням?» Стихотворения же «Красота», «Сердце матери», «Утро», «Эстима, где я ступала», «Обединяйтесь» представляют примеры

В радости заложено горе, в горе воз­никает радость. Под тяжестью испыта­ния не падай духом, будь тверд, не теряй надежды на лучшее будущее, учись смот­Лидия Койдула. «Стихи», перевод с астоиско го. Гослитиздат, 1945.