Г. МУНБЛИТ

 

О нашей литературе можно было ‘бы!
сказать множество Горьких истин. Но од­ного у нее не отнимешь — это литера­тура созидательная, литература положи­тельных идеалов.

Как бы ни были порой несовершенны
книги наших писателей, как бы медленно
они ни двигались по избранному пути,
они могут быть уверены в главном: этот
путь — самый верный из всех, какие ког­да бы то ни было избирала литература.

Может быть, наша литература в своей
борьбе за оптнмистическое  мировоззре­ние нё создала еще столь изысканных и
законченных книг, какие есть в пессими­стической и разочарованной литературе —
литературе, традиционной на Западе. Но
ведь отвергать, ниспровергать. и высмеи­вать всегда было гораздо легче, чем ут­верждать, строить и защищать. И нам ре­шительно не следует никому завидовать.
Потому что в поисках истины, в поисках
положительного героя советские пнсатели

продвинулись гораздо дальше, чем их
иронические, испуганные, или во всем
сомневающиеся западные собратья. И

именно их усилиями создана та ищущая,
страстная и беспокойная литература, ко­торая если и не напоминает сейчас пра­Вильно’ распланированный сад с экзотиче­скими цветами, то представляет собой
почву для такого сада, о каком до сих
пор никто не смел и мечтать.

Веномните вышедшие за время войны,
кинги Василия Гроссмана, А. Бека, проч­тите роман А. Фадеева или только что
напечатанную повесть Взгры Пановой, и
вы увидите, что все эти авторы одушев­лены одним и тем же стремлением. Все
онн ищут в многоликом, пестром челове­ческом потоке, окружающем их, черты
героя нашего времени, черты строителя
HOBOH жизни, черты умного, смелого и!

сильного борца за мнр, свободу И спра­ведливость.

И пусть в этих поисках они еше дале:
хи от цели, но они ищут, вместо того,
чтобы разочарованно иронизировать маи  
горестно отрицать. И в этом — громадная !

их заслуга.
у’

 

В этой связи до крайности интересен
<пор, который ведут в последних номерах
«Литературной газеты» Ю. Юзовский и
А. Гурвич.

Спор начался с того, что  Юзовский
посмотрел в театре им. Ермоловой пьесу
Л. Малюгина и остался чрезвычайно до­волен атмосферой, в которую погружает
зрителей этот спектакль. По мнению
Юзовского, эта «атмосфера интеллигент­ности» особенно важна и приятна в спек­такле именно. потому, что она отражает
существеннейшие процессы, произошед­шие в нашей молодежи за последние годы.

конце статьи Юзовский отмечает, од­нако, что пьеса Малюгина далеко не со­вершенна и «вопросы, которые как буд­то поднимает автор, настолько слабо на­мечены, что о них не стоит серьезно го­ворить». И, наконец, он считает нужным
оговориться, что интеллигентность — ‹это
только условие, только лестница, которая
должна нас ввести в так сказать широкую
анфиладу идей, тем, конфликтов и судеб»,
чего не сделал автор «Старых друзей». Но
спектакль в целом критик склонён рас­сматривать как удачу и удачу именно на
пути создания образа героя нашего вре­мени.

А. Гурвич ответил на всё эти рассуж­ления резкой статьей, в которой он камня
на камне не оставил от умиротворенной

6х о

 

1

ее}

}

 
 
    
  
  

1
 

 

 
 

Иллюстрации В. Бродского к книге

3. Давыдова «Русские Робинзоны» времени. А они там есть. И выражаются

(Военмориздат). они хотя бы в том, что героиня пьесы от­Н. МОСКВИН

 

позиции Юзовского по поводу пьесы Ма­люгина.

вая, — пишет Гурвич,—интеллигентность,
отделенная от мыслей, чувств, вопросов,

жизни человека?» Почему шутники, бродя­бель товарища и первую любовь, могли

’ лениями. И как часто эти обыденные мыс­Ведь если бы он, преодолев экстаз, в ко­3 поисках собеее

«Что это за интеллигентность как тако­от психологической, общественной

от
щие по сцене театра в пьесе Малюгина и
вышучивающие решительно все — и ги­быть восприняты критиком как представи­тели новой человеческой формации, вы­росшей в нашей стране? Ведь «без ‘своих
взглядов, вкусов, интересов, запросов и
мечтаний не живет на свете ни один чело­век, начиная от самого ничтожного и кон­чая самым достойным». Ведь «интелли­гентность и ровно ничего больше для жи­вого человека, как и для образа живого
человека, есть нонсенс». Как же мог Юзов­ский только на том основании, что в пьесе
выведены молодые люди, получившие
среднее образование и соответственно с
этим себя ведущие, усмотреть в ней отра­жение всего пути, пройденного за годы
революции нашей страной? Ведь если об­ратиться к нашей действительности, то в
ней можно найти множество примеров
красоты, силы и действительно высокой
культуры чувств и идей.

Но увы! Все эти разумные и справедли­вые рассуждения Гурвич завершает весь­ма пессимистическим выводом. Смысл его
статьи сводится к тому, что за все послед­ние годы в нашей прозе и драматургии не
было создано ничего достойного нашей
действительности, если не считать образ
Павла Корчагина из романа Н. Остров­ского и героев «Молодой гвардии» А, Фа­meena,

Вот что пишет Гурвич о нашей драма­тургии военного времени: «Ни одна из
многочисленных сценических героинь, ко­торые и по образу жизни, и по ситуациям,
и даже как будто по героизму своему бы­ли задуманы, как духовные сестры Зои,
не вызвала в нас волнения. И только один
образ заставил нас встрепенуться, почув­ствовать что-то значительное и близкое в
эти дни суровой и большой жизни наро­да... Это была Верочка из «Месяца в де­ревне» Тургенева».

Верно ли это?

Попытайтесь вызвать в ‘своей памяти
образы героев и героинь романов, рас­сказов, поэм и пьес, которые вам приве­лось прочесть и увидеть за последние го­ды. Верно ли, что будущий читатель, не­релистав страницы наших книг и журна­лов, не найдет в них ничего, что могло бы
создать у него представление о жизни,
какой жила в эти годы страна, о людях,
которые привели’ нас к победе, об их
стремлениях,. интересах, чувствах, отно­шениях между собой, об их манере рабо­тать, любить, враждовать, о том) что по
их представлениям было злом и добром,
нравдой и ложью, трусостью и мужест­BOM?

Нет, разумеется, это неверно. Поиски
героя нашего времени в нашей литерату­ре и драматургии далеко не так безуспеш­ны, как это кажется Гурвичу. И если не
ставить перед нашими писателями столь
категорических требований, если не воп­рошать их, грозно указуя на них перстом,
воплотили ли они в своих ‘драмах образ
Зои Космодемьянской, или почему не соз­дали в своих книгах образ «великого
нового человека», а внимательно pa30-
браться в том, что они сделали и делают,
картина окажется далеко не столь безот­радной. Ведь в реальной действительно­сти черты новизны, дух. времени, контуры
будущего не предстают перед нами, так
сказать,  вздымаясь. над обыденностью.
Значит, этого не может быть и не должно
быть в литературе.

--Как часто всем нам приходится наблю­дать в окружающих нас людях черты бла­городства, ума, героизма, черты подлин­ной новизны, ‘в ‘сочетании с совершенно
обыденными ‘мыслями, чувствами и стрем­ли и чувства мешают нам разглядеть ив
людях,и в книгах, и в пвесах то новое,
что в них действительно есть.

Не случилось ли этого и с Гурвичем?”

‘торый его привело созерцание тургенев­ской героини, попытался собрать воедино
а свои впечатления от увиденного в ки­: но и театре и от прочитанного за’ послед­ние годы, он должен был бы признать, что.

дух врёмени, о котором он говорит, воп­лотился не только в книгах Фадеева и
  Островского, Этот дух времени, выра­: жающийся, как

on стремлении наших ` современников к

 

совершенствованию, в высокой требова­тельности, с какой они относятся друг к
другу, в умении сочетать свои личные ин­тересы с интересами общества, в умении
воевать, как никто не воевал до сих пор,
в умении работать, как никто до сих пор
не работал, этот дух времени, несомнен­но, присутствует в наших книгах и пьесах.

И не будь в рассуждениях Г урвича той
пристрастной запальчивости, с какой он
отнесся к пьесе Малюгина, он, может
быть, даже в этой, действительно не слиш­ком удачной, но не лишенной некоторых
достоинств пьесе нашел бы знамения

 

Отношение в герою

1

Среди московских писателей, принявших  
Участие в конференции прозаиков, прие­хавигих из областей, раздавались голоса:

— Нас бы так обсуждали!

Это были не совсем шутливые возгласы.
В самом деле: 8—12 москвичей и не-моск­вичей в присутствии всех приехавших.
строго, но дружелюбно, детально, но не
мелочно разбирали заранее прочитанные
произведения. Москвичи (особенно авторы.
болыших вещей) зачастую не имеют таких

‹ обсуждений. Но’это попутное замечание.

На конференции было затронуто много.
творческих вопросов. Я коснусь только
одного: отношения писателя к герою. И,
понятно, только тех произведений, в обсу­ждении которых я принимал участие. Не­которые из них не будут названы, так как
авторы собираются продолжать работу. над
ними.

полновесному изображению нашего - сов­ремзнника — то-есть речь идет об одной из
важнейших и привлекательных проблем со­ветского искусства, Но к чему может при­вести такое мнение, где по рубрикам рас­писана жизнь героя: это он смеет, а это
не смеет?

Не следует сравнивать таланты, но мож­но сравнить методы. Андрей Болконский
не только патриот, не только умный, чест­ный, мужественный, талантливый и изящ­ный человек, но он ведь еще и тщеславен,
самоуверен, резок в суждениях, порой
эгоистичен, холоден к жене ит. д. Однако
И Толстой и несколько поколений читате­лей любят его и будут любить. Недалеко
ходить: образы. многих героев «Людей с
чистой совестью» п. Вершигоры написаны
этим же нестесненным методом.

Почему же мы иногда растим своих ге­роев в теплицах, где и ветер не обдует,
и дождь не прибьет, и суховей не согнет.

 

В рукописи одного романа я прочел та­кие строки; «Павел сидел за столом и ло­ропливо завтракал. Графин с водкой и
большой граненый бокал стояли перед ним,
Красное лицо Павла лоснилось, но казалось
озабоченным».

Фразы — как фразы. Но они жого-то сму­Taw. Может быть, ‘областного’ Федактора,
может быть, самого автора, а может быть,
автора после того, как смутился редактор.
И можно догадаться почему: герой-то ведь
положительный! И вот стыдливый каран­даш, карандаш-опекун и грехоборец. начи­нает зачеркивать и надписывать. Теперь
эти строки выглядят так:
«Павел сидел за столом и торопливо

завтракал. Графин с`запеканкой и граненый
бокал стояли перед ним. Красное лицо
Павла казалось озабоченным».

Как видим, хмельные градусы в графине
уменьшились и уменьшился бокал. Ну, и
как следствие всего этого — уменьшились
следы общения человека с напитком: лнцо
уже не лоснилобь.

Мы привели «работу» только над тремя
(пернее, над двумя) фразами в большом
романе Но как о многом говорит она. Ведь
злесь. в своеобразной форме сказалось
мненне, представление автора о положи­тельном герое. А это мненне, как извест­но, должно вести художника к правдивому,

 

Правда, вместо солнечного тепла = керо­синовые лампы, но зато ровная температу­ра...
Мие известен сейчас, в сорок шестом

 
  
 
 
 
 
 
  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  
   
  
   

   
   
    
 
 
 
 
 
   
 
  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
   
 
  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
    
  
  
  

мне кажется, в ненасыт--

 

году, милый, деликатный, образованный че­ловек, который не имел детства: не играл,
не бегал, не купался, не лазил по заборам,
не капризничал. Нет, он был идеальным,
благонравным мальчиком, совершенно ан­гельского послушания родителям и стар­шим, И вот он ходит по Москве 1946 го­да. Он уже пожилой, у него тихий. разме­ренный шаг. Он не ест сладкого, чтобы не
испортить зубы; он не ходит в театр, что­бы поздно не лечь спать; он не гневается,
чтобы не быть несправедливым. Легко до­гадаться, что в терлую погоду он носит
шарф и галоши. И еще легче, что он —
один из вариантов учителя Беликова, за
вычетом фискальства и мрачности.

Но не повезло ли этому человеку? Мо­жет быть, он существует как уникальное,
в наше время неправдоподобное, но все же
реальное, живое подтверждение образа
тех благонравных героев, которых изобра­жают нёкоторые наши литераторы,

2

Опека над благонравием героя привела
и другого автора — Н. Устиновича — к не­которым несообразностям. В его талантли­дает свое сердце не удачливому, увешан­ному орденами и не обремененному сом­нениями молодцу, а скромному юноше,
мечтающему быть учителем, что, кстати,
роднит героиню «старых друзей» с тур­геневской Верочкой.

м

Но пьеса Малюгина — не слишком под­ходящий об’ект для разговора об успехах
нашей литературы, ‘

Неизмеримо больше возможностей дает
для этого повесть Веры Пановой «Спут­ники», напечатанная в первых книжках
«Знамени» за этот год.

В этой повести нет героя или героини,
за судьбой которых с замиранием сердца
мог бы следить читатель, нет интриги, ко­торая бы заставляла его торопливо про­бегать глазами страницы, .с нетерпеннем
ожидая развязки, она не написана тем
изысканным, отточенным языком, который
мог бы примирить читателя с отсутст:
вием сюжета и любимых героев, и вместе
с тем эту повесть читаешь от первой до
последней страницы с ощущением жгуче­го интереса ко всему, что рассказано в
ней.

В повести не менее пятнаднати персо­нажей, ни один из которых не может быть
назван главным, обо всех о них рассказа­но торопливо и лаконично, они сменяют
друг друга перед глазами читателя, мало
связанные между собой, и но временам ис­чезают из повести, не оставляя после се­‘бя никакого следа, и вместе с тем каждый
из них отчетливо виден, понятен и инте­ресен читателю и, расставаясь с ними, он
мозкет уверенно предсказать их судьбу.

И еще одно — судьбы героев этой по­вести в подавляющем большинстве ‹‘пе­гораздо более оптимистична, чем, скажем,
пьеса Малюгина, в которой жизнерадост­ные шутники без труда и горя шествуют
по жизни, дарованной им автором, чтобы
повеселить публику в течение вечера, а
потом бесследно исчезнуть из памяти, ни
на минуту не заразив зрителей своим оп­THMH3MOM,

В чем здесь дело? В чем секрет. этой
увлекательности, этой ‘отчетливости ри­сунка, казалось бы, беглого и скупого,
этой бодрости, которой веет от рассказа
о печальных судьбах людей, вдали - OT
близких, в тяжелом труде и опасностях
проживших годы войны?  

Секрет в том, что все, описанное в по­вести, — чистая правда, в том, что автор
бесконечно заинтересован тем, о чем пи­шет, и с горячим и жадным вниманием
вглядывается в каждую подробность жиз­HH своих героев, в том, наконец, что по­весть вся проникнута духом нашего вре­мени.

.- Панова не выбирала и не конструирова­ла своих героев с намерением показать
передовых, образцовых, лучших людей. В
ее повести нет ни одного персонажа, мо­гущего претендовать на то, чтобы стать
«кузнецом всечеловеческого счастья», ‘о
каком, по выражению Гурвича, «мечтала
великая русская литература». Но обыкно­венные люди, о которых она рассказы­Белова, великолепно работавшего в тече­ние всей войны начальником санитарного
поезда и не понимающего, за что ему да­ли орден, до худенькой, смешной девочки
Васьки, бежавшей от немцев и ставшей в
дружном поездном коллективе нужным и
своим человеком, — все эти люди созда­ют в представлении читателя такой рази­тельно верный, живой образ советского
человека.

Ведь и сам Тургенев, которого Гурвич
ставит в пример нашим писателям, рядом
с образами своих идеальных женщин
создал целую. галлерею портретов про­стых, грешных; смертных^людей, нисколь­ко не менее дорогих нам, чем Лиза Ка­литина или Верочка. .

По мнению Гурвича, пленительная сущ­ность тургеневских девушек состоит в их
готовности пойти на’ подвиг, в крылвях,
растущих у них за ‘плечами, в умении при­носить себя в жертву. Но. как далек этот
идеальный, возвышенный образ от пред­ставления самого Тургенева о передовом
человеке своей эпохи. Вот что он сам
пишет об этом в.своих воспоминаниях о
Белинском:

«Он должен стоять выше их (своих
современников—Г. М.), да, но и бдизко к
ним; он должен участвовать не в одних их
качествах и свойствах, но и в недостатках
их: он тем самым глубже и больнее чув­ствует эти недостатки»,

Спору нет,  Тургенев: любил в своих
героинях те свойства, о которых упоми­нает Гурвич, но, право же, истинную бли:

зость между. тургеневскими персонажами»

и нашими современниками следует искать
не в идеальных образах - тургеневских
женщин, в лучшем случае созданных для
того, чтобы быть подругами героев, ав
самих героях ‘и в первую очередь, разу­меется, в образе Евгения Базарова, дей-.

ствительно живого еще и сегодня.
a“

Любопытно, что «проблема интеллигент­ности», послужившая поводом к спору
между Гурвичем и Юзовским, нашла свое
отражение в

 

вом сборнике «Аромат земли» — всё про­сто, естественно и местами поэтично. В
повести же «Золотая падь», где на первом

месте не природа, а человек, человек кое-`

где лишается этого первого места. Лишает­ся из-за благонравия.

Три золотоискателя не могут да и не пы­таются справиться с каким-то одним неве­домым им злодеем, который угоняет у них
лодку, ворует продукты и т; д. Но злодей. в
сущности, больших, непоправимых гадо­стей им не творит. И. ларчик в конце пове­сти открылся просто: все герои положи
тельные. А злодей по недоразумению взял
на себя эту мрачную роль.

Искусственное благонравие — сестра ис­кусственной благонамеренности.

Вот произведение другого участника
конференции. Замысел богатый: показать
жизнь и работу советской женщины во
время войны. Если у первого автора вод­ка заменена запеканкой, то здесь убрали и
запеканку, а на освободившееся место
легло полное и подробное расписание дел
и поступков, которые вообще совершали
наши женщины в дни войны. И героиня,
словно заглядывая в свою энциклопедиче­скую запись, старательно и благонамерен­но принимается за их выполнение: она
сдает теплые вещи, дежурит в пожарной
охране, тушит бомбы, спасает из пожара
ребенка, работает на земляных укрепле­ниях, берет сироту на воспитание, разво­дит огород и т. д. Автор словно боится,
что героиню могут упрекнуть в. бездея­тельности или в неполном выполнении
гражданского долга. Слов нет — поступки
характеризуют человека, но’ Болконский,
храбро несущий знамя еще в пяти сраже­ниях И участвующий еще в пяти государ­ственных комиссиях, не прибавив ‘любви
читателя к себе, заставил бы насторожить­ся: не переложено ли тут сахара?

В рассказе Сергея Балбекова «Буран»
(альманах. «Волга») путевая обходчица
поставила у своего огорода красивый проч­ный плетень. Это ей стоило больших тру­дов. Но на одном участке железнодорож­ного полотна нет заградительных щитов.
И когда случается буран, женщина подру­бает свой плетень и переносит его на тот,
не защищенный участок.

Хитрое дело — ‚искусство! В более уме­лых руках эта ситуация. выглядела бы под­вигом, благородным движением души.
Здесь же — только предвзятая благонаме­ренность. А почему? Во-первых, потому,
что читатель уже ждет переноса плетня.

чальны, а вся она в. целом оптимистична, .

 
  
 
 
  
 
 
    
  
 
 
 
 
 
 
  
  
 
  
 
 
 
  
  
   
 
 
 
 
  
  
  
 
 
   
 
  
  
   
   
 
 
 
 
 
 
 
    
 
   

вает в своей повести, от пожилого врача  

днивов и друзей.

отвлеченных полемических рассуждениях,
а в человеческих образах и человеческих
взаимоотношениях. И, надо сказать, это
отлично помогает установить несомнен­ную правоту Гурвича.

Вот две чрезвычайно красноречивые в
этом отношении характеристики:

«Супругов  коллекционировал книги,
скульптуру, красивую посуду и изделия
палешан. У него в кабинете стоял шкаф­чик с китайским фарфором и венециан­ским стеклом. Не то, чтобы он очень по­нимал в китайском фарфоре, в изделиях
палешан, или в стихах Верхарна, ‚а про­сто ему нравились изящные вещи, и он
украшал ими свою квартиру. Он аккурат­но ходил на все заседания, на которые
ero приглашали, и на новые спектакли, и
к знакомым в гости, он слушал радио, чи­Tad газету, выписывал специальные изда­ния, но больше всего он любил сидеть до­ма в одиночестве, покуривать и рассмат­ривать свои коллекции... Специальность
у Супругова была тихая: ухо, горло, нос».

Во второй характеристике речь идет о
помощнике начальника санитарного поез­да по политической части.

«Когда Данилова спрашивали, какое
него образование, он`отвечал: низшее.

Это была правда: он_был из крестьян­ской семьи, до восемнадцати лет безвыезд­но жил в деревне и окончил начальную
школу, где учение состояло из правописа­ния, арифметики и закона божия. Всем
предметам учила одна и та же учительни­Ца — «наставница», как ее называли в
деревне.

И это была неправда, потому что, начи­ная с революции, он почти непрерывно
учился. Его учили комсомол, партия, Крас­ная Армия. Учили в специальных школах,
на курсах, в кружках...

Как будто он всегда был завален рабо­той, как будто и времени не оставалось
учиться, а между тем всегда он чему-то
учился и в сущности много знал».

А теперь прочтите отрывок из дневника
доктора Белова, где он рассказывает о сво­их помощниках, О способе, каким Белов
вел свой дневник, автор сообщает следу­ющее; «Если доктору случалось писать о
ком-нибуль из знакомых плохое, он не на­зывал настоящих имен, заменяя их ус­ловными буквами. Он боялся, чтобы эти
люди не были опорочены после его смер­ти, когда его записки будут обнаружены
и опубликованы».

Вот что пишет доктор Белов о Супруго­ве, не называя, по своему обыкновению,
его настоящего имени:

«Странный человек ММ. Я понимаю
И. Е. Данилова, понимаю нашу симпатич­ную, хотя суровую хирургическую сестру.
Понимаю эту девицу в берете, которая за­ботится обо мне и больше всего доволь­ва, когда я похвалю фасон, которым сло­жена салфетка, понимаю пьяницу 7, пони­у

‚ маю каждого человека в поезде, но вот

ММ я никак не могу понять. А ведь он са­мый близкий мне здесь человек, во всяком
случае должен быть самым близким. Вель
мы люди одной поофессии, мы могли бы
беседовать часами, но мне почему-то со­всем не хочется беседовать с. ним».

Доктор Белов совершенно прав.

Это очень печально, HO среди интелли­гентных людей, так же, как и среди неин­теллигентных, есть такие; с которыми со­всем не хочется беседовать. М напрасно
представляется Юзовскому, что культура,
войдя в человека, или, как он выражается,
«отпечатываясь, так сказать, в самом его
мизиице», став. его. «шестым чувством,
столь же естественным, как и все осталь­ные», неизменно будет вызывать улыбку
восхищенного умиления у всех, кто войдет
в соприкосновение с таким обладателем

шести чувств. Бог с ним, ‘с этим шестым

 
 
  

чувством и даже © мизирцем. если облада­тель этих диковинок глуп или эгоистичен!

Пановой и в голову не приходило раз­делять своих героев на интеллигентных и
неинтеллигентных в том понимании, какое
вкладывает в эти ‘понятия Юзовский А
между тем, если говорить всерьез об атмо­сфере, царящей в ее повести, то высокая
гуманность, человечность и такт, с какими
ее герои относятся к раненым, рвение и
творческая заинтересованноствь, какие они
проявляют ‘в своей работе, тонкость и
сложность их чувств и мыслей, уровень их
сознания куда, более примечательны, чем
намеки, недомолвки и шутки, так восхитив­шие нашего ‘поборника «интеллигентно­сти» в’ пьесе Малюгина.

Нет, разумеется, нашим писателям, ищу­щим в толпе, окружающей нас, черты
строителя новой жизни, черты положитель­ного героя, какого еще не знала литерату­ра, не следует ограничивать свои поиски
пределами школьных выпускных вечеров
или даже университетских аудиторий.

Мы радуемся тому, что миллионы моло­дых людей в нашей стране уже окончили
или кончают среднюю школу, но в наших
поисках собеседников и друзей, в поисках
людей, на которых нам бы хотелось быть
похожими, в поисках героев нашего вре­мени не будем требовать непременного
представления диплома об окончании шко­лы.

 

ОТ РЕДАКЦИИ: Продолжаем обсуждение во­повести Пановой. Только просов современной драматургин. (См. статьи,
здесь она предстает перед читателем ие в! напечатанные в

И И лы

№№ 10, 14 и 15 «Лит. газетьь).

з

А, во-вторых, потому, что автор «нажима­ет» на воинские эшелоны, которые тут
должны пройти, на мужа, находящегося на
фронте, и т. д., то-есть касается тех струн,
которые обычно звучат в схематических
рассказах на подобные темы, хотя сам рас­сказ «Буран» не производит такого впе­чатления.

Анна Герман, писательница со своеобраз­ным талантом и стилем, написала рассказ
«Огни в Киреевском». Тут интересный ли­рический замысел, хорошие и тонкие на­блюдения, и, несмотря на некоторую рых­лость композиции, рассказ производит
приятное впечатление. Но в последней
сцене автору изменил такт. На смену ему
— быстро, не постучавшись, — входит в
дверь готовая на всё благонамеренность.

Колхозницу Настю выбрали в председа­тели колхоза. Но она отказывается. Собы­тия, развернувшиеся после этого, заставят
ее изменить решение. Однако мы, чита­тели (и это хорошо!), об этом еще не до­гадываемся. Не догадываемся до тех пор,
пока школьная учительница, воспитавшая
в свое время Настю, не начинает (после ее
отказа от должности председателя) бурно
и неожиданно сомневаться в своих трид­цатилетних воспитательных способностях.
Мы, увы, уже догадываемся, к чему взы­вает этот страстный монолог сомнения:
благонамеренность уже ведет сюда Настю,
ведет, как девочку, со своим «я согласна».

 

 

Она и привела ее. А ведь будущая пред­седательница колхоза могла притти и са­ма. А. Герман поторопилась успокоить на­игранное волнение учительницы.

3

Как только герой уходит от авторской
опеки, он начинает жить правдивой, ес­тественной жизнью, У В. Баныкина в двух
рассказах и в повести «Семья Фомичевых»
встречается один и тот же мотив: потеря
близкого человека. Автор, проявив такт,
дал этому чувству утраты свободное зву­чание. И хотя в обрисовке отдельных лин
есть недостаточная выразительность, все
же общая жизнь героев правдива, непо­средственна. А это помогает автору решить
трудную задачу: примирение с утратами.

Fa Шолохов-Синявский, иногда грешив­ший авторской опекой, в повести воен­ных лет «Жизнь» убедительно изобразил
чувство офицера к одинокой женщине,
неожиданно возникшее в -будние фронто­вые дни.

Первая часть романа С. Бабаевскоге 0

Будапешт. У здания парламента.

 

 

Л. СЕЙФУЛЛИНА

 

Нина Попова, писатель, пришедший в
советскую литературу с Урала, из Сверд­ловска, пишет в своем еще неизданном
произведении «Литая башня»:

«Пусть в годы строительства ты «пропа­дал» в своем цехе, с трудом выкраивая
время ‘для вечерней школы. Пусть ворчал,
что «Зээрка кормит баклажанным сило­сом» и что приходится «топать» из старо­го города на работу, «ломать кости» на
субботниках. Об этом не вспомнишь на
праздничной площади, где из конца в конец
раскатывается «ура», наперебой гремят ор­кестры и песни. Душа пьянеет. Тебе ка­жется, что ты всегда сознавал величие и
размах строительства. М если с трибуны,
в мгновенной тишине, мужественный го­лос поздравит тебя с победой молния
пробежит у тебя по спине, ты закричишь,
не помня себя... потом увидишь вокруг мо­лодые горячие лица, и хлынет тебе в серд­це братское чувство к этим людям, с кото­рыми ты построил свой завод».

Без этого ощущения, без «братского
чувства» к людям, создавшим мощную ин­дустрию СССР, не может наш современный
писатель осознать ни исторического значе­ния тридцатых и сороковых годов совет­ского бытия, ни морального облика героев
нашего времени. Так называемая «произ­водственная тема» является ключом к по­ниманию основного стимула нашей жизни:
морально-доблестного творческого труда.
Это та алгебра, которой советскому писа­телю необходимо проверять гармонию
своего художественного творчества. Без
этого сродства с производственным напря­жением всей страны захирело бы все со­ветское искусство. Не могло стать это
сродство искусства с рационализацией зем­леделия или ростом производительности
фабрично-заводского труда естественным
и непроизвольным нигде, кроме СССР. Ау
нас оно возникло естественно потому, что
и в колхозный, ив фабрично-заводской
труд вошло новое начало: сотворчество
всего коллектива работников.

Большой теме сотворчества науки. тех­ники и рядовых работников в успехах про­изводства танков на Урале во время войны
ий посвящена повесть Нины Поповой «Ли­тая башня». я :

Я считаю большим достоинством женшин
— Писателей Советского Союза стремление
мужественно ставить в свозм творче­стве большие и трудные задачи. Они не
удовлетворяются поверхностным показом
жизни HAH одними интимными, специфи­чески женскими, радостями и бедами, как
большинство писательниц в дореволюнион­ной России. У них нет робости перед пере.
смотром многих человеческих отношений
в свете нашей правды, нашей советской мо­рали. И Нина Попова умеет видеть тлубоко
и широко. Оттого в ее повести «Литая
башня»—люди живые, с ошибками, стра­стями, с неизбежным личным эгоизмом в
любовных и семейных своих столкновени­ях, живые, как и в прежних произведениях
этого автора.

Но важнее в повести другое авторское
достижение. Нина Попова сумела показать
с художественной убедительностью то мо­ральное начало, которое формировалось в
душе советского человека во время ста­линских производственных пятилеток. Это
не только «чувство локтя», чувство ответ­ственности каждого за всех. Это—осозна­ние своего труда, как «дела чести, дела до­блести и геройства». Бесплодна жизнь че­ловека, прожитая без выявления свого «я»
в труде, в созидании общей ценности для
своего коллектива, для своего народа, для
своей страны, без полного, безотказного
выявления всех своих способностей в об­ласти своего труда.

В этом более важном, чем в личной жиз­ни, выявлении своего «я» естественно от­мирает даже самая больная личная боль,
и личная беда не сводит на-нет человека,
как бы ни была она лиха. Артемий, герой
повести «Литая башня», инженер, вернув­шийся с фронта, должен работать над тех.
нологией производства литой башни танка
и вместе с Даурцевым добиваться успеха.

 

казачках в дни войны предлагает читате­лю ряд правдивых женских портретов.
Роман еще не закончен и, несмотря на
большое пространство первой части, он на­ходится почти в экспозиционной стадии —
конфликты только намечены, но герои, не
боясь простуды, дышат не тепличным, а
чистым воздухом жизни. Можно спорить,
какой характер удался автору более, а ка­кой менее, но это живые души.

На том же пути стоит Геннадий Фелдо­ров. Его сборник рассказов «По дорогам
войны», обсужденный на конференции, по­радовал многих. Лучшие, на мой взгляд,
рассказы в сборнике это——ЛНа рассвете» и

 

«Старик». Но в плане разбираемого вопро­са — отношение к герою — интересен
рассказ «По вражьему следу». Вот где
сказалась бы опека над благонравием ге­pos, если бы он попал в несмелые, а мо­жет быть, в неискусные руки. Положи­тельный герой, а жуликоват, хитер, ловок!
Правда, эти его свойства направхены не на
личное, а на общественное ‘благополучие
(восстановление разрушенного немцами),
но ведь иной автор и этого чурается.

Большой роман Василия Смирнова «От­крытие мира» был подлинным праздником
на конференции. На двухстах страницах
первой части романа описываются, в сущ­ности, только три дня из жизни мальчика
в дореволюционной деревне. Но такое бо­гатство событий, выразительных характе­ров, прекрасных деталей, что даже иску­шенные читатели, помня, что надо что-то
записать для выступления на конференции,
читали, не отрываясь. :

По теме данной статьи мне хотелось бы
только отметить настоящее отношение ху­дожника к герою: да, конечно, В. Смирнов,
как и любой писатель, имеет на каждого
героя чертеж. Но он — как в хороших ру­ках это и бывает — невидим, неощутим.
Перед нами вольная, непосредственная,
свободная от мнительной опеки автора
жизнь героев. Пусть дождь, ветер, солн­це, — все тут выстоит, выдержит, да еще
расцветет...

Ранее мы приводили разные, в том числе
и случайные явления авторского надзора
над героем. Не будет ли правильно ска­зать: чем худосочнее, схематичнее образ,
тем он больше требует авторского вмеша­тельства. Как в теплицах: рядом с хилым
растением втыкают палочку, чтобы оно за
нее держалось. И, наоборот: чем жизне­устойчивее, полнокровнее образ, тем мень­ше за ним надо приглядывать,

ю®оо

АН РОСТ

 
 
   
  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
   
   
 
 
 
 
   
  
 
 
 
 
 
  
  

 

!

Рис. К. ДОРОХОВА.

 

Жена Артемия Надежда признается ему,
что, получив извещение о гибели Артемия
на фронте, она сблизилась с другим чело­веком. Артемий не может простить жену.
Весь мир стал мрачным для него, и на за­воде не сразу он встал с достоинством на
свое рабочее место. Это было Артемию
трудно сделать сразу также и потому, что
ему пришлось пережить еще одно испыта­ние. Мать Артемия, стремясь примирить
его с Надеждой, которую она полюбила,
как родную дочь, рассказывает сыну ©
собственной измене мужу и о том, как
муж ей эту измену простил, ни разу

впоследствии ни словом, ‘ни взглядом о
ней не напоминая. Таким образом, Арте­мий, уральский человек с крепкими семзй­ными устоями, узнает, что человек, кото­рого он любил крепкой сыновней лю­бовью, — не отец ‘ему. Любя и уважая
своего названного отца, Артемий не может
сохранить прежнего отношения к матери.
В довершение всего, тем «другим», о ко­тором говорила Надежда, оказался Jlayp­цев, больше чем друг — дорогой соратник.
При всех этих испытаниях Артемий не кон­чил жизнь самоубийством, не спился, не.дал
жизни выбить себя из круга. Он ушел в
работу, в творчество, не отказался от сот­рудничества с Даурцевым, преодолел свою
понятную непризнь к нему, переключив ее
в чувство общей товарищеской ответствен:
ности перед большой производственной
задачей. И как это ни трудно для автора,
именно этот момент трудового уважитель­ного сотрудничества со своим соперником
в любви к женшине Нине Поповой удалось
изобразить художественно убедительно. В
повести изображено многое, что характе­ризовало героический советский тыл в дни
Отечественной войны: урэльский завод,
производящий танки, соревнование бригад,
общественные и личные испытания людей,
работающих на заводе, изживаемые ими с
достоинством, с упорным сопротивлением
злу и скорби человеческой жизни.

«Литая башня» на многих своих страни­цах. — еще сырое произведение. Слишком
тщательны, оттого длинны и художествен­но бледны ` описания производственных
процессов на заводе. Легко вынимаются из
целого сами по себе прекрасно написан­ные образы инженера Натальи Сенюриной
и ее свекрови, со всей повестью «Литая ба­шня» не слиты они органически, Язык по­вести не совсем чист, в нем встречаются
газетные штамны, изредка даже вульгариз­-мы. Погрешности языка. особенно приз
метны у Нины Поповой, потому что в 05-
HOBHOM русле своего творчества автор вла.
деет прекрасным, образным живым языком
и в диалогах и в авторских сообщенилдх.
Тем не менее Нина Попова подняла боль­шую, актуальную тему.

Не менее актуальное произг-одение (в ста­дии окончательной отделки) у другого ав­тора с Урала, у Ольги Марковой. Нина По­пова и Ольга Маркова совершенно различ=
ны между собой и`по манере письма, и о
авторскому подходу к изображению людей
и событий, и по творческому темпераменту.
Речь первой обстоятельна, в большинстве
страниц словесно обоснована, характери­стика героев всегда более или менее точна.
У Марковой часто мелькают силуэты лю­дей, недорисованные образы. Облекает их
в плоть и кровь нередко одна убедитель­ность положений, жизиенная ситуация, го­ворящая сама за себя. Речь у нее неровная,
на некоторых страницах литературно бес­помощная, но всегда внутренне страстная.
Это внутреннее горенье порой творит по­ложительно чудеса. При самом неудачном
словесном изложении вдруг перестаешь за
мечать, что это плохо написано, остается
одно ощущение: это—правда, это—инте­ресно, это в той или иной степени обога­щает мое познание советской действитель­ности, советского поколения людей. Линь
  мгновение спустя, отрешивигись от наваж­дения авторской страстной хватки людей и
событий, видишь: у автора есть: что ска­зать, а сказать-то с художественной убеди­тельностью он и не сумел.

Тематика всех произвелений Ольги Map.
ковой чрезвычайно актуальна. Она, как и
Нина Попова, —не новичок в литературе. Но
© других произведениях обоих авторов я
не могу говорить в этой статье. У каждой
я беру по одному, связанному с производ­ственной тематикой. Повесть Ольги Map­ковой «Разрешите войти?» посвящена pe-+
месленным училищам, подготовке mpou3<
водственных кадров во время Отечественч
ной войны. Это наиболее отделанное и за­вершенное произведение Марковой. :

Главный герой повести «Разрешите ‘вой­ти?»—Иванко Махнёв, сначала подросток,
ученик ремесленного училища, в конце
фронтовик, явившийся с войны на родной
завод. В ремесленное училище Иванко при­шел из деревни, от жизни, близкой к при­роде, от земледельческого, розного с за­водским, труда. И в первое время все каза­лось ему чуждым на заводе. Даже деревья,
посаженные в .ряд на заводском дворе,
неприятны Махнёву. Ему кажется, что и
ОНИ «в строй поставлены», подвластны диз
сциплине фабричного труда. Эту дисципли­ну, необходимую на производстве, Иванко
ненавидит всем своим неорганизованным
существом. Из-за его неподчинения сры­вается труд всей группы ремесленников.
Махнёву противно, что, входя в кабинет
директора, он обязан спросить: «Разрешите
войти?». Иванко убегает с завода, но воз-=
вращается, потому, что и его дикой душе
за время пребывания в рёмесленном Учи.
лище стала дорога организованная сила
коллектива, Впоследствии, возвратившись
с фронта, он уже с особой душевной взвол­нованностью произносит в прошлом ему
ненавистные слова «разрешите войти». Те­перь они для него согреты теплом и све­том понимания.

Производство, быт учёников ремеслен­ного училища, их рост, болезни этого ро­ста, дружба, юная любовь, рационализа­торство в заводском труде—вся жизнь сме­ны, грядущей на производство, — состав­ляет содержание повести Марковой. На­ряду с картиной производственного за­BOACKOTO труда, хорошо автором на­рисованной, живет и дышит природа. Не­обычайно тонко и в то же врёмя очень зри­мо изображает Маркова уральский пейзаж.
Так же, как и «Литая башня» Н. Поповой,
повесть О. Марковой «Разрешите войти?»
будет ценным вкладом в советскую худо­жественную литературу о людях, вырос.
ших в сталинские пятилетки, выросших
вместе с производственным под’емом в
стране,

SENSE tite ннанвниииань
Литературная газета -

- № 17

Е ПЕ ЕЕ ЕВ