Геннадий ФИШ ДВЕ В нашей стране дарвинизм етал великой творческой силой. Русская наука не только восприняла эволюпионную ‘теорию Дарвина о происхождении видов. Тимирязев был не только ее неустанным пропагандистом, но творчески дополнил и углубил ее. Мичурин открыл ряд законов создания новых растительных форм, сделал. дарвиизм действенным орудием жизни; и, наконец, работа академика Лысенко, его открытия, его теория стадийного развития, давшая возможность управлять развитием растений, необычайно плодотворно сочетающая теорию с практикой, является дальнейшим творческим движением и подтверждением учения Дарвина, учения, обогашенного методом диалектического материализма и опытом миллионов. Вот почему далеко не случайно и вполне свозвременно появление у нас художественных гроизведений о Дарвине — и таких пьес, как «Даунский отшельник» Л. Рахманова, и таких, как изданная Детгизом повесть Лидии Тыняновой «Друзья-соперники>. Книга Л. Тыняновой утверждает выхокий этический смысл жизни, отданной науке, Дарвин свыше 20 лет разрабатывал свою теорию, накапливал все новые и новые факты, систематизируя их, готовя свой труд к печати и все время откладывая его опубликование, когда вдруг неожиданно для себя получил с далеких островов Малайского архипелага пакет от молодого ученого, путешественника Уоллеса. «Он развернул рукопись и с интересом принялся читать. Но но мере того, как он читал, краска отливала от его янна. Он читалине верил своим глазам... Этот мояолой, еще никому не известный натуралист в коротенькой статье излагал то, над чем онсам работал всю свою жизнь. Никогда до сих пор ему не приходилось видеть более поразительного совпадения. Если бы Уоллес знал содержание всего огромного труда Дарвина, то и тогда он не мог бы изложить его более ясно и кратко, чем это было сделано в присланной статье». И тут рядом с огромной темой о существе новой теории, которую так нелегко раскрыть в небольшой, полубеллетристической -книжке, предназначенной для молодого читателя, встает вторая тема — об этике, о поведении большого ученого, опережаемого в своем открытии другим. и эта вторая тема разрешена Л. Тыняновой так, что в читателе, который уже полюбил каждого из двух друзей-соперников и живо заинтересован в разрешении коллизии, воспитываются чувства справедливости И благородства. = Правда, здесь задача писателя облегчена, и решение ее подсказано самим Дарвином, благороднейним из ученых. Различие индивидуальностей героев, их биографий; манеры работать хорошо показано в книжке Л. Тыняновой. Для тото чтобы отленить ту или иную черту характера, она ‘не пренебрегает и биографическим ансклотом. Нужен был писательский такт для того, чтобы извлечь из многотомных и обширных исследований только то, что требуется для повествования и вместе с тем для уяснения теоретических положений. И этот такт автором соблюден, хотя нам кажется. что научную часть книги следовало. бы развить, дать еще дополнительные доказательства правоты эволюционной теории, дать еще факты, которые и сами по себе очень красочны и важны как для уяснения, так и для запоминания теории. В частности, если и не подвергать критике мальтузианские аналогии Дарви-. на, то, во всяком случае, не следовало бы приводить пример прогрессии размножения одуванчика, так как он сейчас опровергнут последними работами Лысенко “Maa одуванчиком — кок-сагызом. Эту часть книги хоропю было бы расширить в будущих изданиях. А книга, вероятно, будет переиздаваться; и мы от всей души пожелали бы автору расширить ее. (В этой будущей книге надо проследить, чтобы Уоллес не отправлялся в путешествие, давшее ему материал для ето теории, в январе 1884 года, если статья его, адресованная Дарвину, была прочитана на заседании ; т общества уже 1 июля 1858 года). Книга Вл. Немцова «Незримые пути», также изданная ОДетгизом, Ha первый взгляд, казалось бы, ничего общего He имеет с повестью «Друзья-соперники». Действие ее развивается в годы первых пятилеток и в дни Отечественной войны. Кто из нас не читал рассказов о герояхрадистах, работавших ¢ переносными станциями, корректировавших артиллерийскую стрельбу и иногда, чтобы лучне поразить неприятеля, наводивших ‘огонь «на себя»? Кто из нас не знает о том, как партизанские отряды, действовавшие В тылах неприятеля, получали приказы и посылали донесения по переносным радиостанциям! Действия авиации часто направлялись этими малыми радиостанциями © земли. И когда мы узнавали о таких делах, о боевых подвигах, получавших особое значение, благодаря работе маленькой радиостанции, внимание и ‘интерес наш были сосредоточены главным образом на этих отважных партизанах, героях-летчиках, самоотверженных корректировихиках. Никто из нас тогда не подумал об изобретателе, конструкторе переносной рации, 0 том, сколько самоотверженной работы, сколько усилий мысли, упорства, страсти было вложено, чтобы создать этот небольнюй аппарат. Во время боев за Петсамо мне довелось находиться в командирском танке, и я был поражен тем, как точно командир бригады руководил танковым сражением, направлял командиров батальонов и рот, исправлял ошибки, намечал цели, знал, что делает в каждую данную минуту каждый экипаж. И все это благодаря тому, что во всех танках были маленькие радиоустановки. Но, откровенно признаюсь, тогда я не подумал о сложном труде радиоконструктора. С тем болыним интересом прочитал я сейчас книжку Вл. Немцова «Незримые пути», в которой он рассказывает молодым читателям, как он сконструировал подобную радиостанцию. «Автор этой книги еще в ранней юности увлекался радиолюбительством. выдумывал разные маленькие приемники, пережил все этапы развития радиолюбительства, начиная с его первых детских шагов. Со временем радио сделалось его профессией, и он стал конструировать не любительские приемники, а малые войсковые радиостанции, о чем и рассказывает в этой книге», — сообщается в предисловии. Книга Немцова читается, как захватывающая приключенческая повесть. Оказывается, что н в Москве от привычных Красных ворот, Кировских ворот, по Трубной площади, по Петровке можно отправляться в путешествие, полное загадок, интереса, тайн н открытий. И путешествие это происходит в наши дни, когда герой сидит в автомобиле и проверяет аппарат, ультра-короткие волны. А первый разговор по радио с планером? Прыжок на параниоте с микрофоном в 1935 г.? Нет, не пересказать всей этой книжки чудес! Да и не стоит пересказывать — ее нужно прочитать. И если книжке недостает той плавности повествования, какая есть в повести Тыняновой, если местами рассказ слишком отрывочен и некоторые описания схематичны, то недостатки эти искупаются сознанием того, что все новые знания, весь богатейший материал, заключенный в книжке, мы получаем из первых рук, — от того, кто это пережил, передумал, испытал и, наконен, сконструировал прославленную в боях переносную радиостанцию. В этих, порой излишне скупых, строках ощущается великая страсть человека, поглощенного научным творчеством, открытием, созиданием нового и борьбой за него, борьбой, в которой зачастую приходится быть не менее самоотверженным, чем красноармейнцу на штурме. И эта книга, написанная бывалым человеком, и книга профессионала-литератора Л. Тыняновой учат мололых читателей тому, что процесс развития науки непрерывен, не окончен, продолжается, и каждый молодой читатель может стать его участником, В этом отличие названных произведений от произведений тех авторов, которые ограничиваются тем, что ‘в занимательной форме дают’читателю ряд юлезных сведений. В этом сходство рецензируемых книг с книгами Свешникова «Тайна стеклаз, Арманда «Как измерили землю», Нечаева «Рассказы об элементах». Взрослые могут искренно позавидовать читателю детгизовских изданий, потому что именно здесь удалось, по-нашему, создать если не жанр, то, во всяком случае, серию книг, которая не только сообщает читателю в увлекательной форме полезные сведения, но и помогает формированию мировоззрения и характера, такого характера, о каком говорил в своем замецательном нестареющем письме к молодежи И. Павлов. Литературный й имени СВЕРДЛОВСК. (От наш. корр.). В Свердловске открылся Уральский литературный музей имени Д. Н. Мамина-Сибиряка. Музей открыт в доме писателя на Пушкинской улице. В этом доме Мамин-Сибиряк жил почти десятилетие — до огГезда В Москву в” 1891 г. Здесь было наинсано большинство его «уральских» романов, повестей ий рассказов. В музее экспонируются главным образом историко-литературные материалы и документы, относящиеся Б. ДАЙРЕДЖИЕВ Ленин. говорил: «Сначала свергнуть гнет денег, власть капитала, частной собствен“ ности; потом длинный рост «добросовестности» на этой новой почве». Вдумайтесь в эту формулировку, в ее моралъно-этическую суть; отрицание буржуазной морали и этики единственная почва, на. которой возможны рост и формирование соцналистической добросовестности нового человека. Интеллигентность и интеллектуальность современного героя сами по себе еще ничего не решают. Похоже, что для той «интеллигентности» и «интеллектуальности», о которых хлопочут иные театры, драматурги и критики, вполне достаточно ординарной пиливизованности, которая оставляет неприкосновенным гнет денег и частной собственности: В своем споре с Юзовским Гурвич прав уже потому, чло. он рассматривает вонрос об интеллигентности с позиций социалистической культуры, а не ординарной цивилизации. Но мне кажется, что Гурвич становится в невыгодную и неправильную позицию тем, что он не заостряет общественный смысл понятия интеллигентности. Не ясно ли, что за этой «интеллигентностью» и тонкостью стоят прямые гражданственные вопросы? Социалистическая добросовестность — это прежде всего социалистический патриотизм, вне которого не существует ни новой морали и этики, ни благородства и бескорыстия, ни героизма. Нет попросту и самого советского человека. В последние годы образ врага, вредителя, коутившего ряд лет сюжетную пружину трафаретных и плохих пьес, к общему удовольствию исчез со сцены. Исчезновение врага—в известной степени явление закономерное: война силотила народ; HO значит ли это, что иастало время для элегий, как это, повидимому, представляет себе Юзовский? Это в послевоенном-то мире! В. Овечкин чудесно сформулировал устами своего героя Петренко, чего сейчас ждет советский человек. Не старые рубежи он хочет отвоевывать, а новые занимать. Эти новые рубежи обозначены новой пятилеткой, новыми, еще более демократическими отношениями между людьми, борьбой за дальнейший рост социалистической добросовестности во всем — в отношении ОТ РЕДАКЦИИ. Прололжаем обсуждение вопросов современной драматургии: (См. статьи, напечатанные в №№ 19, 14, 15, №, 18 и 21 «Лит газеты»). Мамина-Сибиряка на Урале к писательской деятельности Мамина-Сибиряка. В отдельной комнате сосредоточен материал, посвященный литературной жизни Урала, особенно в советский период (творчество Бажова, Бондина ` и других писателей). Музей ставит своей зздачей собирание, систематизацию и изучение документов по истории литературного развития на Урале. Предполагается издание Ученых записок Музея, а также широкая популаризаторская работа. к труду, к людям, к государству, к обшеству, к миру. Это действительно новое, Ho его-то именно почти и не видно в творчестве так называемого «нового поколения драматургов». Поднятые дискуссией вопросы я хочу вывести за рамки драматургии на широкий простор общелитературной проблематики. В плане поднятых обсуждением статьи т. Юзовского вопросов интересны три фигуры из недавно появившихся книг: Крутицкий из романа А. Калинина «Товарищи», Супругов из повести В. Пановой «Спутники» и Стахович из «Молодой гвардии» А. ФадееваАнатолий. Калинин в первом своем романе «На юге» отдал дань моде, охватившей на короткий срок часть наших литераторов. Он всячески пытался оживить в капитане Луговом «истинно русский», музейный манекен лейбгвардейского офицера, вообразив, что именно таким и должен быть новый советский военный интеллигент. Несмотря на все старания автора, вместо советского офицера у него получился безидейный, сухой, надменный эгоист. Ни радости его, ни его страдания, ни его благородство не тронули читателя. И вот в новом романе «Товарищи» молодой нисатель снял с души этот камень тяжкой моды. Луговой, потеряв свое яркое феодальное оперение, превратился в дармоеда и труса Крутицкого, откровенно мечтающего о «касте военных людей». Вот это другой разговор. Это — ближе к истине. А ведь жил Луговой совсем по рецепту Юзовского «намеками, взглядами, интонациями, невысказанными словами» за отсутствием прямых н честных мыслей и больитих идей. Может быть, в самом деле стоило пройти через Лугового, чтобы так детально разглядеть и возненавидеть Крутицкого. У него «трезвая голова», — говорит о нем умный и об’ективный человек, капитан Батурин. Он исполнителен и предприимчив, но какой холод в этой пустой душе, какая бездна самомнения, какой цинизм в отношении идейных воззрений окружающих его советских людей. И как неогемлемое следствие всего этого, какое мелкое, подлое хищничество. Какая бесцеремониость в обращении с государственными и общественными ценностями! «По \ холжности ему не полагалось ординарна. Но он взял себе для этой цели бойца из хозяйственного взвода». Обращался с ним хамски, надменно. «Он заставлял своего ординарца чистить ему сапоги, одежду. Oxнажды капитан Батурин сказал ему: ‚гения Воробьева, молодого писателя, тру‚ женика войны. Любителям пышных батальных снен и чрезвычайных подвигов книга Воробъева может показаться мало интересной, Но тот, кто захочет узнать быт войны, ее повседневность, лицо ee подлинного героя — рядового бойца, тот. с увлечением будет читать один рассказ за другим. Мужество и скромность — характерные черты этой книги. Прежде всего хочется сказать о выборе автором героев рассказов. Наводчик Петро Иванович Выборнов, боец Вишняков, боец Катаев, сержант Каширин, сержант Приходько, второй номер расчета Третьяков, Разведчик Листопад — все это рядовые бойцы, те «винтики», которые составляют сущность Коасной Армин. В рассказе «Голубая заплатка» не верИллюстрации А. Пахомова к стихам В. Маяковского «Кем быть?» (Детгиз). Фо в. шкловкийи ДОСТОИНСТВА ры Петр Первый заботился © русском театре. Уже был составлен репертуар. Сестра Петра — Наталья писала пьесы. Шут ЛаКоста, известный больше по своему прозвищу «самоедский король», переводил Мольера. Но Петр me был удовлетворен репертуаром. Г Бассевич записывает: «Вкус императора, всегда верный и здравый даже в искусствах, не совсем ему знакомых, побудил его обещать премию актерам, если они дадут трогательную пьесу, без этой любви, которую всюду навязывают, что надоело царю, и веселый фарс без шутовства. Конечно, представленные по этому случаю пьесы не удались, но для поощрения им все-таки выдана была награда». Театр был мало профессионален. Играли русские молодые люди, обучавшиеся медицине, и плохенькие немецкие актеры. Петр хотел выписать из-за границы трунпу актеров-славян и в 1720 году писал к Ягужинскому, бывшему тогда в Вене. «Постарайтесь нанять из Праги компанию комедиантов таких, которые умеют говорить по-слазянски или по-чешски». Актеров-славян Петр выписать не успел. И. Трагедию, основанную не только на’ одной любви, а главное фарс без глупостей выписать из-за границы было трудно. Они создались в России позднее — трудами Фонвизина, Гогояя — и не сразу были поняты. } О. Сенковский издевался над гоголевским <Ревизором» с течки зрения класси-. чёской комедии и предлагал свой план переделки. Статья Сенковского напечатана в «Библиотеке для чтения» (том ХУ1, СПБ, 1836, стр. 44). . ; Критика на «Ревизора» вставлена между’ анализом одной комедии Загоскина «Недовольные» и разбором одной ничтожной французской комедии. Статья большая и раздраженная. Вот совет Сенковского: «Оставаясь дней десять без дела в маленьком городишке, Хлестаков мог бы приволокнуться за какой-нибудь уездной барышней, приятельницею или неприятельницею дочери горадничего, и возбудить в ней нежное чувство, которое разлило бы интерес на всю пьесу. Поибавивши Е двум первым актам две или три сцены для этой любви, автор’ оживил бы остальную часть сочинения интригою, которая в чет-. вертом действии ‘могла бы еще запутаться комическому дарованию г. Гоголя много забавных черт соперничества двух провинциальных барвинень. Это отчасти исправило бы даже и пошлость анекдота. Мы передаем эту мысль благоуважению автора, который без сомнения захочет усовершенствовать свою первую пьесу, уже столько приносящую ему чести, и сделать из нее комедию не по одному заглавию». Пошляки, даже умные, яростно ненавидят новое и нытаются его задержать. ИЕ Наша литература нуждается в решении, связанном с Гоголем, а не с Сенковским. В этом нам поможет наука. В «ДЛекамероне» Боккачо («День шестой», девятая новелла) молодые люди на кладбище застали некоего Гвидо Кавальканти. Они начали шутить над молодым человеком, который избегал их общества. Он ответил: «Господа, вы можете говорить мне у себя дома все, что вам угодно». Упершись рукой в одну из гробниц, Гвидо легко перескочил через нее и ушел. Один из молодых людей растолковал слова Гвидо: «— Эти гробницы — жилище мертвых, так как в них кладут и покоятся мертвые, а он говорит, что это нанг дом, дабы поО советской интеллигентности — Откуда у вас эти замамики? . Крутицкий возразил ему, что в армии не может быть равенства. — Не может быть равенства чинов, — подтвердил капитан. — Но перед конституцией и мундир генерала и гимнастерка солдата равны. Вспоминая этот разговор, Крутицкий подумал, что капитану и тут, как и в споре о касте, мешает найти правильное понимание вопроса то, что он не кадровый, а из запаса. «Увидим», — подумал Крутицкий, улыбаясь». ep И вот это ничтожество, этот «баран», как его аттестует Клава, смеет усмехаться. Он убежден, что его время придет—увидим!» Так чем же он держится? Снисходительностью со стороны умных и честных советских людей к его глупости, наглости и самоуверенности? Нет! Снисходительностью к его «идеям». Юзовский скажет: какое имеет все это отношение к моим интеллигентным юношам? Нет, товарищ Юзовский, Крутицкий и сейчас вполне цивилизован для BIOTHE нивилизованного общества. А через несколько лет в своем идеально сшитом кителе он так преуспеет в искусстве «затаенных взглядов и невысказанных слов», что в любой компании «новых друзей» будет и завсегдатаем, и любимцем, и завидным женихом. Он и сейчас, пригласив Клаву к себе в блиндаж, держался джентльменом. Он даже не попытался ее обнять, не то что поцеловать, он знает, что всему свой срок. Шивилизованности у него отнять нельзя. Но тут на помощь Юзовскому приходят ходячие истины. Не следует быть сектантами. Крутицкий — не враг. Плохо ли, хорошо ли, — он сражался за родину. И оглянуться не уснеечть, как Крутицкий притворится «винтиком», маленьким человеком, которого обижать у нас в стране не принято. ° Задача критики сейчас, когда весь советский народ двинулся завоевывать новые рубежи, заключается в том, чтобы не дать Крутицкому притвориться «винтиком». Это уж скорее песок в нашей государственной машине, а ие винтик. Но вот другой активный общественный деятель — Супругов из «Спутников» В. Пановой. Этот уж вполне «интеллигентен». И «новые друзья» просто будут повержены в прах его «ленинградской» деликатностью. Он всем улыбается, пожимает руки, yroнгает патиросами, и е это разносторонне «интеллигентный» человек. Просто двоюродный брат Самгина: Помав в саниЗаново понятая античность ‘происходит революция там тельнее, чем у них обыкновенно водится. С воспоминаниями о протекшей юности лиИ ДРАМЫ казать нам, что мы и другие — простецы и неученые, сравнительно с ним и другими учеными людьми, хуже мертвых, и потому, находясь здесь, обретаемся` у себя дома». Так говорит не Гвидо, а сам Боккачо— умный человек, человек, которому изучение античности показало дорогу к показу новой реальности. Боккачо поднял искусство из гроба. Для того, чтобы быть живым в искусстве того времени, нужно было иметь гуманитарное образование, как говорится сейчас. лежит в вешах и Боккачо и Шекспира. Без нее непонятна живопись и архитектура Италии. IV Сейчас человек, который не знает физики, химии, может оказаться на кладбище дома. Он мертв для сегодняшнего дня. Пушкин превосходно знал старое искусство. Мифология использована в его стихах. Он брал явления искусства и вводил их в свои произведения, как слово. Поэтоa му его произведения не только точно peальны, но и обогащены всеми ассоциациями искусства его времени. Но в ночь перед дуэлью на балу Пушкин говорил. о другом —о паровых машинах. Он жадно смотрел на пароходы, думал о железных дорогах для своей страны. Он в просвещении был с веком наравне. Завтрашнее искусство вберет в себя поновому понятую любовь, но это искусство можно строить, только много зная, Новый гуманизм основан на знании новой науки, которая еще и в сотой доле своей не-введена в искусство. Между тем в науке. - Победа будет за тем, кто быстрее обратит достижения науки в технику, тот народ победит, который будет жить наукой. Это относится, главным образом, к прозе, но это относится и к поэзии. Пушкин писал о прозе: «Она требует мыслей и мыслей—без них блестящие выражения ни к чему не служат; стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поз, иметь сумму идей гораздо позначитература наша далеко вперед не подвинется)». Сенковский был талантлив и очень 06- разован, но свое образование он оставлял ‘для себя, а в искусстве работал на штампе. } _ещ ся On yuna Гоголя обычкому. ‘ревностью Марии Антоновны и доставить Гоголь был с Петром, а Сенковский был в заговоре с обыденностью. У. Русское искусство никогда не боялось сложных задач, Романы Толстого, Достоевского с точки зрения обычной литературы перегружены. Но великое . искусство если не перегружено, то всегда нагружено. Его цель — дать новое ощущение жизни, его цель—-увеличение кругозора человека. Часто оно трудно в момент освоения; оно трудно для автора, но трудность. эта должна быть преодолена так, чтобы о ней не знал читатель или зритель, чтобы, во всяком случае она не стала между произведением и тем, для кого оно написано. Надо учиться новому у Маяковского. Надо учиться у классиков жажле нового и презирать неокрыленное ремесло. ковского. Дело не в том, чтобы взять командировку на сопровождение новой иятилетки. Дело в том, чтобы строить сюжет на основе мечты и подвига времени. Надо поднять небо над собой, звырваться во вселенную со стратостатом и смеяться над тем, кто хочет летать на ракетопланах по расписанию дилижансов. своего тарный поезд, Супругов «исступленно боялся». Когда же наступило испытание, и ему пришлось. вместе с другими в горящем Пскове, под обстрелом, целую ночь нодбирать на улицах раненых, он сначала еле оторвался от поручней вагона, а затем все время чувствовал себя, как пьяный. «Его шатало от сознания собственной безумной отваги». И он вместе с другими под пристальным взглядом комиссара все-таки сделал свое дело. Его даже слегка зацепило осколком. Видите, и этот не враг, и этот сражался. Но боже ж мой, как мгновенно он сумел извлечь все выгоды из своего «подневольного героизма», как великолепно «подал» свое возвращение в поезд, как ловко начал искать популярности среди персонала. Когда же поезд перевели на тыловые рейсы, Супругов окончательно расцвел. Он пишет статьи о работе поезда. Выступает на с’езде военных врачей. Он создает славу поезду, умудряясь при этом ни словом не обмолвиться о том, кто действительно создал эту славу, — о комиссаре. Всюду и везде он твердит: «Мы, мы и мы». Когда же ему об этом говорит начальник поезда доктор Белов, он отвечает: «Подчеркивать заслугу одного лица — значит умалять заслугу коллектива. Я считал это несправедливым по отношению к коллективу». Да ведь он еще и демократ! Но беда, что демократизм его корыстен. Супругов активно добивается ордена, и в этом все дело. Придя в поезд жалким трясущимся человечком, под конец он усмехается ничуть не менее самоуверенно и нагло, чем Крутицкий. Несмотря на разницу интеллекта н степень интеллигентности, однопородность обоих этих героев очевидна. Они живут и преуспевают. А ведь от них подлинно маленький человек плачет. Ведь это обидчики. Ведь Супругов, пробудив в Юлии Дмитриевне ложные надежды, насмеялся над ней. Ведь Крутицкий измывается над красноармейцем Степановым. Оба они — Крутицкий и Супругов—трусы, эгоисты, оба презирают демократизм, презирают народ, оба стяжатели, но оба вполне цивилизованы. Стахович начал свою карьеру в партизанском отряде. Когда окруженные партизаны бросились на прорыв, он затаился в кустах, пропустил мимо себя немцев и снасся. Хоропю оценивает его поступок Сережка Тюленин: «Выходит, все пошли на гибель, чтобы его спасти», И это самое типичное в характере Стаховича. «Стахович... не быя чужим человеком. Он не был н карьеристом или человеком, ищущим личной выголы. А он был из породы молодых людей, с детских лет приближенных K большим людям и испорченных внешним Наши театры часто идут по следам нулся из боя летчик Петр Кирпичов. Майор Шелест наперекор горькой правде упорно долго ждет своего любимца. Шелест приходит в общежитие эскадрильи, rae жил Кирпичов. Он «долго сидел Ha койке Кирничова, открыл было его коробку папирос, достал оттуда одну, потом осторожно положил ее обратно и достал свои папиросы». : Разговор шел © пустяках. О летных делах, о Петре никто не заикался. «Уходя, Шелест поправил подушку Кирпичова, поправил одеяло, чтобы не морщилось, и опять ничего не сказал». Так без риторики и сентиментальностч, простыми и выразительными словами автор показал глубокую печаль человека, потерявшего боевого товарища. Боевая дружба — одна из основных тем сборника. И рассказывает о ней Воробъев всегда точными, простыми, сердечными словами. В нательную рубаху погибшего комапдира бойцы завернули запасной ствол пулемета. «— Тимофея Васильевича рубаха, — сказал Третьяков почтительно. — Он за этим запасным стволом, как за младенцем, смотрел». Новый начальник Приходько ничего не ответил и молча приник к пулемету, «но сердце его было переполнено любовью и благодарностью к человеку, которого он не знал, к другу, выручившему в бою. Глаза Приходько увлажнились, и на какую-то долю минуты перед ним затуманился пейзаж горящего города» («Наследство>). А вот доугая сцена в том же рассказе: «— Командир живой? — необычно тихо спросил Третьяков. — Живой. Только оглушило. — Командира вниз несите. А я тут полежу, отдохну. Потом сам спушусь. Лестница-то, как, цела? Он не знал еше, что ноги у него раздроблены вьупе колен». В рассказе «Пехотная гордость» co скромным достоинством описано мужество бойцов. <—А ведь я врукопашную еше не сходлился, — заметил Катаев в раздумьи. — Страшно, наверно? — Да так, ничего, — сказал Плюхин. Он помолчал и добавил тихо и очень значительно: — Потом уже, после всего, долго цыгарку не мог скрутить...» Кровно близкими, родными становятся солдату не только боевые товарищи, но и те места, ‘которые отвоевывались у врага. Рядовому Вишнякову довелось побывать в Смоленске раз в жизни, когда их батальон первым вступил в заречную часть города. Дивизия их носила с того AHA название Смоленской, и Вишнякову Смоленск стал казаться родным городом. Вот почему, когда наступила пора отпуска, он, будучи одиноким, решил ехать в Смоленск. С девушкой, которую Бишняков встреЕвгений Воробъев. «Нехотная гордость», «Советский писатель». Москва. 1958, проявлением их власти..` Так с детских лет он привык считать себя незаурядным человеком, для которого не обязательны обычные правила человеческого общежития, Почему, в самом деле, он должен был погибнуть, жак другие, а не спастись, как Иван Федорович» (командир партизанского отряда. — Б. Д.). Попав в застенок, он из страха перед пыткой вместо обычного для всех остальных краснодонцев непримиримого революнционного упорства стал искать легких путей — сначала хитрил с гестаповцами, потом с собственной совестью. Палачи сразу раскусили, с кем они имеют дело. «Его мучили и отливали водой, и опять мучили. И уже перед утром, потеряв облик человека, он взмолился: он не заслужил такой муки, он был только исполнителем, были люди, которые приказывали ему, пусть они и отвечают. И он выдал штаб «Молодой гвардии» вместе со связными». Взгляните в упор в лицо Стаховича. У него насмешливо кривятся губы, иронически пренебрежительно икурятся глаза, презрительно морщится нос. Он весь из «3aтаенных улыбок и невысказанных слов». И в партизанский отряд, и в подпольную организацию его толкнули не убеждения, а безобразная деляческая тень их, Не мог же он поверить, что немцы останутся в России на всю его жизнь. Честолюбие, ставшее инстинктом, будущая профессия, которая без честолюбия, по его понятиям, так же невозможна, как труд шахтера без физической силы, профессия руководителя — вот что двигало всеми его помыслами. Но похожи ли между собой Крутицкий, Супругов и Стахович? Они все-таки слишком разные,—могут сказать мне. Я и не предлагаю принять Крутицкого или Супругова в организацию Олега Кошевого. Довольно одного Стаховича. Супругова и пытать не пришлось бы. А Крутицкий заговория бы после третьего шомпола. Что все трое трусы, доказывать нечего. Всеми ими руководит черствый, зоологический эгоизм. Их самомнение имеет социальную окраску. У Крутицкого это мечта о военной касте, а у Супругова и Стаховича... тоже мечта и тоже о касте. У Супругова об интеллигентской, у Стаховича о чиновничье-бюрократической. Единственная цель их жизни — любыми средствами выделиться из народа, отгородиться от него стеной привилегий. Когда думаешь о людях этого тнпа, чтото омерзительно знакомое проступает в кажлой их черте. Самгин! Конечно же это Самгины, поблекшие, растерявшие буржуазно-лемократическую фразеологию, признавшие советскую власть, подкрасивo ¢ ©} вании БЛИВ СОЛЛАТА «Пехотная гордость»: — первая книга `Евчает в Смоленске, у него происходит такой разговор: <— Вы что же, смоленская? — спросил Вишняков.‘ ее Да. — Значит, земляки. — А вы где тут жили? — Зачем жить? Мы воевали в этих местах. Дивизия наша Смоленская» (