Н. ЛЯШКО

 

Исполнилось семьдесят пять лет со дня

рождения Василя Семеновича Стефаника—  

замечательного мастера слова
дела взыскательного поэта.

В 1926 году, за десять лет до мучитель­ной кончины, он писал о себе; «До сих пор
я написал очень мало». Да, за всю свою
жизнь. он написал только одну книгу рас­сказов. Но в эту книгу, горячую и необыч­ную, вместилось столько человеческих
жизней, н жизни эти изображены в ней с
такой проникновенностью, что она возвы­шается над множеством произведений о
крестьянстве и так волнует, будто ее ро­дил не один человек, а бедняки всего мира.

и до пре­Книгу эту нельзя читать без раздумья и 

глубокого волнения. Это — рука друга,
протянутая бедняку з минуты горя: «Я,
поэт, страдаю вместе с тобою». Это — мя­тежная прокламация, огонь которой зажи­гает в сердце желание рушить все, что по­рождает неправду, гнет, темноту; это яр­чайший правдивый документ и до предела.

сжатая поэма о темноте и бесправии без­зэмельного и малоземельного крестьянства
Западной Украины,

Василь Стефаник проник в душу
етьян и мог нисать только о них: он знал,
как солнце обжигает голову бедняка. на
кулацком или господском поле, как в его
босые ноги вонзается стерня, о чем он ду­мает на работе, за скудной едой, перед
сном, за пляской, в минуты гнева, страха,
радости или отчаяния.

Это подлинное знание, равное сопере­живанию, подсказывало Василю Стефани­ку такой подход к людям и явлениям, что
его произведения не укладываются в рам­ки общепринятых представлений о жанрах.

Василь Стефаник перешагнул через мно­гие литературные приемы: ему не нужны
были завязки, развязки, пояснения и про­чее. Его произведения звучат, как разго­вор героя бедняка с самим собою, с окру­жающим миром.

кре­Страницы его книги часто так поражают  
и потрясают, что кажется: или рукою Ва­силя Стефаника водила нежная и бесстраш­ная рука Тараса Шевченко, или он, Василь
Стефаник, писал эти страницы с таким чув­ством, будто пишет в первый и в послед­ний раз.

И еще одна особенность: Василь Стефа­ник творческим взглядом заставал людей в  

таких положениях и обстоятельствах, когда
каждая их фраза, каждое движение выра­жают одну или несколько сторон их ха­рактера, дают представление об их жизни
и их поведении в ней. Вот почему разговор
этих людей даже с собою представляет как
бы окно, через которое видна скружающая
их действительность, и горячий сгусток их

переживаний, и их личные выводы из пе­режитого.

А говорить людям Василя Стефаника бы­помещики выжимали  

ло о чем; кулаки н
из них пот и кровь; государство выколачи­вало из них налоги, угоняло сыновей в ка­зармы и тюрьмы, помыкало и преследовало
их даже за то, что они украинцы. Их все
«стригли» — помещик, кулак, поп, богач,
чиновник, жандарм — с детских лет и до
могилы. они терпели муки нужды и угне­тения. Когда они изнашчвали свои силы В
хозяйствах кулаков и бар, им говорили:
«Куда хотите, туда и девайтесь, а хозяе­вам вы больше не нужны».  («Поджига­тель»).

Чем глубже проникал В. Стефаник во
тзаимоотношения богачей и крестьянской
бедноты, тем отчетливее видел, что трудя­щнеся втоптаны в грязь, лишены прав, а то,
что на словах выдается за их «право», на
деле превращено в издевательство над нн­ми. Чем отчетливее видел это В. Стефаник,
тем сильнее охватывали его боль, гнев. Он
глядел на беспросветную жизнь крестьян,
и ему нередко казалось, что бедняк счаст­ANB только в ранием детстве, когда ему
еще неизвестно. что его ждет, когда леде­няший мир угнетения отгорожен от него
“удесным теплом родной хаты. Но мир на­счлия и нужды был рядом; он подстерегал,
он врываялся в тепло хаты и
оттуда детей в пекло страданий.

Иван из <Кленовых листьев» говорит +0  

своих детях: «Я не жду, чтоб они вошли в
силу, ума набрались н пожили со мной. Как
только богач или барин разинут челюсти,

 

 

Иллюстрации Д.

ГОР:

Советскому читателю хорошо известны
многие из отзывов иностранных критиков
о произведениях Горького (они уже дав­во и очень тщательно собраны И. Грузде­вым в его книге «Современный Запад о
Горьком»).

Отзывы эти в большинстве своем хва­лебны. И тем не менее, когда перечиты­ваешь их сейчас, многие из них поража­ют своей близорукостью, узостью, неглу­боким, а то и превратным  гониманием
Горького. Одни сводят вклад Горького в
мировую литературу к босяцкой роман­тике, другие пытаются найти точки сопри­косновения между Горьким и Ницше, тре­тьи ишут в нем «славянскую экзотику»...
Даже такие проникновенные знатоки И
истолкователи русской литературы за ру­бежом, как Вогюэ и Брандес, Горького по­няли очень поверхностно. з

И это нельзя считать случайным. Горь­кий с трудом укладывается в рамки буржу­азного сознания. Вго враждебность к соб­ственническому миру столь безоговорочна
и откровенна, что он никогда не мог быть
приятен и приемлем для буржуазной кри­тики. Отсюда — многочисленные попытки
либо частично преуменьшить
Горького, понимая его как местное, рус­ское явление, либо ‘односторонне истолко­вать его, гроходя мимо самого главного

значение

выхватывал !

oo 6 Ht

в нем. С

О всех русских классиках за грани­цей лучше всего писали не профессио­налы-критики, а сами писатели, художни­ки. Так обстоит’ дело и с Горьким:
Его величие почувствовали на

Западе

в первую очередь те, кому был созвучен

его антимещанский и

антикапиталиетиче­ский гнев, его пафос борьбы, — передо­вые, демократически настроенные
тели, :
Молодой Шарль Луи Филипп писал

писа­B

1901 году в личном письме: «Появился но­вый русский потрясающей

силы: Горь­кий... Читал его только в отрывках. Я от

них, как в лихорадке...». В этом

же году

Джек Лонлон откликнулся обстоятельной

статьей на появление английского перево­да «Фомы Гордеева». Лжек Лондон сумел
— одиим из первых на Занаде — понять
с основными
традициями русского искусства, с его эти­связь творчествя Горького

ческой миссней.
вреден

Литературная газета
№ 23

oe

 

  ночество, нищета — вот награда за труд

Мастер слова  

  я туда бросаю свое дитя, лишь бы изба­виться.. Там оно бегает вокруг скотины,
  ноги его. — сплошная рана, роса ест их,
стерня колет, а оно прыгает, плачет...»
Вдовен Грыць Летучий («Новость»), дове­денный нуждой и равнодушием окружаю­ших до умопомрачения, топит младшую
дочь, а старшей говорит: «Раз просишься
(не топить, — Н. Л»), не буду, но тебе бы­ло бы легче. Будешь сызмальства бедовать,
а потом пойдешь в няньки к торговцам и
опять будешь бедовать».

Сурово воспел Стефаник страдания де­тей бедняков и любовь к ним их родите­лей: дети — надежда и радость — подра­стут и пойдут батрачить, очутятся в нена­вистной цесарской казарме или в тюрьме,
будут всю жизнь задыхаться в нужде
(«Осень»). К родителям придет пора, ко­гда тоска ‘и горе «ткут полотнище восломи­наний, чтобы скрыть от глаз яму жизни».
А на этом полотнище все то же: родился,
работал на других, выхаживал детей, на­деялся, — и вот остался один «под синим
сводом». Хату нечем обогреть, обуться не
во что. есть нечего, рубахи. и олежда рас­ползаются. Бедняк глядит в «яму жизни» и  
говорит о прожитем, о настоящем, о том, -
что ждет его детей, — говорит Tak, что
сам содрогается под непомерной тяжестью
своих слов и как бы оправдывается за, си­лу своей страшной правды: {

«Может показаться, что я издевался ‘над
своими детьми, А я... только заглянул сво­ими глазами вперед на год, на два года,  
поглядел, как они будут жить. Я будто схо­дил к ним в гости. и кровь моя застыла в
жилах...» («Кленовые листья»).

Смерть приходит к бедняку не тогда,
когда он зовет ее, — на него надвигаются
мучительное одиночество и нищая, бес­сильная старость: чтобы согреться в нето­пленной хате, старуха бьется головою о
стену («Сочельник»), одинокую больную
старуху заедают мухи («Одна-одинешень­ка»), старик с внуками собирает на чужом
поле бурьян для топлива («Вестники»),
старуха от кашля синеет на печи н просит
у бога смерти («Осень») и так далее. Оди­всей жизни. «Доля, оборви мою дорогу, я

Василь СТЕФАНИК  

 

М А
ds!

Старая Взрежиха опиралась на высокую
клюку, шла к дочери и думала:

«Осень богатая, воробьи до того сыты,

что еле летают, даже дети бедняков потол­стели».

— Слава йсу. с

Села у дочери на скамью и тихо сказа­ла себе; «А ведь красива»...

= Что ты, доченька, делаешь? Почему
ты своего мальчишку забыла? Он с дедо­вых рук не сходит и мешает работать.

Катерина задрожала, как осиновый лист  
перед бурей,

— Доченька, разведи огонь да завари
мне того чаю; слышала я, он очень помо­гает.

Огонь горит.

— И покажи мне, доченька, подарки, что
дал тебе тот важный офицер.

— Ой, мама, я не могу рук поднять, вон
там подарки...

Вережиха клюкой снимала шелковые
платки да юбки, да маленькие башмачки,
да тонкие полотна, а жемчуга, что раска­тились по полу, разбивала клюкой. Потом
села перед печью и кидала в огонь господ­ские подарки один за другим.

Катерина, белая, как стена, дрожала в
углу и, чтоб не упасть, держалась за стол.

— Вот, твое распутство уже сгорело!
Если бя могла и тебя впихнуть в огонь, но
стара уже, сил нет. Ведь твой муж где-то
обирает с себя вшей да вытягивает из
болота пушку, а ты своего ребенка бросн­ла мне на постель, как сука, и милуешься
с офицером. Ездишь с ним в колясках, как
пава; люди прячутся, когда ты едешь; ко­леса твоих колясок идут по моему сердцу,
Ты заткиула в мои седые волосы смердя­щий цветок позора...

Огонь погас. 5

Старуха взобралась на постель и снима+  
ла с жердей мереженые вышитые ный

 

 

 

уже не могу итти. И шагал с могилы’ на
могилу... А когда оставил за собою сто мо­rua, сто первая была его. Припал к ней,
  как припалал когда-то к груди матери»
(«Дорога»).

Так поэт по кругу возвратился к исход­ному, но еще более безотрадному положе­нию: бедняк счастлив у груди матери и... в
могиле. Это отчаяние на ‘бездорожье, мука
от незнания того, как трудящиеся должны
бороться за свое счастье, — самая тяже­лая мука, какую знали ‘писатели.

Не зная законов борьбы трудящихся с
упнетателями, Василь Стефаник мучительно
греживал тяжкую долю крестьянскую, но
был: бесстрашен перед правдой жизни. Его
книга — пример горячей любви к народу,
исключительной правды о народе и неувя­дающего, вспоенного народом, мастерства.

В одной из речей к землякам-крестьянам
он сказал о себе: ;

«Я писал о том, о чем сердце пело­Говорят, я пессимист. Но это неправда. Я
писал в горе, и кровь моя смешивалась со
слезами. Но если я нашел в ваших душах
слова, которые могут греметь, как гром, и
  светить, как звезды, это оптимизм!».

К нам, в страну Советов, Василь Стефа­ник мучительно рвался, — у нас, на Со­ветской Украине, не раз и не два издава­лись его книги, сюда посылал он свои
предсмертные произведения. На родине его
произведения не находили издателей. Пил­судчики не пускали его к нам и даже де­тей его преследовали за его тягу в нашу
страну и связи с нами. На наше приветст­вие по случаю шестидесятилетия со дня
его рождения он, искалеченный параличом,
отвечал:

«Стою на углу своей хаты и протягиваю
к Вам руки. Поздравьте от меня все крег­кие таланты Ваши. Стою на углу, с лю­бовью жду Вас, и ноги мои не болят...».  

Не он, а воспетый им любимый народ
‚ дождался освобождения, но его’ верность  
  народу, его жаркое правдивое ‘слово, его
 дивное мастерство долго, долго не умрут!

 

 

ки, коврики, рушники и тонкие полотна.

 

ГРЕХ МАРТЫ

собралась
сестер и
и

Вдова Марта давно болеет,
умирать и позвала к себе двух
‘подруг. Гости сели на лавки У постели
под окнами. Марта говорит с подушек:

— Мало пожила я на этом свете, не на­тешилась, а нагрешила. Доктор говорит,
каждый мой час дарован мне, и вы изви­няйте, что оторвала вас от работы...

Отбросила ото рта жгут седых волос и
раскрыла бледные губы, чтобы отдышать­ся.

— Смерть, сестры, болюча, а, моя смерть
будет проклята людьми на веки. Грех у
нас такой, что ни мой муж не смог выне­сти, ни я, жилистая баба, не могу донести
его до конца...

Раскрыла рот и носила в него пальцами
воду из миски, чтоб хватило сил досказать
до конца:

— Вы ведь знаете, я не раз призывала
ксендза, исповедывалазь, но правды He
сказала, ‘видно, или потому, что на нем ше­лестиг ряса, или потому, что ой очень в
глаза глядит, или потому, что у меня язык
не поворачивается. Можно сказать друго­му о своем грехе, о человеческом грехе,
о таком, какими все люди грешны, но что­бы сказать о моем, надо зубы каленым
железом разнять, чтобы горели они, как
ладан на углях...

Сестра Мария подняла © подушки ее. го­лову и успокаивала, подруги уперлись ру­камн ‘в колени и наклонились над ней.

— Буду вам исповедываться, потому,
видите, как я высохла, такое плохое тело
и земля не сможет проглотить... Мужик
всегда слабее бабы: мой муж только TOA
выдержал, а я терпаю годы. У меня с ним
общий грех, но он через год оставил меня,
чтобы я несла весь грех, а ведь даже одна
половина того греха такая тяжелая, что
под нею железо рассыпалось бы’ в прах...

— Мы, видите ли, сожгли, село, В самый

  полдень пошло под небо кровавое полымя,

кровью закрыло ясное солнце. До нашей
хаты как-то не дошло... Муж, чтоб не кои­чать, бросал в рот землю, но крик из серд­ца выбрасывал ее изо рта; тогда он. сел
возле ведра с водою и держал полный, рот
воды, но воду тоже выбрасывало из него,
и он опять пил, чтоб не кричать. Село уже
в дыму, село почернело, черные люди ипла­кали, а он сидел возле воды, черный, мок­рый, да так и забылся в грязи. Я хотела
перетянуть его на сухое месго, но он чуть
не ударил меня ведром. Тогда я упала воз­ле него в грязь и лежала...

Женщины вскочили с мест и, как извая­ния, одурело глядели на Марту. Сестра не
удержала ее головы и урокила на подуш­ку. Больная захватывала ладонью воду, не
доносила ее до рта, разливала на рубаху.

— Вы только от одних моих слов каме­неете, а как такие слова чужому ксендзу

 

Минькова к книге П. Бажова «Русские мастера» (Дезгиз).

°
ТУ МОТЫЛЕВА

°

«Фома Гордеев», — писал он, — боль­шая книга: в ней есть не только широта
пространств России, но и широкий разво­рот жизни... Ибо Горький— русский по са­мой своей сущности, и в своем охвате
жизненных фактов, и в трактовке их. Рус­ский самоанализ и настойчивая проникно­венность—все это ему присуще. Он подо­бен своим русским братьям и в том, что его
твофчество проникнуто страстным, горя­чим протестом. Оно целеустремленно. Он
пишет потому, что ему есть что сказать
— сказать нечто такое, что весь мир дол­жен услышать... Это не книжка для зани­мательного чтения, а умелая постановка
вопросов жизни — не‘жизни вообще, а
жизни в частности, сегодняшней социаль­ной жизни. Ее нельзя называть приятной
— да и современную социальную жизнь
нельзя назвать приятной... Но. это — здо­ровая книга. Она столь откровенна в изо­бражении социального зла, столь безжа­лостна в срывании привлекательных по­кровов с порока, что в ней заключено

 
  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  
  

сильное стремление к добру. Это  овод,
который жалит ‘уснувшие человеческие

совести, пробуждает их, чтобы двинуть их
в битву во имя человечества»:

Джек Лондон сумел ощутить в Горьком
не только обличительное бесстрашие и
призыв к человеческой совести — не
только то, что роднило Горького с рус­скими классиками ХХ в., но и то, что от­личало его от них: активность, действен­ность его реализма: Сопоставляя Горького
с Тургеневым и Толстым, он писал: 
работы Л. Лотман об Островском, проф. Г:
Бялого-«Горький и Короленко» и проф.
Н. Яковлева—«Шедрин и Аксаковы в 50-е
годы».

Далее в первом томе «Трудов» следует
раздел «Теория литературы». Здесь печа­таются работы проф. Г. Винокура «О изу­чении языка художественных произведе­Познакомивший нас с содержанием сдан­ний», проф. Б. Томашевского «К истории
тома   русской рифмы» и проф. Б. Мейлаха «О ме­тафоре, как элементе художественного мы­шления». В разделе «Новые материалы и

— Как известно, наш институт издал не-! обобщения». помимо публикуемой руко­писи: Белинского «Рассуждение о воспита­лям-классикам (Достоевскому. Гоголю,\ нии», центральное место занимает подго­вым. Там есть его адрес. Напиши ему, что   Гл. Успенскому, Горькому и др-). Такие

того, что мы сделали, никто не выдержит,
и мы умерли от этого. Теперь давай свеч­ку, я больше не оживу...

гремела в Америке, И я учился у него то­му, что великая литература не может быть
в стороне от великой борьбы бедных и
угнетенных».

Мировое значение Горького в этом смы­сле очевидно и бесспорно. Гораздо
сложнее — проследить отражение горь­ковских образов и идей в художественном
творчестве его многочисленных закадных
друзей и соратников.

Общеизвестны те дружеские и лигера­турные связи, которые соединяли в’ тече­ние двадцати с лишним лет Горького с
Ромэн Ролланом. Естественно напра­шивается параллель: Горький—Роллан, тем
более, что она дает материал для уяснения
общего вопроса о’роли Горького в созна­нии и художественном развитии писателей
Запада.

Горький и Роллан — при всех сущест­венных различиях были во многом друг
другу родственны. Характерен сам повод
к их заочному знакомству: незадолго до
Февральской революции Горький предло­жил Роллану принять участие в замышияв­шейся им серии биографий великих людей.
«Наша цель, — писал он Роллану, — вну­шить молодежи любозь и доверие к жиз­ни; в людях мы хотим видеть героизм».
Самая эта идея — пробудить в людях ге­роизм и «доверие к жизни», рассказав мо­лодежи о подвигах гениев, была чрезвы­чайно близка замыелу <«Героических жиз­ней» Роллана. Творческие пути Роллана и
Горького здесь скрестились. Автора «Пес­ни о соколе» и автора «Жан Кристофа»
сближали тяготение к положительным жиз­ненным ценностям, поиски действенных,
созидательных начал в человеке.

В книгах Роллана — особенно в его
«Ошпие апз Че сотра{» можно найти немало
следов того, как разработка проблем со­циалистического гуманизма в послеоктя­брьском творчестве Горького, совгадая с
направлением собственных исканий Рол­лана, решающим образом помогала его
илейнаму развитию. Результаты этих иска­ний — в последних томах «Очарованной
души». Они врял ли были бы возможны

 

без того систематического воздействия,
которое оказывал на Роллана Горький.
Можно спорить — точио ли это прелом­ление горьковских мотивов. Когда Аннета
Ривьер, воплощая # себе пафос материнства
и пафос революции, окумастся в борьбу,
заменяя собою выбывшего. из строя сыил,
это злетапляет вспомнить конец Toph­ковской «Матери». Когда пронинательный
и умный буржуа, выходец из низол, Тнмон,
предчезствуя неминуемую гибель своего
класса, все более явственно склоплется
на сторону эго противников, ск кое в

  сатели горьковского поколения, был

сборники будут выходить и в дальнейшем.
Однако специального научного издания, ко­торое целиком было бы пссвящено про­чем напоминает горьковских купцов-отще­пениев —от Фомы Гордезва до Егора Бу­лычева. Возможно, что эти и им подобные
горькоБвские реминисценции у Роллана
лишь косвенны, неосознанны. Но бесспор­но, что весь социально-философский за­мысел «Очарованной души», вся широкая
концепция «Смерти одного мира» и <Ро­дов», мира нового, огределяющая собою
структуру романа, тесно связаны с тем
кругом идей, которые не раз были предме­том заочного разговора Горького с Рол­ланом.

Однако Роллан — характерный пример
не только силы горьковского влияния на
писателей Запада, но и границ этого влия­ния. Об этом отчасти сказал сам Роллан
в своей статье «Привет Горькому»:

«Горький, вышедший из народа по свое­му рождению, снова пустил в него корни...
Горький и пролетариат нзотделимы друг
от друга. Я не так счастлив: в течение
тридцати лет мне пришлось тщетно искать
свой народ, чтобы пустить в него корни...
Почва кругом меня была истощена, иссу­шена».

Горьковский порыв к преобразованию
жизни обрел прочную опору в русской со­циальной действительности. Нарастание н
победа соцналистической революции в
Россин дали Горькому основу для синтеза
мечты и реальности, романтизма и реализ­ма.

Роллан, как и другие демократически,
антибуржуазно настроенные западные пи­«не
так счастлив». Его освободительные уст­ремления поневоле прнобретали в услови­ях буржуазного Запада ндеалистически-от­влеченный характер. Ему трудно было во­плотить в полноценные реалистические
образы свою мечту о выпрямлением, дся­тельном человеке. Г

Герой Горького говорит: «Когда труд —
удовольствие, жизнь хороша», Герой Рол­лана говорит: «Труд — это борьба, а бозь­ба — это УдовОлЬСтвИе%, Здесь есть очень
существенный смысловой оттенок разли­чия: формула Роллана констатирует, фор­мула Горького требует. Но и помимо
этого существенно, что Горький услы­шал слова о радостном труде «на дне»
реальной русской жизни, а Роллан вложил
эти слова в уста вымышленного героя, че­ловека Ренессанса, Кола Брюньона. Он не
мог облечь свой идеал труженика-творца
в плоть живого человека современного За­пала. Лаже в Кола — самом полнокровном
роллановском образе — есть нечто от ро­мантической конструкции. Немалый. эле­мент такой конструкции присутствует в
«Очарованной душе». И не с этой ли изиз­отдела новой русской литературы».

товленный к печати Л. Модзалевским меиз­данный конспект по истории русской ли­тературы, принадлежащий перу В. Жуков­ского.

PBB LPP SGD DP PPP PPP PP PPP PP LPP PPP PP

sein идеалистически отвлеченностью
мышления, от которой не мог вполне из­лечить Роллана даже Горький, связаны
  известные рецидивы абстрактного гума­низма в последние годы его жизни?

Горький был для своих современников
на Западе великим и в то же время со­вершенно недосягаемым примером. И тот
факт, что он стоял на много голов выше
их по идейному и по творческому Уровню,
об’яснялся и личной его гениальностью и,
прежде всего, ролью Горького, как перво­го социалистического художника.

В годы, когда Горький вступил в лите­ратуру, художественная мысль Загада
вставала перед неразрешимой для нее ди­леммой: перед необходимостью выбора ме­жду бездушной реальностью натурализм
и бесплотной духовностью с Н
Влияние русского реализма (его на Западе
не раз называли «одухотворенный реа­лизм») помогло многим зарубежным писа­телям ХХ в. найти выход из этой дилем­мы, найти способы поэтического видения
мира, оставаясь в какой-то мере на почве
реальности. В этом смысле Горький в со­знании писателей Запада продолжал дело
начатое Тургеневым, Толстым, Чеховым И
именно Горький дал мировой ли ту
чнкем не достигнутый, никем
денный образец сочетания острейшего
беспощадного в своей откровенности кри 
тического реализма и поэтически светлого
торжествующего, i
радости бытия и

Такая полнота’ ин
правды и красоты
 

декаданса,

литературе
не превзой­мажорного утверждения
ценности человека.

органичность синтеза
is в искусстве не могла
быть доступна ни одному из художников
современного Горькому Г
Роллану, ни Синклеру, _
ну. Каждый 5
с Горьк

Запада НИ
ни Генриху Ман­a из них был — по. сравнению
Et М — «не так счастлив».

М более естественно, что передовые
м ые художники послеоктябрьского
олення в поисках новых
демократического
гократно обращались к опыту и
орького. Учениками о
прямом смысле с
прямом С пе слоза, явились, кажлы}
своему, и Анри Барбюс а
й Иоганнес Bexep, yy
сты Испании. Горький
Ню деятельность
‹апия: не будет презвел:

OV? реувеличен аз:
сы ием сказать,
ные писатели в той
тали влияние

путей развития
искусства Запада -mHO­: примеру
Горького, в самом

и Луи Арагон,
писатели-аитифаши­направлял нх обще­HX творческие 1с­се передовые зарубэж­г или иной степени испы»
а OpbkKoro. Горький учил их—и
И ает учить НАХОДИТЬ красоту
} ва не в бегстве от «свинцовых мер­зостей» жизни, а в эле
их, в утперждений
разующего мир.

активном поеоделении
Воли человека, преоб­оли“ Ди

= >

 

 

 

 

 

 

 

 

in