№ ibe Освобождение от сложностей item ena _ В третьем классе гимназии учитель предложил нам написать сочннение ‘о стихотворении Пушкина «Кавказ»; Сочинёние должно было состоять из а) вступления, 0) изложения и в) заключения, В «заклюении» должно было быть написано; «В CTHхотворении «Кавказ» Пушкин изображает величие природы». Писать иначе не тгалось. За это ставили двойку. Болёе глубокие размышления о Пушкине и Кавказе откладывались на старшие классы, Старапола_ясь’ не размышлять и не посадить KAAKCY _sBce: на тетрадь, мы легко приходили к заклю. чению о том, что Пушкин действительно изображает величие природы. Потом CHa: вали тетради учителю. Но сдавать их в печать нам и в голову не приходнло. А. Воложенин написал сочинение под названием «Писатель геронческой темы», посвященное обзору творчества” Аркадия Первенцева. Тема сочинения— нешуточная: становление нового советского человека. Взявшись за эту тему, Воложенин разрешил ее по всем правилам, преподанным лля третьего класса,—не размышляя и стара. тельным курснвом выводя ‹заключениль вроде: «Таким образом, характер Кочубея предстает перед нами уже обогащенным пролетарской революцией. Это новый русский человек начала советской эпохн». Для того, чтобы гриттн к такого рода «заключению», Воложенин в «изложений» тащит за собою в третий класс всю советскую литературу и критику, давно вышедшие из младенческого возраста. Статья его, опубликованная в номере 3—4 журнала «Октябрь», заинтересовала нас и по содержанию и как явление деградацин нашей критики, причем— деградации воинствующей. : ++ *! В 1919 г. в речи «Успехи и трудности советской власти» Ленин говорил: «Мы хотим построить социализм из тех людей, которые воспитаны капитализмом. им испорчены, развращены, но зато нм н закалены к борьбе. Есть пролетарни, которые закалены так, что способны переносить в тысячу раз большие жертвы, чем любая армия; есть десятки миллионов угнетенных крестьян, темных, разбросанных, но способных, если пролетариат повздет умелую тактику, вокруг него об единиться в борьбе». В том же 1919 г. в своей брошюре «Взликий почин» Ленин писал: «Печать сообщает много примеров героизма красноармейцев. Рабочие и крестьяне в борьбе с колчаковцами, деникиннами и другими войсками помещиков и капиталистов проявляют кзъредко чудеса храбрости и выносливости. отстаивая завоевания ‹опиалистической революнни. Медленно и трудно идет изживание партизаншины, преодоление усталости и распущенности. но оно идет вперед, несмотря ‘ни на что. Героизм трудящихся масс, сознательно приносящих жертвы делу победы социализма, вот что является основой новой, товарищеской дисциплины в Красной Армии, ее возрождения, укрепления, роста». Эти ленинские слова общеизвестны. Нод мы приводим их снова и будем приводить неоднократно, ибо это великое правдивое свидетельство о трудностях великой борьбы за социалистическое общество, о трудностях становления социалистического человека, ибо это ключ к пониманию эпохи. Большая заслуга советской литературы в том, что она раскрыла и показала советскому народу те мучительные и противоречивые процессы и типические образы тех людей. о которых говорил Ленин. Как бы ни разнились но своему пониманию событий и по своему стилю Серафимович и Сейфуллина. Фадеев и Шолохов, Вс. Иванов и Леонов, Ал. Толстой и Федин, какими бы проблемами эпохи революции и гражданской войны они ни были взволнованы,— все они не могли обойти тему преодоления вековой отсталости изуродованных капитализмом крестьянских масс, стихийную революнионность этих масс; тему массы и вожака, тему направления стихийного революционного порыва в большевистское русло. Несомненно, что наиболее ярким произведением, в котором дана картина стихийной революционности, подчиняемой большевистскому сознанию, является «Чапаев» Фурманова. Василий Чапаев—это народный вожак, выдвинутый революционной ста. хней, воплотивший в себе и отрицательные, привитые «капиталистическим воспитанием» черты, и светлые черты, которые народ пронес вопреки капитализму и закаляясь в борьбе с ним. Чапаев был близок массам. которые он вел в бой. именно потому, что в то время являлся их ярким воплощением. И так поняла его критика. Но для Воложенина сложных процессов, 0 которых говорил Ленин и которые раскрыла наша литература, не сушествует, Когда вышла повесть Аркадия Первенцева «Кочубзй», я приветствовал ее, как интересное произведение, рисующее образ героя «чапаевского» типа. Вместе с тем я указывал на приннипнальную разницу между «Чапаевым» и «Кочубеем», сходную с различием между повестью «Чапаев» и одноименным фильмом. где черты партиВладимир © ‚В. ГОФФЕНШЕФЕР > ы, воспринимаемые сейчас истори: чески, ‘как давно пережитое и преодоленное, заслоняются чертами бесстрашного, преданного революции, волевого, o6as‚ тельного и обладающего характером и умом народн А Но изменение акцёнтировки отнюдь занщин ого о героя о H bon = ; YCTPaHHAO HU H3 O6pasa Чапаева, ни из образа Кочубея ‘черт. тартизанщины. Jioстоинство цовести Первенцева именно в том и состоит, что в образе Кочубея пок ‚заны‘и «размах неукротимого атамана вольницы» (так говорится в повести) и безграГничная: вера в великое дело Ленина. атс образ этот дан во всей его противоречиво: сти. И ан скиг черты Кочубея, я писал: Г «Выразитель стихийного протеста против -эксплоеататоров Кочубей Г начал «вырубать окно гострыми шенказн т жизни хорошей» именно как атаман воль: отряд переименовывается в бригаду и вхоГ дит в его, Кондрашева, днБизию, Кочубей РЕ, на это, соглашается во имя peницы, революционный темперамент кот рого’ проявлялся анархически. При изкото рых обстоятельствах даже нонятие «свобода» приобретало, у него определенный анархистский оттенок: не только как освобождение от ига капиталистов, помещиков н ‹офицерья», но и как есвобода» от всякого подчинения. Когда Ямитрий Кондеашев заявляет Кочубе». что партизанский волоции. «Раз для революнни надо, добре. Пусть бригада, и пускай под твонм даглядом, Митька». Казалось бы, Кочубей! Проявил здесь полнейшую дисциплинигованность. Но вслед за выражением согласия следует дружеское и весьма ‚ленное прздупреждение: «A тебя предупредю, Митька. Молодой был, atamexy брюхо штыком пропорол, ‚офицеров срубал. Сзободу люблю. Дуже я до свободы завзятьй», Эту кочубеевскую <завзятость ло свободы» пришлось учесть его соратникам—коммунистам и исподволь, свозобразными путямн подчинить этого народного героя большевистской дисцииличе. Воложенин никак не согласен с этим. «Сделать такой вывод—значит не понязь всего характера и всего мировоззрения геРоя. Нигде в книге мы не находим подтверждения того, что он вел себя анархистски. Наоборот... (дальше следует фраза, свидетельствующая о том, что автор знзком с формулами стандартных армейских «боевых характеристик»). Наоборот. Bee приказания, исходящие от вышестоящего командования, выполнялись им точно ч безукоризненно». Что же касается только что приведенных слов Кочубея. в которых слышится «точная и безукоризненная» угроза‘ «Митьке», т. е. «вышестоящему командованию», то во избежание краха своего нелепого опровержения Воложенин отводит эту угрозу от комдива Дмитовя Кондрашёва. «Сказанное же героем «луже я до свободы завзятый» ли, намеком на предательское поведение главкома Сорокина». С таким же успехом Воложенин мог бы сказать, что Кочубей намекал здесь на попа, которого он зарубил за то, что тот перешел ему дорогу. Такото рода утверждения относятся к высшей Критической интуиции, и спорить с ними трудно. Исходя из текста книги, мы можем видеть и то, как упрошенно Воложенин подошел и к вопросу о дисниплине, Ему все ясно, а вот комиссару Кандыбину, знакомящемуся с порядками в отряде Кочубея. не все было ясно. Дисциплина здесь, действительно, была крепкая. Но «какими внутренними законами поддерживалась днсциллина?»— озадачен Кандыбин. А эти законы были довольно своеобразкыми, Дис! циплнна основывалась здесь и на <коуговой поруке». на ‘натриархальных взаемоотношениях «батька» и «хлопнев» на беспредельном преклонении перед грозным и заботливым вожаком-геросм, и на спло-! ченности людей, борющихся с классовым врагом за общее и близкое дело. Но Воложенину все это своебразие ни к ‚ чему. Стремясь к своему «заключению». оз освобождает героя от сложности, а вмесге с этим себя—от размышлений. Он пашет о «колоритности», «цельности», «жизненности» образа Кочубея, но ему и невдомек, что привлекательность повести Перзениева во многом обусловлена тем, что хатактер героя раскрыт во всей его сложности и противоречивости, во Всех его связях со тары миром, наделившим его ог: ч ными, нелепыми или наивными поелстав лениями, и с миром новым, открывиим простор его лучшим качествам. слелавитим его борцом социалистической революцит, И получается изумительная казтива, ‚ столь грустно описанная некогла Крыло‘вым. Стремясь возвеличить Пеовеннева и ‚его героя, Воложенен старательно обелндет и значение повести и сбтаз Кэчуб ‚:Невнятно пробормотав нескольхо мало‘значащих оговорок, он начисто отметает в Lr nc a. СОЛОВЬЕВ УРАВНЕНИЕ © ПАМЯТНИКАМИ Отличительным качеством интеллигентности, равно как и хорошего воспитания, является то, что они на первый взгляд неприметны, т. е не бросаются в глаза. Если о человеке нечего сказать, кроме того, что он интеллигентен, значит и самую его «интеллнгентность» следует подвергнуть некоторому сомнению. Только для приказчиков галантерейных магазинов «интеллигентность» была профессией. Критику Юзовскому нравится эта ограниченная кавычками «интеллисентиость», мне она нравится меньше, а Гурвичу она не нравится вовсе. : В статье Гурвича, на мой взгляд, есть и ум автора, и великолепная эруднция, и хороший литературный вкус, в ней недостает только «мелочи» — любви и доброжелательности к современной драматургии. - Одинаково «Старых друзей» годней ночи» Гладкова, Катаева и «Так и будет» Симонова, излив на их головы весь запас своего сарказма, автор статьи резюмирует: «ни один из этих образов, совершенно независимо от уровня культуры персонажа, не стал образом, в котором воплотился бы дух времени». И вот Верочка из «Месяца в деревне» «протягивает Зое Космодемьянской через столетие и через головы многих героинь осуждая персонажей из Малюгина, из <Ново«Отчего дома» наших пьес свою руку и обменивается с ней крепким рукопожатием». Весьма вероятно, что это и так. Однако, если Оля из «Так и будет» и Ася из «Новогодней ночи» будут осуждаться олинаково, образ Зои Космодемьянской не будет воплощен на русской сцене так же талантливо H MHOfOобразно, как был воплощен в тургеневской Верочке ее, современный ей, проОбраз. «Новогодняя ночь» — это пошлая пьеса, «Так и будет» — это пьеса. имеющая серьезные недоетатки. Но нельзя говорить об эгих пьесах, ставя их в один ряд. Лаже Зинку из пьесы Катаева — персонаж, на мой взгляд, не удавшийся, — несправедливо обижать сопоставлением с Асей из «Новогодней ночи». И персонажи из «Старых друзей» Малюгина, несмотря на тс, что их интеллигентность для меня сомнительна, заслуживают лучшего общества, нежели общество Аси и Шахова. В этой разнице между персонажами и От редакции. Продолжаем обсуждение вопросов современной драматургии. (См. статьи в №№ 10, М, 15, И, 18, 2 и 22 «И. Г»). e лежит то начальное нечто, ближает одних к тургеневской Взрочке ‚ большей степени, других в меньшей. которое `прито — и значит быть критиком, свою современность. Увидеть это нечто нзлегко, можно ошибиться. но ошибки на этом пути понятны, а следовательно, простительны. Можно ругать Зинку из «Отчего дома» во имя любви к Оле из «lak u будет», можно отрицать их обеих во имя любви к Симочке из «Сотворения мира» Погодина, но ругать все, что видишь в современной драматургия, во имя любви к тургеневской Верочке — это значит занимать позицию скорее выгодную, нежзли действенную и почетную. ; Уравнение живых людей с памятниками никогда не кончается в пользу живых. Иногда это идет им на пользу, однако польза гриходит к ним индивидуально, в тиши, проигрывают. же они от уравнения с памятниками шумно, на людях... Статья А. Гурвича написана превосходно. Тем хуже; Верна не та точка зрения, которую трудно оспорить, верна та точка зрения, которая в самом своем существе несег общшественно-прогрессивное, а не только фиксирующее начало. Вот почему мне, как современному драматургу. кажутся более почетными раны Юзовского, нежели. трофеи Гурвича. Юзовский, безусловно, ошибался, когда положительно оценивал пошлую, мещанскую пьесу «Новогодняя ночь»; он неточно оцениваег «Старых друзей», хваля их за «интеллигентность»; но он уже меньше ошибается в оценке ньесы Светлова «Двадцать лет спустя» и вовсе не ошибается, высоко оценивая прекрасную пьесу А. Крона «Офицер флота». Юзовский ищет в современных пьесах то лучшее, что нравится и зрителю и ему, и именно этим Юзовский помогает созданию в нашей современной драматургин образов, наиболее приближающихся или могущих ‘приблизиться по своей глубине к тургеневской Верочке. Из нескольких ошибочных высказываний Юзовского не следует создавать общую его «ошибочную концепцию», как это делает Гурвич. Единственная концепция, которая вытекает из всего того, что пишет Юзовский, — это поиски лучшего в том, что есть в современной драматургии, для того, чтобы исходить из этого лучшего на пути к более совершенному. Юзовский, например, совершенно прав, , своеобразным H ализируя анархические партизёи. крестьянского 9- И He tBYCMBIC= в Урмин двух! было, — видите в! а третьих отдаляет ог нее. Увидеть это Нч. аюбяшим образе Кочубея черты, свидетельствуюшие о TOM, как цепко держались в его психологин сорняки темной деревенской ‘жизни и черты стихийной революционности, но зато до невероятности нательность. Несомненно, что в ходе борьбы и под влиянием коммуниста Канлыбнна Кочубей стал осознавать события революции глубже. Но зачем же его беспредельную душевную веру в Ленина, а через нее и в партию, превращать в <осознание ведущей роли большевистской партии»! «Туман», — сокрушается даже после того, как он из уважения к раненному — комиссару временно — взял опзку над политработой. Ясно, что Кочубей, как и многие другие, подобные ему герои, погиб в борьбе за социалистическую революцию, «осознав» ее величие и справедливость лишь своей свободолюбивой душой и не поднявшись до высокой политической сознательности. И это отнюдь не умаляет ни его заслуг перед рэволюцней, ни его героизма, ни его KOAOPHTHOCTH. Выражаясь языком Клычкова-—Фурманова, тогда были такие люди и такое время. не нало нытаться с негодными средствами ревизовать историю, ревизовать достижения нашей литературы и критики, ревнзовать ленинскую характеристику эпоХИ и ее людей. Но Воложенину вся эта ревизия нужна. У него вель впереди «заключение»: «Косоветской эчохн». И вслед за оевизией ленинской характё ристики, «начала советской эпохи» закономерно следует снижение и опошление проблемы нового человека. Проблема эта сложна, и на сложность ее указывал Ленин в той резкой критике, которой он подверг пролэткультовцев и прочих прожектеров. Новый человек—понятне не только идейное. Оно немыслимо без понятия коренного перелома в психологии человека. <воспитанного канпитализмом». Слол:на эта проблема и в ее хронологичехком разрешении. Ибо черты сопиалистического человека начали складываться вых представителей коммунистического ческая революция, изменившая основы Teловеческого общества и открывшая путь к переделке психологии масс, сама по себе еще не явилась календарным коренного перелома этой психологии. мучительном многолетнем процессе новое вырастало из старого. преодолевая это стаpoe вместе с ликвидацией пережитков капитализма в нашей стране. Воложенин сделал похвальную попытку установить начало этого процесса. При этом он избрал не человека типа, скажем, Клычкова или Павла Корчагина, а представителя отсталых масс. Но так как сам же критик поспешно удалил из психологии героя наиболее разительные и противоречивые черты, которыми наделил Кочубея старый мир, и оставил в нем лишь положительные качества, то н изображазмый Воложенлным процесс рождения в герое новых черт оказался сплошной мистификацией.. «Каковы же изменения в характере и во всем психологическом облике Кочубея. происшедшие в результате революцин?»—- спрашивает Воложенин. А вот какие. Уже упомянутое «осознание ведущей роли большевистской партии». Затем—<искание ‚ правды». Дальше следует коренное изменение взглядов на труд и общественног достояние. Подтверждается это ‘эпизодом, :в котором Кочубей рассержен захламленностью железнодорожных путей Дальше следует «организаторский талант». Haxoнец, следует тезис: «Кочубей—большой гуманист». ‘Кочубей любит народ и жалеет «хлопцев», гибнущих в бою. Как видим, если одни из перечисленных черт, как высокая сознательность или новое отношение к труду и общественной! собственности, являются плодом авторского позувэличения, то другие черты, как искание правды, организаторский таланти гуманность, попросту не являются чертами, рожденными в Кочубее только ревослюцией. Ведь Кочубей и вошел в революнию именно потому, что он ненавилел угнетателей любил народ, искал правду и лия гого. чтобы найти ее, организовал свой’ паэтизанский отряд! Воложенин освобождает себя лаже бт элементарной логики. Впрочем, для тре-. тьего класса этот недостаток простителен: Но не следузт тогда браться за решение ‚ сложных вопросов! Подвертать сочинение Воложенина дальнейшему анализу, хазактеризовать . го ‹ писания о произведениях Пеовенцева «Нах! ‚ Кубанью» или об «Огненной земле» вряд ‚ ли требуется. Его «метод» и 623 того ясен Лишь упадком нашей критики, прене‚ брежением к теоретическим вопросам мар. ’ ксястско-ленинского литературоведения, терпимостью ко всякого рода эклектике и бездумному угрощенчеству ‘можно об’яс. НИТЬ ПОЯВЛеНИе ‘ТАКОГО рода воинственно легоадирующих критических произведеНИЙ. ) когда находит новые прекрасные черты молодого советского моряка в пьесе А. Крона «Офицеп флота», сравнивая эту пьесу с пьесой Вс. Вишневского «У стен Ленинграда». Пьеса Вишневского никак не может быть ‚ охарактеризована, как неудачное произведенне. В свое время автор этих строк высоко оценил ее на страницах «Правды». Но Юзовский очень тонко и чутко отметил ‚ преимущества пьесы Крона именно в показе молодых офицеров-моряков, которые лучше удались Крону, чем Вишневскому. Вишиевскому ближе, как писателю, моряки времен 1918 года, их образы удаются му лучше, какие бы длинные реплики по этому поводу ни подавал А. Таиров. Разница между молодыми моряками Крона и моряками Вишневского весьма существенна. как это правильно отмечает Юзовский, и она в пользу Крона. однако эта разница не настолько велика, как, скажем, пропасть, отделяющая тургеневскую Верочку от симоповской Оли. Е Юзовский, примечающий эту pa3HHцу в пьесах двух современных драматургов, действует правильно, ориентируя и зрителя, и третьего драматурга, чем прнносит несомненную пользу нашему искусству. Гурвич же, эффектно указывая на бездну, отделяющую тургеневскую Bepouку от симоновской Оли, только фиксирует, никому и ничему не помогая. Г, Мунблит справедливо упрекает Гурвича в пессимизме, но главное здесь не песCHMH3M — необоснованиый оптимизм опаснее, — главное здесь то, что точка зрения Гурвича — это точка зрения человека «со стороны», в то время, как позиция Юзовского — это позиция действующего лица. Юзовский имеет много сторонников и горячих друзей не потому, что он всегда прав. но потому, что, будучи и неправым, он старается делать общее с нами дело — создавать наше современное искусство, всемерно помогая его развитию, зная законы постепенности этого развития, чутко отмечая миллиметры его под ема. Гурвич же имеет союзников до поры до времени, ибо многие его союзники не понимают того, что, будучи по своим высказываниям близки к Гурвичу, на самом деле они всем своим существом с Юзовекним. Кто же эти союзники Гурвича и в чем внешняя, обманчивая сторона этого союза? Это, прежде всего, взыскательные критики, видящие во взыскательности Гурвича его несомненную правоту. Но разная бывает взыскательность, Взыскательность, под влиянием которой имен: но и растет искусство, является непременным условием его развития. Такова ли взыскательность Гурвича? Малюгин написал первую пьесу. Юзовский, посмотрев ее на театре, обрадовался раздувает его. созКочубей, чубей—это новый русский человек начала еще до социалистической революции, в «а: рактере, мировоззрении и морали передоему моментом Подтверждается это тем, что своих 4 движения, а с другой стороны, социалистии нм дело. В ских противоречий слагается живая челове. в мужественную, зр?лую ролю. направлен книги. «Да, да, -скажет он,--я уже читал кой-то похожей. Может быть, это одна— своих непостатках, он — юноша новой сошим. доугом. Найти, ноннсать эпизол, действующий так сильно и так долго. —это худоэкественная; тачие каходки бызает благотарен читатель Не могут не волновать нас и все пробы как вчера У него не было патн копеек на и испытания ва пути молодого командига. табак,——то-есть бедность-и шедрость, шел: Иные ‘из них Романиов, сжав зубы, ставит рость коасивая. как в сказке. ‚пля этого Романиов слишком Te Не раз говорили, перефразируя Маякоз! ского: «Нам нужно больше книг, хороззих и разных». Если судить по библиографическим отделам журналов, то можно поду: мать, что книг у нас— две-три и обчелся, и к тому же они до странности схожие. Браня или хваля наши книги (последнее даже чаще), рецензенты ухитряютея эта делать до того монотонно и усылительно, нивелируя наши индивидуальности, вытаскивая на свет какне-то ужасно нохожие цитаты, отпуская одни и те же сентенции и приводя все к общему знаменателю, чго уже никогда читателю не захочется прочитать эти что-то в этом роде, Ах нет, я чигал рецензию на такую же точно книгу... [у киигу я тоже Не читал, я читал в журнале о кзпод разными заглавиями?» Есть надежда, что случай этот гипотетнческий, и читатель читает книги и не всегда читает рецензию, а «хорошую книгу не спутаешь ни с чем»... = Передо мной три повести трех ленинградеких писателей. Две из них напечатаны в <«Ленинирадском альманахе» за 1945 г. Юноша, накануне войны законнизший десятилетку и предполагавший стать Учителем. становится офицером и навсегда связывает свою жизнь с армией—вот тема повести Виталия Василевского «Военная косточка». Рождение командира, профессиснального военного, происходит не сразу, — это путь, и путь, затрудненный не только обстоятельствами, но и особенностями характера героя. Автор никак не облегчал себе задачу. Романнов—юноша честолюбивый, самонадеянный, эгоистичный, подчас даже самовлюбленный —черты эти заметно в нем проступают ва протяжении исой повести: Жизнь его учит, Но он учит и сам себя. Он сумел подчинить себя строгой цели. Это было ему не легко, хотя, при всех. uc uc ветской формации, он патриот. В начале повести Романцов — уже известный снайпер, знатный человек части, даже всего фронта, —ему надо побороть свое юношеское тщеславие: быть офицером — значит отвечать не за сэбя одного и порученчое зло, но отвечать за других. подчаненных ему людей, и за порученное ему Повторяю, ни автор, ни его герой не идут по легкому пути. Герой—это не мягкий воск в руках автора, не картонный складной человечек, Из жизых человечеческая индивидуальность, постепенно мы! слынгим «речь не мальчика, но мужа»; война, фронт, дисциплина. товарищество, бой и учеба, разведка, атака и многое другое на войне формируют характер. За всем этим мы слелим с интересом и волнением, и в этом удгча повести. Да, в этой повести есть недостатки. Быть может, она слишиеом логична, однолинейна, нет или мало неожиданных, ярких душевных движений, события и эпизоды слишком подчинены теме, пейзаж сух и робок. язык й стиль мало выразительны, только служебны; И все же это не только умноз, но и художественное произведение. Характер... Как часто в повести или poмане есть и пейзаж, и стиль, и сочные жанровые сцены, —вет главного, что интересно . человеку о человеке; характера, то-есть самого человека. В повести Василевского есть сержант Романцов, лейтенант Романцов-—это Человек, это характер. И показ его отнюдь не подменен анализом.—иначе мы не волновались бы, когда пожилой edbрейтор Курослепов улаояет сержанта Poманцова за беспомощность, проязленную им в трагических бозвых условиях. когда Романнов обязан был заменить командира и не сделал этого. Нам больно вместе с Романисовым не только в этот момент, и больно н? только потому, что Романнов проявил слабость и за это постоадал,-—нет, нам обидно и больно вместе с Романновым и много спустя, когда бы мы ни вспоминали о Курослеповзе, потому что Курослепов убит, умер. и Ромазноду уже-ивногла ве оправлаться перел свом умершим стаоэмониональная удача. За перед ссбою нарочно, ломая свое самолю!. иного воемени, школа, семья, графическая повесть о Грнне, других позступлений, щекочущших Нет вопросов семьи, морали, есть B на колокольне Троинкого собора и разносящий-но адресам письма стуча клювом в форточку, О возлувастся в полночь и скупает полмага-, зна игрушек, цветы, неимоверное количоство которых он везет ПОВЕ нужны талантливые военные, Романцов— это талант. ° И вот другая повесть. В ней другая зпоха, другие люди, другие вопросы, другне авторские задачи—все другое. Даже другой читатель: повесть написана для детей. Думается, ее не без интереса прочтет и взрослый, хотя тема ее откровенно педагогична, почти назндательна. Назидательность. Не правда ли, слово оттолкнет хоть кого—и читателя и писателя. А Лев Толстой написал назидательный «Фальшивый купон», остро-сюжетную, почти детективную новеллу. Лесков на темы житий святых писал почти приключенческне повести. Примеры легко умножить. Стало быть, дело не в назидательности, ДеTO B творческом воображении художника, которое непременно должно выйти за рамки тематической схемы. Педагоги и воспитатели должны преполать детям в_книгах определенные моральные истины иб@заветы.. Детям хочется читать просто увлекательные, интерзсные книги. Удастся писателю совместить эти две задачи и добиться впечатления непосредственности, — значит, он. победил. } Мне кажется, это удалось Екатерине Борониной в её повести «Удивительный заклад». Ее тема близка «Фальшивому купону». Мальчик поступил дурно—и завутался. Из одного плохого поступка проистекли многие бедствия. Скажут. как обычно — случайность, а если бы не проистекли? Читая повесть, об этом не залумываенться. События развернуты так непринужденно, такой своболой и простотой, так фантастично И в то же время последоважельно, основЕкой факт, денгающий сюжет и переживания героев, так очаровательно лерзок, что и в голову не приходит придраться к случайности. Мальчик заложил в ломбарде живого кота! Это такая живая необычайность, го! вам сразу же до чортиков интеросно-что дальше будет, чем кончится. А вокруг быт, неуклонный мещанский быт дорзволюцнонтгопечители, белность, уездный город, таииственный и суровый хранитель ломбарда «Хракиль, мальчишеские менты и слезы и много-много приключений. И во всём наивность и, непосредственность самого рассказчика— двенадилтилетнего героя этого происшизсгвия. Повесть нанисана без асобого блеска стиля, без красивых метафор. Думается, что здесь это и к лучшему, Здесь не пышнуй юг и не пылкие одесситы, ‘а северный городок с его скромными обитателями. и нам в этом маленьгом мире интересно без всякого бенгальского освещения. Старый, сстрый писатель Честертон TO ворил в своей книге о Диккенсе: если aH татель хочет погрузиться в тайны и вриключения, он предпочтет худший обосзон этого рода литегатуры лучшему на cBeec психологическому роману. и в том нет ничего странного, ибо разница межлу литературными жанрами такая же коренная, как между смехом и плачем... Недавно в Ленинграде появилась кинга. читательский успех которой далеко превзошел ее скромный тираж, Лениздат выпустил книгу Лзонида Борисова «Ролиебник из Гель-Гью». и книга в короткое время успела получить рыночную ценность: за нее платят 75—109 рублей. как за какуюнибудь библниографическую релкость ил... за роман Дюма, Буссенара, Жатолио. Усцех этот симптоматичен, В чем дело? Бноохв-тывающая год или два прелреволюзионной жизин этого писателя. В книге нет ви гегоики, ни! пикантных разоблачений ни убийств. ит нервы: всегда волпоколения чнтатанующих новые и новые лей н читательниц. Нет сочиальной и по. питической остроты и проблем мирозоззрения. Нет даже правдоподобия, которое так уважает взрослый читатель, Что же книге? Таинственная глухонемая, ‚ двой:ики-сэстры. старый вогон, жизуший ипрушечная лавка. куда герой ва извозчике и, озопиамя разбгастузает по улице, тогда! И Benno, все пепе’исленное-=э5то атрнбиеи самон”деяниость, иные ставит перед буты сказки. в какой же огРалистичнесков нм жизчь. В сущности, все это жизнь, и, вощи их можно встретить! То кто сказал, если в Реманвове говопит иногда горлен что взрослые любят сказки? Жизнь интеили посто срмолюбирый мальчик, все равно, он никогда не теряет внереди болыной настоящей иели. и мы чувствуем; этот юноша лалеко пойдет, Юнотиеская угловатость поступков исчезнет, юновтеский энтузиазм. и пылкая пелеустремленность ВИ ную к вемению любой, поставленной жизнью задачи, повестью. Он назвал ее так, чтойы выле JuTb B ряду других своих и чужих реареснее Мальчик перемагнув 3a 12 лет. уже не читает сказки, он читает поиключения, а потом. ло кониа своих пней. псоехотлит на психологические и бытовые томаны, Книга Бописова названа сомантической листических позестей. Гонну не нужрРо SH Удачно название повести. Ла, Романиев ло называть свои повести помантитескими, —9эт0 «вогнигят косточка»: Но не каста, нет, нылок и зловечен, Кастг--это служба, это карь:ра, это рутина. Лле Романцова военное дело— это призвание. Раз война нензбежна, стране и высказал весьма четкое мнение, сводящееся к тому, что эта пьеса, конечно, далеко.не безупречна, но в ней есть иечто, заслуживающее похвалы. «Вы нашли чу: десную ноту, но если вы облюбуете только эту ноту, вы рискуете, что от вас отвернется слушатель», — пишет Юзовский. Мне думается, что это для данного случая вполне взыснательно; это взыскательность ободряющая, предупреждающая о, трудностях. но мобилизующая на поиски. Гурвич же. отталкиваясь от пьесы Малюгина и придя к «Мэсячу в деревне» Тургенева. бесспорно, более взыскателен, нежели Юзовский, но эта академическая Бзыскательность консервативна. Взыскательность Гурвича не толкает того, с кого взыскивают, вперед, на преодоление трудностей, а, наоборот, ставит перед ним на: реодолимую каменную стену. Положение нашей современной драматургни нельзя назвать блестящим, но оно! и не так плачевно, что следует нервничать и взывать к литературным предказ. Наша драма тргил. имеющая в своем активе такие произведения, как «Любовь. Яровая», «Кремлевские куранты», «Человек с ружьем», «Разлом», «Шторм», «Платон Кречет», «Оптимистическая трагедия» и некоторые другие, не столь уж бедна — фундамент. ее строящегося здания заложен, и молодых драматургов не следует особенно страшать «Медными всадниками»! прошлого. В заключение я хотел бы сказать несколько слов по поводу Ф. Каверчнаи А. Таирова. В их статьях есть, на мой взгляд, нечто общее. Ф. Каверин утверждает, что «актеры лучше знают зрительный зал, потому что они живут с ним из вечера в вечер одной жизнью, слышат его дыхание и испытывают мучительный стыд, когда произчосят реплики, или играют куски, во время которых улавливают в этом зале снисходительное отношение к примитивным фразам, к разжеванным истинам, к банальному выражению чувств и мыслей». Ежевечернее совместное пребывание в одном помещении со многими людьми, из которых большинство молчит и слушает, a меньшинство произносит сиециально написанные для него слова, вовсе не дает этому меньшинству неоспоримого преимущества в знании зрителя. Скорее наоборот, в большей степени зритель узнает актера, хотя бы по тому, что актер более действенно себя проявляет. Я полагаю, что режиссер, хотя и не присутствует в зрительном зале ежевечерне, все-таки лучше знает зрителя, нежели актер; если это не так, он — Плохой режиссер, и ему не следует доверять постановку, т.“е. он не должен руководить актером, который лучше знает по вкусу театр, ответственность лание театра создавать нового, своего драих авторов могут оказаться в равной стеВ. Шкваркин, ни К. Финн тоже не написали своих новых пьес на этот сюжет. вот Таиров, пользуясь. как примером, Maтериалом или начинающих nam нашу драматургию за эти, не имеющие к ней никакого упрекаст её и в «плоскости», и в <безыдейности», и в «адюльтере». он всю ягизнь только их и писал. Бописову плииЕлось взятьея за PORES тля себя и для всех для Нас лело. Это опновоеменно и смелоз и робхое начало. Еше не разыгсалась фантазия. только накинут и сразу зрителя. По-моему, следует согласиться на том, что лучше всего зрителя знает настоящий драматург, ибо именно он в течение вечера занимает внимавие зрителя, неся ему те мысли и чувства, которые волнуют и автора, и аудиторию, устами других людей, но именно драматург разговаривает со зрительным залом. Только зная людей, можно говорить с ними так, чтобы им интересно было слушать. Если драматург не! знает зрителя, то он — не драматург. Актер может лучше знать, что нравится или не нравится зрителю. но. это еще не зна: чит знать зрителя. Что же касается до! «мучительного стыда», испытываемого актером за произнесение фальшивых реплик, то я склонен думать, что он испытывает этот стыд перед зрителем, главным образом, за то, что художественное руководство театра, в котором оч служит, приннмает плохую пьесу, а режиссер берется ее ставить. Но. кстати, и в этом случае, если актер не хочет быть «проводником банальных мыслей», он может отказаться от роли. * Вог если Ф. Каверин хочет переложить на плечи драматурга ответственность за неумение театра выбирать пьесы и находить драматурга не только себе по вкусу. ! но такого, чтобы и драматургу пришелся за нежематурга—тогда мне понятен приведенный выше абзац из статьи. i Тогда мне понятна и длинная реплика как «непереносимо» о читать «плоские» «адюльтерные» пьесы созременных драматургов: «Одна пьеса, вторая, третья — а. впечатление такое, словно писал их один и тот же человек...>. Изложив стандартный сюжет всех этих пьес, Таиров предусмотрительно не называет имен их авторов. И это умно. Авторы их — не драматурги-профессионалы. Это — пьесы, идущие в театр самотеком. Среди пени и люди одаренные, и графоманы. Мы знаем последние произведения наших драматургов-профессионалов. Это «Сотворение мира» Погодина, «Офицер флота» Крона, «Генерал армии» кинодраматурга Чирскова «Мечта» Корнейчука, — среди этих пьес нет произведений, написанных по изложенному А. Танировым сюжету. Насколько мне известно, ни JI. Леонов, ни A: драматургов, НЕ драматургов вовсе, обвиняет отношения произведения, ТИ ную дамух—сказку. Это ли не герой, кото‚взял три повести, Заметки писателя сдергут романтический покров тайны, много Надуманного и сочиненного наспех, —а ведь у романтических жанров тоже есть свои законы,—<лишком явно, что реалнстический язык для автора еще пока привычнее: лучшая в книге глава—историкобытовая сценка в редакции желтого дореволюционного журнала, написанная живым, фельетонно Вазмашистым пером. К каждой такой книге автор должен найти секрет, найти ключ к этому далеко не просто открывающемуся ларчику. :Повторяю—просто сказку взрослый читатель чнтать не будет. Здесь этот ключ подарил Борисову Грия: Мечтатель из скучного города Вятки пошел по свету искать воплощения своих мечтаний, осушествления своей сказки, привидевшейся ему еше в ранней и бедной юности. Конечно, это благодарный герой для романтической позести. Характер его оправлывает любую. фантазию и иллюзию, потому что он сам их жаждет. В убогой и пресной окружающей его жизнн он только и ищет таинственного и необычайного и, если не находит, со страстью выдумывает в свонх KHilжках. Дерзкий, угрюмый, мнительный. с доверчивой бэспокойной душой, он идет сквозь журнальную накипь и нечисть, соажается с пошлостью ищет свою «прекрвас€ ого можно зффектно ввести в самую гущу мещанского быта 1910 года, и если не напугать ло-смерти тогдашних читателей «Огонька» и «Лукоморья», значит осч ливить, Жаль, что не показал Леонид Eoрисов. мирок читателей Грина тех дальних лет. Нэзаметные обыватели с потаенной мечтой об иной жизни, для которых писал и жил Грин, были бы во сто раз уместнее Куприна и Бунина, которые введены 3 книгу на тех же обывательских правах, даже еще ниже, судя по их разговорам. Кстати сказать, вечеринха у Куприна поедставлена в нарочито лубочных и тривнальных тонах и вызывает у нас протестующее ЧУЕСТВО. ; К повести этой можно придираться. Я личво нашел бы в ней много ошибок поотив вкуса и других литературных ошибок. И вее-таки читательский уснех ее несомие:ен, Правда, зто не всегда доказательство художественности, иногда книга может потворствовать стниктам. В этой книге ‚ идет навстречу верным и здоровым жела‘ниям читателей. он ‚ жду романтического и читательским ннЛеонид’ Борисов дурным хочет утолять их жаи необычайного, лирического и приподнятого нал бытомМы можем пожелать ему в дальнейшем более полной удачи: Такая улача придет тогла, когда фантазия писателя булет крылатой. Что может окрылить ег? Вэликие гуманн‚ сты и сказочники проилого подсказывают ! простой ответ: иден борьбы лобра со злом, смелого и пытливого человеческого духа с ‚ косностью и реакчией и слепыми стихиями природы. У нас для этой борьбы есть много нового совершенного оружия. А борьба всегда романтична. Значит, необхолимы в литературе и ткровенно романтические жанры, Есть ли опасность болезненного их роста и засилья? Нет. Мы достаточно реалисты, чтобы понять, что пропорции будуг регулироваться самой жизнью и зэмными нашими связями, ясным нашим пониманием главных задач литературы: Закончу тем, с чего начал. Мы пишем для хороших и разных людей, а им нужны хорошие и разные книги. Я почти наугад и они оказались такими разными, что я низак не мог найм: их на один общий вертгл. Это хорошю. Ленинград. aaa Tb GQuULBEO Фалеева выходит в «Роз Обложка работы «Мололзая твардия» А. ман-газсте» (Гослитиздат). К. Бурова. ИИ иль ыыы И конечно же, немедленно › мэтолу Гурвича) приводится произв с, KOTOрое написано, лучше и с которого нашам драматургам надо брать примео, — «Федра» Расина (у Таирова иное направление и, видимо, поэтому — тяготение к памятникам, расположенным юго-западнее нпамятника Тургенева). Противопоставлять «драматургам» Tex пьес, которые попались под руку Танрову, «Федру» Расина ‘= зто все равно. что сказать годовалому млапенцу, пролепетав+ шему в первый раз «мама», что Ницерон говорил лучше, и для доказательства приз вести в пример его речь в сенате. Взыскательность, конечно, есть и здесь. Однако я склонен думать, что и у Таирова, иу Каверина — одна и та же желчь, проливаемая не без расчета. Не сумев заинтересовать теми театрами, ‘в которых они работают, наших лучших драматургов и не сумев вырастить своих авторов (при помощи‘ «Федры»). они, вместо того, чтобы пенять за это ‘на себя, всячески стараются приписать свои вины драматургам, как Таиров приписывает им пьесы, которых они не писали. Но, если наша драматургия должна в какой-то мере быть зеркалом своей эпохи, незачем делать из нее то зеркало для личного пользования, на которое всегла удоб-но пенять, если сам плохо выглядишь. Это особенко легко делать, принимая во внимание, что наши драматурги релко участ= зуют в дискуссиях и отвечают на «репли«р А. Таирова, начинающаяся словами о том, ки». Таким образом, получается. что все, что на их счет ни говорится, будто бы и правда... Но если драматургам и будет тяжелее от того, что к их собственным немалым винам театры прибазят еще и нанбо-= лее тяжкие свои, то станет ли от этого легче самим театрам? наших драматургов есть свои глубокие, настоящие достоинства, однако они еше не таковы, чтобы за них следовало ставить памятники при жизни. У наших драматургов есть свои глубокие, настоящие недостатки, однако они не таковы, чтобы за них следовало заживо хоронить драматургов под чужими памятниками. И уж, конечно. во стократ лучше и пэлезнее для современной драматургии те, что пытаются, пусть не всегда умело. «pyководить движением на Театральной площади в белых перчатках». нежели Гурвнч и Таиров, в черных перчатках руководящие «движением» памятников, — это занятие, правда, вполне безопасное но представляющее собой зрелище, не более величественное, чем статичное. Литературная газета № 23 3