ФИЛОСОФИЯ Сартра Жан-Поль

Я.

ФРИД

НЕВЕРИЯ

И

РАВНОДУШИЯ

Во

Франции

творчество возглавляемой им

и

группы писателей «экзи­стенсиалистов» - привлекает большое вни­мание. Противники экзистенсиалистов обви­няют их в том, что они низвели литературу на уровень иллюстраций и комментариев к философии, в том, что они изменили фран­цузской ясности разума для туманной не­мецкой и скандинавской метафизики, нако­нец, в том, что главным своим учителем они избрали немецкого философа М. Хайдегге­ра, который был ректором ЖАН-ПОЛЬ САРТР И СОВРЕМЕННЫЙ БУРЖУАЗНЫЙ ИНДИВИДУАЛИЗМ * щества, не то, в чем конкретно выражает­ся «причастность» людей к труду (владе­ние заводом, либо безработица), а только * ристского действия, обращенная к индиви­дуалистам. Этот «стоический» централь­об - ять «бессмысленное разнообразие жизни», «сделали нонсенс, бессмыслицу простой категорией мышления» «превратили» в нонсенс «непознаваемые» противоречия действительности. Алогизм - форма экзи­стенсиалистской капитуляции перед проти­воречиями, перед «бессмыслицей бытия» (форма того, о чем Л. Шестов писал: «приятие жизни со всеми ее ужасами»). Иллюстрации художника Н. Кузьмина к книге, Н. (Гослитиздат). Лескова «Железная воля» университета в Защитники экзи­что благодаря уси­гитлеровской Германии. стенсиалистов заявляют, лиям этих писателей Главный герой романа профессор фило­софии («картезианец») Матье Деларю ле­пит на пляже пироги из песка. «И вот по­ный тезис системы должен также «придать» авантюристский характер коллективной прогрессивной деятельности; подрывая ве­эти «универсальные» условия бытия выде­лены Сартром. Они образуют «грани бы­тия», в которых люди сосуществуют, вза­Л. ПАВЛОВ Живое слово

«возрождается метафи­зический роман» и литература, наконец-то, перешла от изображения поверхности явле­ний к философскому осмыслению основных проблем бытия. Творчество экзистенсиали­стов -- и прежде всего Сартра - действи­тельно заслуживает имно связанные не более, чем спички в коробке. Человек, по Сартру, «проклят и посажен на цель нера ет(.(«а Мунье). «Но если человек, … заявляет Сартр, - сумеет осознать, что он «поки­нут» ру людей в дело, котороиу они служат кто его знает, что у вас получится»), он должен «скомпрометировать» идею це­лесообразности прогрессивной деятельно­лучился прекрасный пирог, - окруженный воздухом, он стоял без поддержки и не рассыпался». Полюбовавшись пирогом, Матье разрушает его. Вот так же, по Сарт­ру, каждый бандер-логи должен подиять­Советскому художнику в процессе твор­чества приходится все время открывать но вое, а это связано с трудностями изобра­«сегодняшнего дня», и в результате «обо­гащение» фальшивками и о прошлом и о на­стоящем. Не в одной только осетинской, а и   внимания, так как оно хорошо характеризует социальную роль современного индивидуализма в идеологи­ческих атаках реакции на передовые идеи нашего времени. Первая книга Сартра («Стена») вышла еще до второй мировой войны, ранее его философских трудов. Уже в этой книге рассказов и в первом своем романе («Тош­нота») Сартр видел жизнь глазами «экзи­стенсиалиста»: она, по Сартру, бессмыслен­на, тошнотворна, бескрасочна; жизнь от­вратительное прозябание, навязанное лю­дям некоей неразумной и жестокой судь­бой. Не такое уж это «откровение» для западной литературы последних десятиле­тий. И если герои Сартра являются прямы­ми потомками некоторых героев А. Маль­ро, А. Жида, Ж. Грина и (если заглянуть далее в прошлое) Стриндберга, а ком­позиция наиболее значительного романа Сартра «Отерочка» развивает приемы Джойса, Дос-Пассоса, Ж. Ромэна, - то и философия свои индивидуальные силы, - он в одино­честве обретет мнимую «свободу лично­сти» и «величие». «Человек свободен, сам человек есть свобода». «Достоевский чи­шет: если бы бога не было, - все было бы позволено; вот от чего отправляется эк­зистенсиализм». Атеизм для того и пона­добился Сартру, чтобы сделать этот «окон­чательный логический вывод»измысли До­стоевского: да, бога нет, следовательно, «все позволено». Правда, не совсем все «позволено»; есть границы «для фантазий и капризов» (то-есть, очевидно, одинокий безработный не может стать хозяином за­вода, но может броситься под поезд, вы­разив так свою тоску, отчаяние, протест против бессмысленности бытия). Здесь начинается главное: насколько возможна и целесообразна деятельность человека в коллективе, например, в партии. Свобода одинокого человека - свобода от всех связей с миром. Она обусловлена тем, что гех учеников Сартра, которые заинтересуются его фразами о том, что человек должен рассчитывать только на свои силы. Одинокий и «суверенный», нагой, ли­шенный прошлого и будущего «человек Сартра» стоит на голой планете, ему «все позволено», но он согнулся под бре­менем своей «бесполезной и бесплодной свободы»; ему нечего делать на земле, но он, тоскливо ожидая минуты, когда возвра­тится в небытие, готов использовать «свободу» для того, чтобы навредить че­ловечеству. «Анархизм, - писал Ленин, вывороченный на изнанку буржуазный ин­дивидуализм… Индивидуализм… основа всего мировоззрения анархизма… Анар­хизм - порождение отчаяния» . Обра­щаясь к творчеству Сартра, мы наблюдаем процесс «выворачивания на изнанку» бур­жуазного индивидуализма, который при этом ныне особенно изворачивается, на­одиноким «стоиком», «держащимся в воз­духе без поддержки» (а в сущности - не более прочным, чем пирог из песка). Эта «метафизическая» сторона романа неин­тересна и совсем абстрактна,-хотя Матье и начал поиски свободы в первом томе трилогии («Век разума») с конкретной ме­ры - с освобождения от любовной связи, ставшей для него обузой. Во втором томе он открывает, что свобода - это он сам, но что вместе с тем эта свобода бесполез­на и что он не уважает себя, В третьем то­своюодероо одобретет свободу поняв, что должен из чувства от­ретствонности и порядочности начать сто­ически действовать без надежды на ус­пех, служа тому, что в третьем томе ему будет казаться «человеческой ис-чной». Интереснее другое. Борьбу испанских антифашистов Сартр приводит как образец «деятельности без надежды на успех». «Не замечая» веры республиканцев в конечную Несомненно, что этот человек, обновив­ший свой взгляд на мир, на свои желания, воззрения и поступки, стремится обновить и слово, чтобы выразить все, что его вол­нует. Иной раз по одному слову, сразу же. без труда, мы отличаем нашего советского человека. Мы чувствительны к идейной си­ле слова, к его точности и ясности. А вме­сте с тем как часто в произведениях совет­ских писателей, при общей верности автор­ских характеристик, действующие лица прн­олбегают к старым поговоркам, к пословицам, уподоблениям, связанным с иным отношени­ем к миру. Как часто неосторожно введен­ный афоризм, не связанный с нашей жизнью, убивает образ человека, в общем неплохо очерченный. Как часто в произведениях на колхозную тему слышится речь стариков, из ясняющих­ся языком, перегруженным «фольклором», родственным давно ушедшему быту, и тут же - речь молодых людей, обясняющихся шляхтичи, па­ны, гетманы, духи, сошедшие с неба, к со­жалению, дают в долг свое мертвое слово нашим современникам­советским людям. В других случаях слово, заимствованное из фольклора, приводит к еще худшим резуль­татам. «Одно дело, - говорит А. М. Горь­кий, - критическая проверка смысла слова, другое - искажение смысла, вызванное сознательным или бессознательным стрем­лением исказить смысл идеи, враждебность которой почувствована». В погоне за фольклорным образом мердов­ский писатель В. Разин вписывал в «свои» произведения страницы из книги «Эрзян­ский фольклор», и в результате из-под пе­ра Разина вышел якобы «советский» рас­сказ «Саманька». «Мордовочка Саманька», по рассказу Разина, покорила Казань и на­роды Поволжья освободила от монголо-та­тарского ига. Не Иван IV, а именно-«мор­довочка Саманька». По мордовским стихам и поэмам непре­на жиденьком, весьма условном и также не связанном с жизнью языке. Пренебрежение к слову, слово, неточно употребляемое в речи изображаемого чело­века, очень часто ведет к грубейшему ис­кажению его образа. Как странно было ви­деть в одной из среднеазиатских пьес хи­рурга, который делает сложнейшие опера­ции и в то же время клянется «последней ложкой крови», как клялись когда-то его предки. Не привело ли настойчивое желание автора сохранить национальные черты к грубому искажению образа? Наблюдая, как наша кипучая жизнь не­престанно обновляет словарь, А. М. Горький говорил, что речь наша обогащается сновы ми словами в прямой зависимости от расши­рения трудовых приемов, вызванных воз­растающим разнообразием целей труда и со­образно осложнению этих приемов». А вниимательно ли следят наши писатели за обновлением труда и языка, отражаю­щего труд? Во время войны мало рывно гуляют былинные чарки, ковши, чу­до-богатыри. Они гуляют и по другим брат­ским литературам, остается лишь спросить: в чем же причина этого в ненаблюда­тельности глаза или беспомощности слова? А может быть такое слово прикрывает не­согласие с идеями, кровными для нас, со­ветских писателей? Против мертвого фольклора восставал и М. Коцюбинский, порицая ущербный инте­рес украинских литераторов к «сельскому быту и этнографии». Коцюбинский не верил, что широта взглядов на мир может быть со­средоточена под соломенной стрехой и обеспечена «батькiвской» речью. Некоторые украинские писатели, в частности Алексей Кундзич, и Киевский институт искусство­ведения, фольклора и этнографии Акаде­мии наук УССР, директором коего состоит поэт, академик Максим Рыльский, охотно гнездятся под крышей «батькiвской хаты». Один старший научный сотрудник институ­та обследует «украинские деревянные коло­кольни», другой-разные формы народных деясь в анархистской философии отчаяния найти оружие для борьбы против передо­вой идеологии и пытаясь замаскировать сущность этой философии «гуманистиче­скими» фразами. Наиболее тонкую иллюстрацию к фило­софии Сартра встречаем в его большом ро­мане «Отерочка», втором томе трилогии «Пути к свободе» Время, охватывае­мое романом, - 23 - 30 сентября 1938 г. мюнхенские дни; этим определяется и его тема. Сартр художник, не уважая лю­дей, часто жалеет их, как богач - нищих, которые «не доросли» до экзистенсиалист­ской метафизики. Вместе с тем, кое-что в романе заинтересовывает читателя, Это те места, где участник Сопротивления не на­долго побеждает в Сартре экзистенсиали­ста. Волнует трагедия семьи чехов - Ми­лана и Анны, сознающих, что их малень­кая страна предана Чемберленоми Даладье. Среди других героев несколько выделя­ются рабочие, эпизодические персонажи, которые, не пугаясь угроз Гитлера, готовы победу их дела, Сартр подменяет героиче­скую трагедию трагедией обреченносги «идеалистов-авантюристов». Неудивитель­но, что в образе республиканского генера­ла Гомеца, борющегося без надежды, есть авантюристские и «брутальные» черты. Гомец «сделал выбор», нашел себя, сво­боден. Но он, прежде всего, - «бывший художник», ставший профессиональным военным. Исповедуясь перед Матье, он, не касаясь идей и идеалов, говорит просто, «по-солдатски»: «Война прекрасна», «Я люблю войну». О своих гибнущих в боях бойцах он говорит: «Я не жалею их». Ему вторит другой «антифашист», Матье. Свое­му брату, мюнхенцу и профашисту, призы­вающему не проливать человеческую кровь, Матье отвечает: война ли, мир ли, - для человечества безразлично. Ведь люди «но­сят в себе свою смерть с самого своего рождения», а человечество останется тем же, самим собой, если и погибнут миллио­ны. И так, мюнхенцы, профашисты, гу­манны, им дорога жизнь людей, а антифа­жизнь вообще алогична и «свободна» от взаимосвязи явлений. Детерминизм, при­чинность, по Сартру, - абстракция, суще­ствующая лишь в сознании марксистов. Че­ловек волен сделать с собой что ему угод­но. И так как люди, какими их видит Сартр, - импульсивные, непостоянные существа с весьма короткой памятью - удивительно напоминают изображенный Киплингом в «Книге джунглей» обезьяний народец бандер-логи,- - Сартр считает, что человек и за самого себя может отве­чать только сегодня, в данный момент. Как же доверять другим? Что человек знает о других? Только то, что сегодня он видит их такими-то, а не иными, с одними сегодня соглашается, с другими - спорит. Что будет завтра -- человеку неизвестно. Коварные, циничные, ядовитые скепти­цизм и агностицизм дополнены таким же релятивизмом махистского типа. «Только я сам могу выбрать и сказать, что такое-то деяние скорее хорошо, нежели худо». Лю­Сартра перерабатывает и обе­диняет в хитроумную реакционную, пол­ную противоречий систему те настроения и идеи, какие частично были уже и у Жи­да, и у Мальро, а ныне рассыпаны в ряде статей и книг, авторы которых, вероятно, и не читали Хайдеггера и датского филосо­фа XIX в. С. Киркегора -- учителей Сарт­ра. Например, философия истории англий­ского ученого Рональда Латама, автора книги «В поисках

листом не является). Успех Сартра на За­паде тем и обусловлен, что Сартр не оди­нок, что он -- один из первых голосов в нестройном хоре индивидуализма, пропа­гандирующем ныне мнимую «свобод вободу лич­ности» при капитализме.

за­выступает как участник движения Сопротивления, а кое­что в его творчестве, кое-что в его «си­стеме» может заинтересовать ту молодежь,

устремления которой, возможно, и честны и гуманистичны, но которая очень плохо разбирается и в действительности и в фи­лософии. Идейной программой современного ин­дивидуализма является утверждение: че­ловек несовершенен. а отсюда - подчи­ненный инстинктам, импульсам, раздирае­мый противоречивыми желаниями, непэ­стоянный и непоследовательный, не обла­дающий подлинной индивидуальностью, современный человек (если не считать, ко­нечно, самих идеологов индивидуализма, «избранных») есть результат неудачного эксперимента природы. Человек с малень­кой буквы, «человек» в кавычках, он биз­логически «не получился», не удался при­роде. Общество слагается, как из кирпичи­ков, из этих «неудавшихся» людей, почему ди всегда «свободны выбирать» заново все, и прежде всего - идеи, абстрактные си­стемы фраз. Поэтому совершенно естест­венно будет, если сегодняшние антифаши­сты завтра решат сделаться фашистами и заставят окружающих принять «смену вех»: «в этот момент фашизм станет че­ловеческой истиной». Злободневная фор­мула, которая, вероятно, нравится иным вчерашним антифашистам. Это понимание ренегатства, как проявления «высшей сво­боды» и как закономерной формы «разви­тия» человека, совпадает с тем, что писал о ренегатстве русский дореволюционный  декадент Л. Шестов в книге «Достоев­ский и Ницше». Вот одна из причин приз­нания Шестова группой Сартра «великим философом». Далес Сартр пишет,о каждый человек, делая выбор, естественно, сражаться с фашистами и говорят: «Гитлер сказал, что он теряет терпение? Что ж, и мы теряем его». Памфлетно-остро, гневно изображена ным» ночь мюнхенского предательства (равно­душный, сытый после сговора с Гитлером Чемберлен, нетерпеливый Даладье и пре­зирающий их, обреченный Масарик, кото­рый видит: перед ним - гангстеры, уже сговорившиеся с «фюрером»). Вот где не­уважение Сартра к людям вполне спра­ведливо. Но эти и некоторые другие не­многочисленные волнующиестраницы--лож. ка правды, влитая в боченок лжи. Мир накануне страшного суда - вот общее впечатление от картины, размашисто набросанной Сартром. Где бы герои ни на­ходились, в Марекаше, среди песков Африки, в шисты с жестоким равнодушием «идеали­стов-авантюристов» приносят конкретных людей в жертву «абстрактным», «бесплот­идеям родины, человечества, справед­Жизнь «конкретных людей» подчинена в романе его сюжетной оси переговорам Чемберлена и Даладье с Гитлером. Днем и ночью почти все персонажи думают: «только бы не война!». В конце сюжет­ной линии … ее высшая точка, штутгарт­ская речь Гитлера. Сюда тянутся нити ро­мана. И вот - «все» у приемников, «все» ждут, «как манны небесной», что скажет Гитлер. Слышен гул зала, «гул моря». «Он поднял руку, и море затихло», он загово­рил, и «его голос уже не принадлежит ему, стал международным», ли встре­чались мы в литературе с медицинскими сестрами, похожими на «джейранов», т. е. антилоп, или похожих на «Лейлу»? Там, где существует авиапочта, радио и теле­ливости. Мысль, типичная для современно­граф, раненый обращается к журавлю в не­го индивидуализма. головных уборов и их распространение, тре­тий избрал темой литературной работы «ро­довую основу в украинском годовом об­рядовом цикле». В 1946 году советский ин­ститут занят почти исключительно прош­лым, а сто лет назад Тарас Шевченко, за­писывая впечатления от поездки на парохо­де, воскликнул: «Великий Фультон! великий Уатт!». Шевченко интересовали не старые хаты и старые шляпы, а поршни и шатуны парохода, любуясь которыми поэт обратился Фультону и Уатту: «Ваше молодое не по дням, а по часам растушее дитя (т. е. па­бе с просьбой отнести письмо на родину. У туркменских поэтов Красная Армия упорно уподоблялась… «стае волков», и это счи­талось почетным сравнением, потому что волки храбры, а мужчины в старой, лишен­ной прав жизни могли только защищаться. Столь же часто воинов уподобляли «острым к ушам», т. е. опять же волкам. Это стало бук­вально болезнью национальной поэзии. Ми­роход) в скором времени пожрет кнуты, пре­неры и саперы, моряки и летчики, понтоне­ры и связисты существовали в советской литературе вперемежку с Кёр-Оглы, Ая­Разы, Шамилем, Бабеком, Джевантиром, столы и короны»! Рост техники глубоко радовал Шевченко. Что же сказал бы он сегодня, увидев, что происходит на его родной и милой Украи­из уважения к себе выбирает служение добру. И вместе с тем Сартр заявляет: «Если мне кто-нибудь скажет: -А что. если я избрал служение злу? я ему от Нет никаких оснований вечу: - для того, чтобы вы поступили иначе» (ведь «все сво­бодны»). Но философ вправе морально осу­дить злодея, сообщив ему, что лучше слу­жить добру. Хорошо, что не такие филосо­фы были судьями в Нюрнберге. Неудизи­тельно, что Сартр заявляет: «Мы не верим в прогресс»; в конце концов, что бы чело­век ни выбирал, -- во все эпохи он «всег­да тот же». Обращаясь к мотивам классической тра­гедии (ответственность трагического героя, трагический выбор, трагическая вина), - Сартр понимает их только в духе гамлетиз­ма; но и гамлетизм он по-декадентски пере осмысливает, точнее - обессмысливает. Признав людей фатально разобщенными, непостоянн оянными и неисправимыми, всегда прикованными к «сегодня» рабами импуль­сов и минутных настроений, не знающими ответственности бандер-логи, Сартр предлагает им же: каждый из них должен «сделать выбор», исходя лишь из своей «человеческой суб ективности», и должен служить изменчивой, как хамелеон, «чело­веческой истине», движимый чувством эт­ветственности и его детищем - «метафизи­ческой» тоской. И так как нелепо гадать о будущем и надеяться на то, что «несовер­и миллионы «несо­вершенных» людей, жалкие бандер-логи, дышат у приемников, завороженные холод­ным взглядом питона Каа. Композицией романа Гитлер поднят на пьедестал, Фа­лавочника­шист, убийца-оптовик с лицом «судья» на этом «страшном суде»; люд­ской род ничтожен, - говорит читателю Сартри получает за это по заслугам. Не­удивительно, что Гитлер фактически в центре романа: ведь он -- единственный в романе - «сделал выбор» и действует авантюристически. Здесь между строк ро­мана мелькает довольная усмешка учителя Сартра - Хайдеггера, философа гитлеров­ской Германии. Социальной функцией того, что создано Сартром, может быть лишь роль своеобраз­ного Троянского коня, заброшенного реак­цией в лагерь прогрессивных сил. Реак­ции ныне до-зарезу нужна лукавая, софи­стская «философия», которая помогла бы заразить побольше людей, мечтающих ° справедливости, о лучшей жизни, неверием силы, равнодушием к передовым идеям, недоверием к передовой партии, сомнением в плодотворности кол­лективных усилий трудящихся и всего про­грессивного человечества, капитулянтскими настроениями и заблуждением, будто воз­можна только авантюристская деятель­ность, обреченная на неуспех. Фрагменты такой «философии» сочиняются многими, например Р. Латамом, который читал из­данные им лекции в колледже для рабо­чих (то-есть пытается проникнуть в на­родные массы глубже, нежели Сартр). Ес­ли бы Сартр не построил своей системы, это сделал бы другой. Но все подобные системы несомненно потерпят поражение в борьбе с подлинной, марксистско-ленин­ско-сталинской философией, и ложь «гума­нистического» искусства экзистенсиалистов и любых других декадентских «истов» бес­сильна рядом c правдой горьковского, действительно гуманистического социали­стического реализма. Испании, в огне первой антифа­шистской войны, в Париже, в Марселе, в Лаоне, в Биаррице, - повсюду они в пу­стыне, голой, мертвой, под низким черным солнцем, - они в тупике и накануне гибе­ли. Почти все они -- одинокие, опустошен­ные, обреченные на жестоко бессмыслен­ное существование, патологически вялые, или патологически-конвульсивно дергаю­шиеся - ближе к небытию, нежели к бы­тию. Типичен для этой атмосферы кошма­ра символический образ простого человека - пастуха Гро-Луи, беспомощного гиган та, с умом и сердцем восьмилетнего ре­бенка, который впервые пришел в большой город и жалуется: в этой пустыне лишь один встречный, негр, признал в нем, в Гро-Луи, человека; но он потерял негра и не может найти его вновь, «ведь они все на одно лицо!» Гро-Луи - образ символический. Но и прочие персонажи изд. изображены как чей-то кошмар, как масса медленно барахтающихся тел, взаимно связанных только сосуществованием во времени и пространстве, как некое вязкое, густое бродящее месиво. Эта характери­стика «несовершенных людей» усилена композицией романа. Он состоит из мно­жества различных по обему кадров, пере­мешанных в беспорядке, с учетом одной лишь синхронности происходящегo. Эти кадрики «взаимопроницаемы», «перелива­ются» один в другой так, что часто «па­рижские» кадрики отделяются от «мар­сельских» и «марокканских» не абзацем, не точкой, а точкой с запятой, запятой, либо соединяются с ними союзом «и» (хотя по существу ничем не связаны). Этот ало­гизм построения должен «отражать» «от­сутствие причинности» в мире; как пишет В. И. Ленин «Анархизм и социализм». «Пролетарская революция», 1936, № 7, стр. 163. °Jean-Paul Sartre. «Les chemins de la liberte». II. «Le Sursis». Paris Gallimard, Гессером, который, как известно, был спу­шен с неба, чтобы драться на земле Как понять, куда поместил писатель своего со­ветского -- на ламаитское ли небо, под Осколом, Севасто­Кенигсбергом?! Что это ветского читателя или в бои Новым полем, - маска­рад или серьезная попытка изобразить то, что мы должны сами искренне почувство­вать и полнокровно передать потомкам? с Во всех братских республиках новые слои крестьян идут в индустрию в связи новой пятилеткой. Это предопределяет в ближайшие годы массовый подем их интел­лектуального уровня, и следовательно, смену словаря. И мы боимся, как бы нам опять не встретиться с журавлями и с вол­ками на новых автозаводах, биостанциях, республиканских базах Академии наук. Вместе с тем не должны ли мы задумать­ся над опасностью, еще более существен­ной Не всегда пред нами только ошибочно­наивная вера, что фольклорный образ, дес­кать, дан на все времена. что любое слово всегда дееспособно. Что кроется за иным старинным словом -- только ли опис­ка автора или, может быть, его «особая» кон­цепция. Недаром A. М. Горький сказал: «Вполне бесспорно, что засорение языка бессмыслицами является отражением клас­совой вражды, поскольку она принимала формы презрения, пренебрежения, насмеш­ливости, иронии». В таких случаях «сло­весный хлам», как его называл А. М. Горь кий, становится прямой отравой. Мы не раз наблюдали, в какие дебри захо­дят, - или заводят своих читателей! неко­торые авторы, чрезмерно смакующие «фоль­клор». Недавно на собрании осетинских пи­сателей, в г. Дзауджикау говорили о тех авторах, которые, подобно драматургу Дабе Мамсурову, знают только два приема,или изображаот современников средствами уже непригодного фольклора, либо непременно рассматривают прошлое с точки зрения и оно неизбежно должно быть далеким от совершенства. Так критика капитализ­ма подменяется критикой «сущности» ро­да человеческого, так «устанавливается», что с недостатками капитализма нужно примириться, «Горькую истину» о роковом несовершенстве «упрощенного», «незавер­шенного» природой человека осторожно преподносят и историк Латам, и троцкист­ствующий сюрреалист Бретон, и ницшеанец Мюэр, и многие другие. Этой «истиной» мотивируются «ликвидаторские настроения»  по отношению к будущему человечества. На нее отчасти опираются те, кто зовет к бегству от действительности, уходу в ми­B стику и т. д. И именно теперь, когда моде бегство всех видов, обращение к ре. лигии, антропософии, спиритизму (напри­мер, один французский художник-при­митивист, «новый А. Руссо», уверяет, что его руку во время работы направляет дух), именно теперь, в 1946 году, Сартр как бы делает иные, противоположные выводы из этого же «постулата» о «несобершенстве» человека. Он заявляет: бога нет, потусто­роннего мира нет, реален только человек, и бежать ему некуда; он должен жить и действовать в своей эпохе. Да, - говорит Сартр, - человек - несовершенен. Но, подчеркивает Сартр, -- человек так и оста­нется несовершенным и будет только су­ществовать, нося в себе небытие и не пе реходя к бытию, если он сам не создает себя своими деяниями; никакая посторон­няя сила не поможет ему в этом. «Чело­век есть только то, что он из себя соз­дал». Каждый человек ответственен за то, чем является человечество. не. вооруженной пятидесятимиллиардной программой новой пятилетки; на его Украи­деловские лепят, а босстанавли­более двух квадратных уничтоженной в строй хатки лепят, вают миллионов мет­гов жилплощади, уничтоженной немцами, вводят 30 новых домен, полностью механизируют шахты под украинской зем­лей. Новых Фультонов, новых Уаттов вос­торженно приветствовал бы Шевченко! Но многие литераторы, работники Киев­ского института, глядят на дело по-своему. Они отворачиваются от облика Советской Украины. Изучая вопросы истории фольк­лора, они обходят его классовую природу, его прогрессивное, патриотическое содер­жание, его здоровое стремление вперед. В этом институте не изучают слово советского человека и его действенное участие в разви­тии современной литературы. Известно, что очерк «Украинский фольклор», написанный старшим научным сотрудником Киевского института М. Плисецким, осужден спе­циальным постановлением ЦК КП(б) Укра­ины; в этой работе не отражена классовая борьба в устном народном творчестве, автор искажает происхождение украинского фоль­клора, взаимосвязь между украинским и русским народным творчеством. Во втором томе «Записок», а также и в статье акаде­мика Ф. Колессы «Опыт периодизации ук­раинской народной поэзии» есть утвержде­ние, что в Х, XI и XII столетиях расцвел ук­раинский геронческий эпос, а ведь это по­вторение буржуазно-националистических ус­тановок М. Грушевского. ры». Не ясно ли, что ни литература, ни лите­ратуроведение не могут жить здоровой жизнью, не будут приносить советскому на­роду пользы, если не будет установлена серьезная, всегда живая связь с народным словом, с вечно обновляющейся речью укра­инцев, киргизов, мордвы, татар, белоруссов. К будущему всегда рвался живой ум писа­теля. Современное ясное слово всегда было боевым оружием в руках Пушкина, Шевчен­ко, Толстого, Тургенева, Чехова, Коцюбин­ского, Горького, Маяковского. «Наши клас­сики, - говорил А. М. Горький, - отоб­рали из речевого хаоса наиболее точные. яркие, веские слова и создали тот «вели­кий, прекрасный язык», служить дальней­шему развитию которого Тургенев умолял Льва Толстого». «В числе грандиозных задач создания но­овой социалистической культуры пред нами поставлена и задача организации языка. очи­щения его от паразитивного хлама. Именно к этому сводится одна из главнейших задач нашей советской литературы», -- так пи­сал А. М. Горький. Он говорил: «Борьба за чистоту, за смысловую точность, за остро­ту языка есть борьба за орудие культу­Перед нами удивительные дела совет­ского человека, вместе с техникой труда преобразуюшего свой труд, украшающего свои поступки высокими идеями, высокой литературой Писатель обязаннынче, как ни­когда, бороться за слово ясное, разящее и  созидающе

Это может тем, кто не разбирается в нарочитой сложности Сарт­ра. Ведь эти мысли как будто гогэрят о осмыслить опыт Соп­шенные люди» завтра не отрекутся своего «сегодня», Сартр им «действовать без надежды на «Нет необходимости надеяться на успех, для того, чтобы предпринимать что-ни­будь». Это не только пропаганда авантю-40-е  стремлении философа ротивления. Но если Сартр в какой-то мере и отправляется от опыта Сопротивления, то ему удается лишь замутить и исказить смысл опыта этого движения. Перед нами чисто внешнее сходство, эффект мими­крии. Ведь когда Сартр заявляет: «я мыс­лю, следовательно, я существую, - вот из чего я исхожу», - это «картезианство» Сартра (впрочем, очень стилизованное под эмпириокритицизм) также является камуф­ляжем, наложенным на идеи, взятые y Хайдеггера и на явное ницшеанство Сарт­ра. Фундамент системы Сартра - определе­ние основных «вечных» условий человече­ского существования, не зависящих от во­ли человека (в чем, по Сартру, выражена нелепая, алогичная жестокость бытия, судьбы). Эти всеобщие постоянные усло­вия таковы. От каждого человека не зави­сят: его появление и необходимость жить на земле, его причастность к труду, его бытие среди других и его обреченность быть смертным. В романе «Отсрочка» сичо­нимом обреченности человека на смерть является угроза войны. Не структура об­От слова «existence» (существование). 

Сергей ИВАНОВ РЕДАКТОР И КРИТИКА воду стихотворения А. Межирова. Критик, мол, опять не дочитал стихотворение до конца. Но и вы, Вс. Вишневский и Ан. Тарасенков, не дочитали это стихотворение до конца. Вы приводите строки, якобы не дочитанные Федором Левиным, а ведь за приведенными вами строками есть и дру­гие, подтверждающие правоту критика. Но чтобы позабыться я не мог Над трубкой вздрогнул голубой дымок, И оживут далекие года… Нам в этот день не скрыться никуда От памяти, Которая прожгла Десятки лет И стала в горле сгустком… Что же здесь - «радостные думы о про­шедшем», как мыслят Вс. Вишневский и Ан. Тарасенков, или тоска? И здесь же рядом -- строки другого сти­хотворения А. Межирова, по меньшей мере двусмысленного. Человек живет на белом свете, Где - не знаю, Суть совсем не в том, Я - лежу в пристрелянном кювете, Он - с мороза входит в теплый дом. И дальше - сплошная жалоба на свою судьбу, противопоставление своей судьбы судьбе другого человека. Тот - в кварти­ру поднялся уже, а я лежу в пристрелян­ном кювете, тот - в квартире зажигает свет, а я - вмерзаю в ледяной кювет, тот - живет «на свете, на моей красавице зем­ле», а я -- «через гробовую полосу к вра­жьему ощеренному стану смертную прохла­лу понесу». Здесь виноват не столько А. Межиров, у него была благая цель--пока­зать, что наш воин сражается именно за то­го, другого человека - «с думой о дале­ком человеке лего ком человеке легче до атаки мне лежать» - виноват редактор, который не помог поз­ту внести в стихотворение ясность. Прав Федор Левин, когда он критикует поэта Сердея Одкогда он критикует «мы всё сложили в жизни, что могли» (о песнях), Прав о наветить и ну настали повые времена права почить на давтокопоконт Кого ти сказать, не один Сергей Орлов в «Зна­мени» проповедует такие настроения То же встречаем и у Аркадия Пауткина (в первой книжке журнала): Моя муза прошла по войне. Ни восторженной песни, ни скорби, ров, а попробуем обективно, на анализе на­печатанных в «Знамени» стихотворений мо­лодых поэтов, рассмотреть, кто прав в этом споре. Федор Левин в доказательство своего утверждения привел стихи четырех поэтов. Начал он в порядке постепенности (по но­мерам журнала) с произведений Льва Кон­дырева. Редакторы обижены за Льва Кон­дырева. «Его стихотворение, - пишут они, элегично. Здесь традиционные образы русской народной лирики. Взята тема степ­ных курганов…» «Почему же, - вопроша­ют они, -- скромное, идущее из давних пе­сенных традиций, лишенное всякого надры­ва стихотворение Кондырева - не печаль, а «нытье»? Приведем для ясности это стихотворение целиком, благо оно небольшое: Полынь-трава, Полынь-трава! Кому тоски твоей слова? Куда от ветра по откосам Ты вдоль степи бежишь стремглав В ее просторах разметав Свои серебряные косы? Полынь-трава. Полынь-трава! Где королевич твой Бова. Что унесет тебя за море И. на заморских землях встав. К сухим устам твоим припа Твою степную выпьет горечь? Полынь-трава, Полынь-трава! О чем кричит тебе сова С вершины бранного кургана? Быть может. там твой витязь спит. Откинув свой червонный щит, И бродит конь его буланый. Нет, товарищи редакторы, это не только  тоска, а именно надрыв, нытье, горечь. По­лынной горечью наполнены эти строки от начала до конца. Вам не нужно было печа­тать такое стихотворение, а уж ежели вы это сделали, так честно признайте ошибку, не прячьтесь за «давние песенные тради­ска-ции». Песенные традиции мы уважаем, но мы за такие песенные традиции, как «Не плачьте нал трупами павших бойцов…» (приведенное Федором Левиным стихотзо­рение. которое очень любил Владимир Иль­ич Лечин), и мы категорически против над­рывного плача. «Снова у вас цитата получается невпо­пад», - говорите вы Федору Левину по по-

«Реплика критику» Вс. Вишневского *, подписанная и его коллегой по редактиро­ванию журнала «Знамя» Ан. Тарасенковым, несомненно, заставит высказаться критиков и поэтов. «Мы полагаем, - пишут Вс. Вишневский и Ан. Тарасенков, - что молодыеeпоэты, участники Отечественной войны, в своей жизни повидали горя и отлично его прео­долели. И полагаем, что в первых пробах своих они честно, прямодушно, порой и на­ивно, делятся всем тем, что они познали в своих первых уроках жизни. Делятся и ра­достью, и горем, и преодолением горя. По­верьте, что это так». Верим, что это действительно так. Но за­Ведь в обязанности редакторов жур­налов, насколько мы понимаем, входит же­сткий отбор произведений для печатания. И когда редактор видит, что стихотворение молодого поэта «наивно», недоработано, не следует сейчас же тискать это стихотворе­ние в печать, надо поработать с молодым поэтом, помочь ему. Тэк делали лучшие русские редакторы Некрасов, Горький. К сожалению, не так действуют редакторы журнала «Знамя». и раскритиковал действительные примеры нытья». По мнению авторов «Реплики», кри­тик не сумел этого сделать. «Цитаты, при­веденные Федором Левиным, почти все не к месту. Либо он их не понял, либо, жем, не сумел, не захотел понять Из веж­ливости будем считать, что Федор Левин не понял прочитанного». Мы не собираемся «из вежливости» защи­щать Федора Левина от нападок редакто­чем же наивные вещи печатать в журналах? Федор Левин, очень серьезный критик, со­вершенно резонно заметил, что в произве­дениях молодых поэтов, напечатанных в журнале «Знамя», много грусти, безысход­ной печали, порой переходящей в нытье. Федор Левин основательно подтвердил свой вывод примерами. Но, по мнению Вс. Виш­невского и Ан. Тарасенкова, статья Федора Левина могла бы «получиться совсем непло­хой и полезной», если бы критик «привел просов современной поззии. (См.ст.ст. в № 41 и 42 «Литературной газеты»). *) От редакции. Продолжаем обсуждение во-

Что положено спеть ей по норме, Не пропела усталая мне. Прав Федор Левин и в тревоге своей   душевной травме, проглядывающей в поэме Ольги Берггольц. Он прав, ибо нельзя жить вчерашним днем или даже сегодняшним, A надо рваться в завтра, вперед. Чтоб брюки трещали в шагу. «Нет сомнения, молодых поэтов дол­жно критиковать, - пишут Вс. Вишнев­ский и Ан. Тарасенков. - Они еще незре­лы и потому часто ошибаются и в выборе тем, и в эмоционально-философской окрас­ке, и в политической направленности, и в художественности своих стихов». Вы абсо­лютно правы, товарищи, но кому же, как не вам, редакторам, первым критиковать мо­лодых поэтов? Ведь на вас смотрят молодые поэты, как на своих наставников, учителей, ведь вы для них первые люди, которые дол­жны помочь им. Вы же не только печатаете незрелые произведения, но еще и защищае­те их от здоровой критики! «Критика обязана быть принципиальной, убедительной и товарищеской по тону», - говорят Вс. Вишневский и Ан. Тарасенков. Мы полностью разделяем эту точку зрения и утверждаем, что статья Федора Левина принципиальна, убедительна и, несомненно, более товарищеская по тону, нежели статья его оппонентов. Федор Левин поставил пра­вильный и своевременный вопрос о песси­мистических мотивах в творчестве некото­рых молодых поэтов, о их неумении или нежелании заглянуть в будущее. А жизнь не стоит на месте «Каждый день поднимает наш народ все выше и выше. Мы сегодня не те, что были вчера, и завтра будем не те, что были сегодня… показать наш народ не только в его сегодняшний день, но и за­глянуть в его завтрашний день, помочь ос­прожектором путь вперед -- такова задача каждого добросовестного советско­писателя» (А. А. Жданов). Было бы неизмеримо лучше, ежели бы ре­дакторы журнала «Знамя» воспитывали мо­лодых поэтов в духе этих требований, пред являемых партией к литературе, а не сбивали их с пути истинного «холостыми»  опровержениями.

М. Шолохов--кангидат на нобелевскую премию 10 декабря состоится очередное присуж­дение нобелевской премии Среди либеральных кругов шведской ин­теллигенции, в том числе срели писателей. не раз поднимался вопрос о том, что нобе­левская премия никогда не присуждалась представителям советской науки и литера­туры. В области литературы за последние годы неоднократно выдвигалась кандидатура М. Шолохова, писателя, которого хорошо зна­ют и любят в Цвеции. Выражая мнение радикальных кругов Швеции, известный шведский поэт и публи­цист Эрик Бломберг в этом году вновь вы­двигает кандидатуру М. Шолохова и высту­пает в «Ню Даг» с серией статей, посвя­щенных творчеству Шолохова М. Шолохов, «как никто другой, достоин нобелевской премии, которая должна при­суждаться как за художественные каче­ства, так и за идейность», пишет Э. Блом­берг.



втруде!

подеджи

Литературная газета 3 № 43

Издательство «Искусство». Плакат работы художника В. Климашина