…

ВЫ ДЛЯ МЕНЯ УЧИТЕЛЬ…  Письма Флобера Тургеневу Парижское яздательство дю Рошер собрало сто двадцать шесть писем Фло… бера к Тургеневу, боль. шинство которых до сих Характерно, что и спустя шнесть лет носле первого нисьма - в 1869 году Флобер ждет от Тургенева учительского слова. Он мечтает об опубликования 125-ЛЕТИЮ СО ДНЯ рОЖДЕНИЯ фЛОБЕРА геневу через три недели носле своей первой ветре­чи с великим русским пи­сателем, Внечатление, про­язведенное на него «Запис­пор было пеизвестно ни широкому кругу читате­лей, ни литературным не­еледователям. B ближайшее время, в связи со стодвадпатипяти­летнем со дня рождения Флобера, эти письма будут ками охотиика» (во фран­нузском переводе они вы­шли нод названием «Сце… ны из русской жизни»). Флобер сравнивает с впе­чатлением от «Дон Кихота» Сервантеса. Задолго до того, как де Вогюэ объя­критических статей русско­го писателя, статей, про­чикнутых художественной пронинательностью и жи­зненной силой «Записок охотника». Жалуясь на свою неудовлетворенность современной ему француз. ской критикой (о чем тот же день писал Жорж­Занд). Флобер искал в ли­тературно-критических вы­вал открытии им «рус­ского романа» и его выла­ющихся мастеров, русская классическая художествен­изданы отдельным сборни­Мельхнор ком в Париже, Мы публикуем два пись­ма Флобера к Тургеневу-

НЕОБЫКНОВЕННОЕ верность другое. О войне каждый думает по-своему, Дело взглядов. А не выручить и тени.И на фронте своего брата-солдата -- это мо­жет только трус, Тут нет противоречия. Ломов выговорил эти слова еще спокой­нее, чем рассказывал, как добыл «языка»,- оттого они прозвучали еще больше -- до сухости какой-то - вразумительными, не­оспоримыми, Вместе с тем Дибичу было ясно, что спокойствие дается Ломову не­легко, и он подумал, что поеживается Ло­мов не от холода, а от подавленного вол­нения. Он вздрагивал, как будто по телу его пробегала судорога, и после каждого такого содрогания спокойствие его малень­кого тела словно укреплялось, и в этом была такая заразительность, что Дибич то­же вздрогнул. Поднявшись, он сказал, неэжиданно об­ращаясь к солдату на «вы». -Вот что. Мне нет дела до ващих взглядов. Но вы их обязаны держать при себе. Война идет, и никто не имеет права ей мешать. Во всяком случае вам не поз­волят ей мешать. Он остановился. Ломов молча ждал. вы прекратите свою проповедь тив трусости в одиночку и за общую тру­сость всей армии, всей России. Потому что хотеть, чтобы все были против войны, зна­чит хотеть, чтобы все были трусы. Ломов попрежнему не отвечал, В молча­нии его было заключено оледенелое несо­гласие, и Дибич насилу удержал себя, что­бы не поднять голос: - Не забывайте, что вы - солдат. - Так точно, - сказал Ломов по-сол­датски, но как-то не вполне серьезно, неуловимой лукавой и стеснительной ус­мешкой. Что значит - так точно? Что значит-Он так точно, когда с вами говорят, как с чело­веком? Вы не согласны со мной? По-ваше­му мы наступаем зря? Льем кровь зря? - Разрешите сказать? с - Да, да, говорите! ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО СМ. НА 1 СТР. Уже после того, как доставленный немец был неподвижен. Когда стрельба стихла, он былл допрошен и на телеге отправлен с кон­воем в штаб полка, Дибич узнал, кому при­ходится обещанный под щедрую руку от­пуск, Оказалось -- как раз новичку-развед­чику шестой роты и посчастливилось добыть живьем немца, притом-только ему одному, и в условиях совсем исключительных. В назначенную минуту Ломов в отряде из шести человек выбрался из окопа и пополз по склону вниз. Заросший молодой травой чистый луг скатывался полого, сажен на сто, к неглубокому овражку с ленивой речкой, почти ручьем, Овражек увивался порослью ольшаника и черемухи. За ним опять шел луг, еще сажен на сто, такой же чистый и ровный, кончавшийся невысокой грядой. На гряде должна была находиться передняя ли, ния противника --- цель, которую надо было достичь незаметно. Что предстояло там встретить --- никто не знал. Старшим в отряде был унтер-офицер, не­довольный, что ему дали неопытного солда­та, к тому же -- чужой роты. Он успел толь­ко спросить Ломова как его зовут, и прика. зал: -- Держись со мной. С самого начала продвижения по склону отряд разбился на пары, и в средней паре ползли Ломов с ун­тером, а крайние постепенно отдалялись от нее в стороны, так что след за ними, если бы можно было видеть, расходился, как раз­двигаемый шире и шире веер. Но видеть было ничего нельзя, Сейчас же, как крайние пары отползли в стороны, Ломов потерял их черные горбами приподнятые над землей те­ни и все меньше и меньше слышал их шорох в траве, пока он совсем не растаял. Ломов слышал теперь только унтера и се­бя -- глухое, иногда под остренький треск надломленного старого стебля, прикоснове­ние к земле коленок и кулаков, частое ды­хание через открытые рты, тяжелое, ско­рее угадываемое, чем слышимое, трение о пояеницу винтовки, закинутой на спину, и сам себя подгоняюший бег непривычных толчков в ушах: это шумело сердце, Бес­конечный мир тьмы был об ят молчанием, но молчание это наполнялось непрестанной жизнью луга с невидимым населением его почвы и трав. И это был другой слой шума, лежавший над шумом сердца и отделенный слухом от тишины. Едва Ломов коснулся руками и коленями земли, он намок от росы, и влага быстро на­чала пропитывать всю одежду, и скоро ро­дилось ощущение, что он ползет в воде, по­гому что и лицо стало мокрым, и грудь, и спина, только от земли было прохладно, а со спины тепло, - пот проступил на Ломове горячей росой. Он тащил с собою в кулаке тяжелые, длиною в поларшина, стальные ножницы на случай, если бы противник ус­пел протянуть перед своими траншеями про­волочное заграждение. Он испытывал это самым мучительным неудобством, потому что, когда опирался на кулак, сталь давила пальцы и ладонь, а заткнуть ножчицы за пояс он не решался, ему казалось - они не­пременно выскользнут в траву. У него мельк­нула мысль, что можно не ползти, а шагать во весь рост -- все равно ничего не видно, Но он тут же ответил себе, что если неча­янно вспыхнет ракета или скользнет про­жектор и осветит шагающих солдат, дело тотчас провалится, К тому же он твердо помнил, что рассуждать нельзя, как нельзя было бы возразить, когда его неожиданно назначили в разведку, и он подумал, что те­перь наверно -- всему конец. Ломову чудилось, -- он ползет давно, и совсем уже близок эвражек с речкой, но вдруг впереди защеелкал соловей, и тогда он по звуку догадался, что до речки еще дале­ко, Шелканье сменилось тралью, посвиетом, бульканьем, -- десяток колен насчитал Ло моз, пока дышавший рядом унтер не просо­пел шопотом: -- Ишь, собачий сын! --- и не вздохнул глубоко, с каким-то тоже птичьим вехлипом. Соловьиный голос шутя унес Ломова назад - в юность, Он полз, слушал и видел себя на Зеленом острове, среди голубого гальника, где соловьи переговариваются C гихим плеском воды на песчаной кромке берега, Идет мимо Волга, перламутровая от лунного сумрака, мерцает на стрежне корен­ного русла красный бакан, плывет, словно дворец уснувшего царства Додона, вся в те  ремках и башенках, прихотливая беляна,- и на песке сидит недвижно маленький Ки­рилл Извеков, обняв колени и думая - ка­ким он будет, когда станет большим, Ка­ким он будет, когда понадобится забыть, что он - Кирилл Извеков? Каким будет, когда назовет себя Ломовым? Каким будет вот сейчас, сию минуту, когда до Зеленого острова юности недосягаемо далеко, а мок­рый, усталый, согнувшийся в крючок солдат Ломов, таща винтовку и стальные ножницы, слышит душный сырой запах отцветающей черемухи, видит черную кайму поречного ольшаника, надвигающуюся с медленной не­избежностью ближе и ближе? Унтер привстал, достигнув кустов, и за ним поднялся на ноги Ломов. Они передох­нули, размяли поясницы, скинули с плеч винтовки и вошли в заросли. Глаз настолько привык к темноте, что различал смутными пятнами стволы деревьев, шапки курчавых ветвей, Овражек был неглубок, Нащупывая подошвами землю, они, шаг за шагом, спус­кались к речке, Ее ленивое журчание разда­валось ясно, Соловей выбивал свои дроби над головами. Скоро чуть-чуть блеснул ме­жду листвы черный лак воды. Через минуту они увидели весь ручей, Он был в три шага шириной. Близко от берега они прислонн­лись к толстым деревьям. Наверно это бы­ли ветлы. В эту секунду пронеслись вдалеке рассе­янные выстрелы, и потом взвыли пулеметы. Ломов взглянул на своего начальника. Он шепнул--Переждем! Снова защелкали вы­стрелы, так же далеко, но по другую сторо. ну, и снова наступила тищина. Тогда Ломов заметил прямо перед собой две кинувшиеся через ручей тени, и тотчас раздались один за другим два толчка в зем­лю с гремящим сахарным хрустом береговой гальки. Два человека перепрыгнули речку и разогнулись, и замерли, прислушиваясь. На черном лаке воды отчетливо видны ста­ли их контуры, Совершенно слитно - как одна - возникли у Ломова две догадки: что это -- враги и что это -- свои, Враги могли итти на разведку, свои могли возвращать­ся или заблудиться в зарослях, Но каким-то новым зреннем ночной птицы он различил котелками накрывавшие этих людей шлемы, понял, что это -- немцы, и тут же содрог­нулся от нечеловеческого голоса: это была команда унтер-офицера. Унтер-офицер не скомандовал, а непохо­же на человека ужасающе крякнул: - Бей прикладом! --- и оторвался от сво­ей ветлы навстречу ближней к нему У Ломона сразу вспотели ладони, и спина будто отделилась от туловища, Чтобы схва, тить, как следовало, винтовку, Ломов дол­жен был бросить ножницы. И вдруг, не ду­мая, вместо того, чтобы разжать кулак и выпустить ножницы наземь, он размахнулся и ку со всей силой пустил ножницами в ту тень, которая была слева и уже успела при­сесть после внезапного крика. Удар был мягкий и как будто мокрый, и Ломов уви­дел, что тень тотчас слилась с землей, И, все еще ни о чем не думая, схватив винтов­обенми руками, он повернулся направои заметил, что другая тень клонилась к сбито­му с ног унтер-офицеру, занося над ним ру­ку, Ломов сделал скачок и с разбега, нава­ливаясь своей тяжестью, ткнул штыком под эту занесенную руку. Ему запомнилось толь ко одно ощущение: как туго и неуклюже вытягивал он штык из упавшего тела Потом он расслышал стонущий голос унтер-офи­цера: - Вяжи свово! Ломов бросился назад. Немец лежал нич­ком. Ломов пал коленями на его лопатки, заломил ему руки за спину и, сорвав с себя пояс, стянул их крепким узлом. - Жив? - спросил унтер. - Сопит, -- ответил Ломов, - Заткни ему глотку! Ломов повернул голову, тяжело вдавлен­ную шлемом в гальку, нащупал рот и впих­нул в него больше половины скомканной своей фуражки. Потом встал, утерся мокрым рукавом. Все было попрежнему. Соловей, не пере ставая, рассыпал свой дробный щекот. Не­возмутимо журчала речка. Ломов будто очнулся от сна и понял, что убил другого немца штыковым ударом напо­вал. Он подошел к унтер-офицеру. Тот был сильно ушиблен прикладом в плечо, и Ломов хотел помочь ему итти, но он отказался, Они разделили предстоящую задачу: унтер взял на себя немецкие винтовки, Ломову при­шлось тащить раненого немца. Они приполз­ли к своим окопам, изнемогая. Стало светать, когда Дибич выслушал Ломова, Унтер-офицер не мог явиться, он был взят на перевязку. Все еще мокрый, поеживаясь от утренней свежести даже в низкой землянке, Ломов казался маленьким, щуплым, и странно было слышать его спо­койную, несмотря на короткость, вразуми­тельную речь и глядеть в его глаза, жел­тизна которых, подсвеченная лампой, точно насмещливо загоралась и гасла. - Ну, что же, -- сказал Дибич, -- дело вдвойне удачное: добыли «языка» и поме­щали немецким лазутчикам. Поздравляю. Начало хорэшее. Ломов промолчал. - Не знаешь, как отвечать? Рад стараться, ваше благородие, --- сказал Ломов, чуть заметно прищуриваясь, - Делает честь шестой роте. не Рота у нас дружная. Не я-так другой. - Похвально слышать, Но… скажи, по­жалуйста, как же насчет войны, а? Подго­вариваешь солдат не воевать, а сам вроде непрочь? Как тебя понять? Ломов переступил с ноги на ногу, Дибич отрывался от его немигающих глаз. - Разрешите сказать? - Да, говори, Я хочу знать, о чем тол­куешь солдатам у себя в роте. - Я считаю, война -- одно, солдатская

Из новых произведений на лись теперь в свою новую армию. Она бо­рется за ту цель, которая не могла быть осуществлена той армией, в той войне и ко­торая стала ясной народу во время той войны: за его освобождение. Понимаю, - чуть заметно передернул плечом Дибич. -- Ломовы проиграли войну, Извековы выиграли. Извеков улыбнулся, но сразу прикрыл кончиками пэльцев, будто взял в щепоть, улыбку и даже немного подпрыгнул, напав то, что надо было сказать: Вот-вот! Вам, я вижу, дело представ­ляется так, что происходившее на войне одно, а происходящее теперь­другое, А ведь это совсем неправильно! Народ, кото рый был тогда там, сейчас здесь. Его жизнь изменилась, но его жизнь продолжается. - Но кто же вы все-таки -- Ломов или Извеков? - не тая иронии, но в искреннем недоумении спросил Дибич. А разве есть разница? - уже открыто улыбнулся Извеков. про-ее - Похоже, мы продолжаем разговор, на­чатый у меня в землянке три года назад. больше похоже, что… мы переме­Дибич и находитесказал гимнастерку, оттянул ее от своего тела н вздрогнул. -- Кажется, я такой же мокрый, как вы были гогда. - Я тоже, - просто сказал Извеков и пощупал свои прямые плечи.- Очевидно, мы в одинаковом положении, Нет, серьез­но. Мы переменились местами, говорите вы. Но вы можете занять такое же место, как я. Или мое место. Если вы таких же убеж­дений, как я. ворчал Дибич. - Мне сейчас не до философии, -- про­достал бумажку, написанную Зубин­ским, и протянул ее через стол, пять лет. У вас в Хвалычске родные? - спро­сил Извеков, прочитав записку. - Мать и сестра. Я не видал их скоро Долго, Я со своей матерью не виделся почти девять лет, и вот недавно встретил­ся. Я - здешний, - проговорил Извеков доверчиво-непосредственно и немного за­думался. Я понимаю. Я думаю, помогу вам, выпишем вам литер на пароход. По­езжайте. Он взялся за перо, но остановился, ска­зал, как бы отвечая своему раздумью: Повидаетесь со своими, отдохнетс. Только все равно - в Хвалынске или в Саратове -- вам не уйти от вопросов, ко­торые вы не решили: переменились мы ме­стами или нет? - Я не был в России три года, - словно одолевая тяжелую помеху, отозвался Ди­бяч. Для меня все ново, Я и людей не узнаю. -Вы знали армию. Солдаты вас любили. Приглядитесь к красноармейцам, это мно гое обяснит, ко многому вас приблизит. … Вам бы все сразу. И убеждения, и Красная Армия… - Сразу? - засмеялся Извеков - По­чему -- сразу? Сколько вы уже в России? Месяц? Ну, а нынче иной день, да что там! -- иной час дороже месяцa. Револю­ция, товарищ Дибич, Есть о чем подумать. Мне нечем думать, обрывисто и сдавленно выговорил Дибич, -- Понимаете? Нечем! У меня нет мозга! Я его с ел, пони­маете? Мне нехватало одних бураков, и я вдобавок к ним ел свой мозг! Два года до­кладывал свой мозг к немецким буракам, понимаете? Как сухой паек к приварку. Чтобы не превратиться в скотину, чтобы не потерять рассудка, чтобы жить, жить - кормил свой организм, чорт его взял, свои клетки запасом мозга, запасом нервов. Вот эти клетки, вот эту шкуру… Он начал шипать себя за руку, высоко от­дирая словно вощеную тонкую кожу от костлявой пясти. Взор его стал мутным, большой лоб будто еще больше округлил­ся, глазурно-желто, как вынутый из бульо­на мосол, засветившись от пота. - Вам плохо? -- воскликнул Извеков, быстро поднимаясь и обегая вокруг стола. Но Дибич уже наклонился головой к ос­трым своим коленям и со странной легкой плавностью медлению выпал из кресла, точ­но ребенок, на пол. Извеков без усилий поднял его и отта­щил на диван, Бросчвшись к двери, он от­ворил ее осторожно и сказал стриженой ба­рышне очень тихо;

ЛЕТО 

  



наглядное свидетельство того огромного впечатле­ния, которос произвеля «Заниски озотника» на вы­дающихся франнузских ма­стеров художественной прозы. «Вы давно для меня учи­ная проза начала оказы­вать свос влияние на фран­дузсних писателей, восхи… шая их замечательным со­четанием уверенного ма­стерства и глубокой реали­стической наблюдательно­ступлениях Тургенева но­вого слова, которое способ­но было бы ответить на волнующие его вопросы художественного мастер­ства. A. Л. * тель»,- пишет Флобер Тур­сти. Круассе -- возле Лион? 16 марта (1863) Дорогой господин Тургенев, Как я благодарен за подарок, который Вы мне сделали! Я только что прочитал Ваши два тома и не могу устоять против  желания сказать Вам, что я восхищен ими. Уже давно Вы для меня­учи­тель. Но чем больше я Вас изучаю, тем больше меня изумляет Ваш талант. Я восхищаюсь этой манерой, одновремен­но пылкой и сдержанной, этим сочув­ствнем, которое нисходит до самых ни­чтожных существ и одухотворяет пей­заж, Видишь и грезишь… Как при чте­нии «Дон Кихота» мне хочется ехать верхом по белой от пыли дороге и есть маслины и сырые луковицы в тени ска­лы, так же при чтении Ваших «Сцен из русской жизни» мне хочется трястись в телеге среди покрытых снегом полей и слушать завывание волков. Сильный и * Круассе (вторник) 2 февраля (1869) Мой дорогой друг, и Я все еще в Круассе, то-есть я вер­нулся сюда вчера, после недели, прове­денной в Париже в поисках самой неле­пой информации, какую только можно вообразить: погребение, кладбище и по­хоронные бюро­с одной стороны, арест, наложенный на движимое иму­щество, и судопроизводство, с другой, т. д. и т. п. Короче говоря, я разбит, устал и озабочен. Мой бесконечный роман* вызывает у меня отвращение и наводит скуку, а мне еще предстоит иметь с ним дело не менее четырех месяцев. Я горю желанием увидеть Вашу ли­тературную критику, ибо это будет кри­тика человека, который сам является пи­сателем, а это очень важно. В моих  * Речь идет о «Воспитании чувств», вместе с тем нежный аромат неходит из души. Ваших произведений, пленительная грусть, проникающая до глубины моей рука. Каким искусством Вы обладаете! Ка­ким соединением нежности и иронии, наблюдательности и красочности! И как все это сочетается! Как Вы подготов­ляете Ваши эффекты! Какая уверенная Изображая частности, Вы создаете целое, Как много из того, что я пере­чувствовал, из того, что я испытал, я вновь нашел у Вас! В «Трех встречах», в «Якове Пасынкове», в «Дневнике лиш­него человека» и т. д.- везде. Я счастлив был, две недели тому на­зад, познакомиться с Вами и пожать Вашу руку, и я снова жму ее, еще креп­че, и прошу Вас, дорогой собрат, верить, что я всецело Вам предан. Гюстав Флобер.



зал Дибич, Я нахожу, что признать заблуждение значит проявить мужество, а не трусость. А что такое эта война, если не заблуждение? - Хорошо, - сказал Дибич, совладав с собой. - Я обязан был предупредить вас как офицер и командир. Прекратите у себя в роте разговоры на эту тему. И помните, что у военного суда не тот язык, каким го­ворю с вами я, Ступайте. Дибич не вспоминал больше ни этого странного рядового шестой роты, ни мыс­лей, им пробужденных, потому что с того часа было не до воспоминаний о незна­чащих вещах: перед восходом солнца нем­цы пошли в атаку, В первые два дня боев они отрезали батальон от полка, окружи­ли высоту и продолжали попеременно артиллерийский огонь и атаки до тех пор, пока раненый Дибич не попал в плен, Ше­стая рота так и дралась до конца на ма­кушке высоты, защищая свою линию, ко­торая из запасной стала передовоч… Сейчас в кабинете Кирилла Извекова Дибич видел удержанный памятью взгляд маленького солдата, сохранивший свою особую черту, Извеков как будто не хотел показывать веселую насмешли­вость глаз и знал, что ее скрыть невоз­можно, и ему было неловко, что она все время возникает. - Вот куда привела вас судьба, - ска­- Какая же судьба? Мы к этому шли. К чему к этому? К поражению? сго­речью, но нерешительно проговорил Дибич -К поражению царской армии. Чтобы теперь итти к победе армии рабочих и кре­стьян. Дибич увидел, как вдруг исчезла усмеш­ка Извекова, отвернулся, помедлил, затем сказал, будто отклоняя предложенный раз­говор: Ваша шестая рота сражалась отлично, Да, - тряхнул головой Извеков, - от­лично, но бесплодно. - Это можно с сожалением отнести ко всей войне. -Вы думаете? быстро сказал Изве­ков и вскинул локти на стол.--Это невер­но! Народ нашел на войне путь к своему будущему. По-вашему, это бесплодно? - Но вы же сами говорите, что рота дралась бесплодно? -Да, она проиграла сражение, Но часть вышла из сражения, уцелела, вы это­роты го не знаете, не могли знать, вам не повез­ло, вас взяли немцы, И те, кто уцелел, вли­

друзьях­Тэне и Сен-Беве меня от­талкивает то, что они недостаточно счи­гаются с Искусством, с произведением в себе, с композицией, со стилем, сло­вом, с тем, что образует Прекрасное Во времена Лагарпа занимались граммати­кой, теперь стали историками,- вот и вся разница, При Вашем столь ориги­нальном и сильном умении чувство­вать Ваша критика будет на высоте Ваших творений, я уверен в этом… И я также очень часто думаю о тех часах, которые Вы провели в моей хи­жине. Вы очаровали всех; моя мать н племянница часто Вас вспоминают и спрашивают о Вас. Что же до меня, Вы знаете, какую симпатию я питаю к Вам с первого дня. Почему мы не живем в одной стране? Я буду в Париже к Пасхе­Не приезжай­те туда раньше. Крепко обнимаю Вас. Гюстав Флобер.

НА УТЕСЕ

НИГЕР

На серебряных нитях вися, И на пиршество мира зовет. Горный ветер о жизни поет, К ней зовет меня песней своей. Жизнь раскинула руки и ждет: «Кинься жизни в об ятья скорей!» О, здесь места не вижу я, где б Я не ведал гонений судеб! Боль, сомненья - все кажется сном. Было сердце корытом, где хлеб На поминки готовили в нем! Так чего же хочу я? Вокруг Мир прекрасный, обширный, земной. Сгинь, година сомнений и мук, a7 Путь открытый лежит предо мне Осетии Иная песня зазвучала у Ивана Джанаева только тогда, когда наступили иные време­на, когда прежний герой его лирики, «Униженный жилец вершин - Осетин без­родный сын», превратился в полновластно­го хозяина своей земли. Совсем иные наст­роения овладели осетинским поэтом: Горный ветер о жизии пост, ней зовет меня песней своей. Жизнь раскинула руки и ждет: «Кинься жизни в об ятья скорей!» (Перевел С. Липкин). В стихах поэта находят отзвук и весен­ний шелест зеленых порослей, и песня мо­лодого колхозника, у которого «в сердце - солнце золотое», и песня девушки, радост­но идущей по росистой тропке с полевым бригадиром, милым ее девичьему сердцу. В дни Отечественной войны в своей «По­ходной песне» поэт призывает осетинских юношей подтянуть подпруги у своих холе­ных коней и ринуться на врага: Как стрела, твой конь несется На врага, вперед, Налетит могучим вихрем И с земли сотрет!

Я на грани утеса сижу, На горе -- высочайшей из гор. В небеса головой ухожу, Замутило ущелье мой взор. Ледники, ледники - предо мной! И вершины вошли в бирюзу, И прозрачной юзерной водой Голубеет равнина внизу. На твоих лепестках, каргусаг1, Тают росы, - как утро, светлы. Ты бледнеешь, цветок, ты размяк От сухих поцелуев пчелы. Как привольна вселенная вся! Раска нное солнце плывет, Каргусаг - название цветка.







Валентина дынник Певец   Советская Осетия отметила пятидесяти­летие жизни и тридцатилетие литературной деятельности видного северо-осетинского поэта и исследователя Ивана Васильевича Джанаева (Нигера), наследника поэтиче­ских традиций славного Коста Хетагурова, О своем великом учителе не раз с неж­ностью вспоминает Нигер, Еще в одном из ранних своих стихотворений он писал: Хетага сына - Коста вы не знаете, Буреподобного да некроглазого? В каждом цветке некрометной росинкою Образ его отражается солнечный. Если над сердцем моим ты наклонишься, Сразу Орфея узришь осетинского… (Перевел А. Гатов).

Доктора, Сейчас же, Ко мне в кабинет,

Влияние Коста сказывается в творчестве Ивана Джанаева не только в смелом соче­тании народных осетинских ритмов с напе­вами, воспринятыми от русских поэтов, … кровная связь с К. Хетагуровым проявляет­ся во всей тематике его стихов, во всем строе его поэтических чувств, Как и у Ко­ста Хетагурова, гражданские мотивы спле­таются у И. Джанаева с мотивами нацио­нальными, все его творчество проникнуто горячей любовью к осетинскому народу. Еще в давние годы, годы национального угнетения осетин (или, как они сами себя называют, иронов). И. Джанаев решительно пощел по пути Коста Хетагурова, когда написал о своем призвании поэта; Угнетена страна ролная, И ваши слезы, нани стоны Я в несню превращу, проны, - Мне песня не нужна иная!

(Перевела В. Дынник). Посвятив много лет изучению героиче­ских нартских сказаний осетинского наро­да, И. Джанаев с особенной остротой вспо­минает в годы войны народные заветы бога­тырства и в своих военных стихах воекре­шает близкий каждому осетину образ бу­латногрудого Батрадза, неустрашимого борца за свободу. Борьба за советскую правду завершилась славой. Радостными песнями встретил Иван Джанаев всенародный праздник победы.

В клубе 50-летию Н. Тихснова, С юбиляру выступили писатели, представители общественных и литературных органи заций. НА СНИМКЕ (слева сидят - Б. Горбатов, В, Инбер, Н. Тихонов, А. Фадеев, А. Серафимович, С. Михалков, стоят - А. Коваленков, В. Гольцев, Н. Вирта, С. Чиковани, Л. Субоцкий, Е. Долматовский, А. Яшин, С. Васильев, В. Казин, П. Антокольский, В. Луговской, A. Тарасенков. Фото А. ПАРХОМЕНКО.

(Перевела В. Дынник).

УВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ТЕМА для себя прочтет молодой советский чита­тель. В ней много интересного познаватель­ного материала, Мы узнаем не только о географическах особенностях Сахалина, но и о тех замечательных переменах, которые произошли в жизни острова за годы совет­ской власти. Рассказывая о своей поездке в Дуэ, автор восклицает: «Как обрадовался бы Антон Павлович, увидев сегодня посе­лок Дуэ-его аккуратные шахтерские доми­ки, красивый «Сад отдыха», где по вечерам собирается потанцовать молодежь, его знат­ных забойщиков и врубовых машинистов­Пименцова, Ходнева, Саттарова, чзи порт­реты встречают приезжих у входа в шахту», И. Осипов приводит любопытный рассказ сахалинского хирурга Феоктистовой, приехавшей на остров много лет назад. - Обидно, -- говорит Феоктистова, - что на материке плохо представляют себе, что такое Сахалин, Вот вам живой пример, Лет десять назад приехал к нам инженер… Он остался у нас на Сахалине, увлекся ин­хани, живут его родные. И вот однажды получает он письмо от сестренки, «Мне говорят ребята в школе, писала она, - что твой брат каторжник, отправляют ная торьма, и туда ляете, как возмущен был инженер, я маю: многие на материке не знают, что так кое советский Сахалин… Автор решил показать новый Сахалин, И, надо отдать ему справедливость, даже в беглых зарисовках он сумел раскрыть те замечательные изменения, которые произэ­шли в жизни острова со времени посещения его Чеховым. 2. вия. В серию «Библиэтека путешествий»  должны входить художественные книги о путешествиях и географических открытиях, Блестящим примером решения такой твор­матернале является «Одноэтажная Америка» И. Иль­фа и Е. Петрова. Книга дает ясное пред­ставление о жизни предвоенной Америки, Она характеризует в известной степени и географию далекой заокеанской страны. Широта кругозора авторов соединяется в ней с тонкой наблюдательностью, юмором. В Америке произошли большие изменения, а книга эта не устарела. В дни войны, в 1944 году, она была переиздана в Америке изда­тельством «Рутледж». Правда, американ­ские издатели назвали ее по-своему­«Ма­ленькая золотая Америка», но содержание ее они не могли изменить. Американский критик вынужден признать в «Таймс ли­терери сэмплемент», что «книга оставляет серьезное впечатление», она «является занимательным отчетом, заключающим не­мало правды об Америке». В ближайшее время «Одноэтажная Аме­рика» выйдет в серии «Библиотека путеше­ствий» с фотоиллюстрациями И. Ильфа, ми им во время путешествия. Она ее авторына так,как этого хотели В серии «Библиотека путешествий» в ближайшее время выйдут и другие книги: «Подвиг Магеллана» Стефана Цвейга в пе­реводе Н. Вильям-Вильмонта (издается от­дельной книгой у нас, в Советском Союзе, впервые); «Вокруг света на «Коршуне» К. Станюковнча; «Путешествия» Н. Миклу­хи-Маклая в новой редакции Л. Чуковской; «В азиатских просторах» ( путешествиях H. Пржевальского) П. Козлова. Впервые будет издана книга художника Н. Пинеги­на о знаменитом русском исследователе Арктики Г. Седове, с которым автор совер­шил путешествие в страну вечных льдов, Советские писатели охотно пишут о зна­менитых путешественниках. Р. Фраерман и П. Зайкин в «Капитане Головине» изобра­жают замечательного русского моряка, В. Шкловский перерабатывает свою

о Марко Поло, А. Яковлев написал новую повесть о жизни и приключениях Роальда Амундсена. Но есть ли у нас книги советских писа­телей-пугешественников, тех, которым ад­ресован упрек сахалинского врача Феэкти­стовой: «…У вас, на материке, смутно пред­ставляют себе, каким стал этот некогда заброщенный уголок нашей земли». Многие такие уголки смутно представля­ют себе наши читатели, В этом повинны н издательства и писатели. Мы живем в стране социализма. Совет­ский человек не только борется с приро­дой -- он переделывает ее. И это происхо­дит в неслыханных до сих пор масшта­бах. Когда-то Чехов, который, как известно, не мог похвастать здоровьем, в трудней­ших условиях отправился на остров Саха­лин, чтобы посмотреть, что это за земля и как люди живут на ней… В наше время пи­сатель может воспользоваться поездом, аз­томобилем, самолетом, Но многие ли со­вершают такие путешествия? Один из наших известных писателей за­думал написать интересную книгу о том, как будут выглядеть советские железные дороги в 1950 году Его увлекла эта тема, но… для того, чтобы представить себе, какой будет железнодорожная сеть СССР к кон­цу пятилетки, необходимо посмотреть, что делается на железных дорогах сейчас, Пнсатель так и не отважился совершить крайне важное для него путешествие; за­мысел остался нереализованным. Но есть и другие примеры, пока, к сожа­лению, немногочисленные, М. Ильин, автор прекрасной книги о плане великих работ, решил пополнить серию «Библиотеки путе­шествий» новым произведением о сталин­ской пятилетке в действии. Для этого он отправился в путешествие, Так он начал работу над книгой «От Каспийского до Черного моря». В своей книге «Семья Наливайко» я счи­таю удавшимися страницы, которые я на­писал, совершив вместе с моим героем Максимом путешествие по Казахстану, Критика отмечала познавательную цен­ность материала третьей части повести, которой я покаа ваю и Турксиб, и казах­книгустанские степи, и корейские колхозы, Та­

кой «фон» нельзя выдумать, его надо уви­деть своими глазами. Работая над новой книгой, я стараюсь получше изучить «место в действия», В то же время я люблю путе­шествовать вообще, эная, что в жаждом но­вом для меня городе или колхозе можно найти «новую тему». Недавно я был в Ставропольском крас. Выбор упал на эту часть нашей страны лишь потому, что я о ней почти ничего не знал. Дон я знаю по замечательным произ­ведениям Михаила Шолохова: Кубань -- по книгам А. Первенцева. А где-то рядоч лежит огромный край, о котором можно прочесть только в газетах, Мне захотелось увидеть, что произошло на Северном Кав­казе с тех пор, как мы прочитали о нсм «Железном потоке» А. Серафимовича, И я увидел там величественную картину пере­делки природы советскими людьми. Я гово­рю о строительстве Невинномысского ка­нала. Река Кубань, берущая свое начало где-то у ледников Эльбруса, совершила, с точки зрения ставропольцев, «настоящее предательство»: на расстоянин двадцати километров от Ставрополя она свернула в сторону и разлилась в долине за Красно­даром. Ставропольские степи остались без воды. Такие реки, как Егорлык, которые все-таки отмечены на географических кар­тах, летом пересыхаот. О них с полным правом можно сказать, что они существуют «только на бумаге», Ставропольцам необхо­дима вода. Тридцать пять лет назад казак Блынский пытался поднять народ на борьбу против своенравной природы - он призывал «ко­пать канал» между Кубанью и Егорлыком. Никто не поддержал его, царскому прави­тельству были глубоко безразличны нуждыческих народа. Только при советской власти, в го­ды сталинских пятилеток началась народ­ная стройка, Ставропольцы, используя со. ветскую науку и техняку, прорыли большой канал, Я видел мощную белую плотину, видел замечательные сооружения, с по­мощью которых кубанская вода будет пу­щена в реку Егорлых и, еели поналобится, обратно в Кубань, видел строящуюся гидро­алектростанцию, которая даст знергию промышленным предприятиям Ставрополя, зажжет лампочки Ильича в домах колхоз ников, Мне показали и тоннель, по которо­

му пойдет вода в том месте, где гора Не­дреманная преграждает ей путь, Этот тон­нель похож на тоннели метро: тот же диа­метр, так же покрыт бетоном, Шестидеся­тиметровая гора возвышается над подзем­ным руслом будущей реки, которое тянется на расстоянии почти шести километров. таком чуде и не мечтал казак Блынский. Я видел чудо советской техники; видел людей, творящих эти чудеса, простых и скромных героев сталинской пятилетки. Я познакомился с прославленными колхозни­цами, которым «не терпится»- хочется по­скорее увидеть, как засверкает кубанская вода в прорытом ими канале, как зацветут сады, зазеленеют ныне безводные, серые степи, как изменится быт в колхозах, где сейчас дожденую воду хранят в особых бассейнах, как самую большую драгоцен­ность… О том, как эта новая река изменит гес рафию и экономику огромного края, можно написать увлекательную книгу, Это могли бы сделать и местные писатели. В Ставро­Егоров, автор талантливой книги «Буйные травы», Недавно он опубля­ковал в «Ставропольском альманахе» новую повесть «Море Сарматское». Однакоон лишь мимоходом коснулся такой прекрас­ной темы, как переделка прир бывшего Сарматского рироды «на дне» 3. Возникновение «Библиотеки путешест­вий»--дело большое и серьезное, Много по­лезных книг запланировало издательство «Молодая гвардия». Однако наряду с таки­ми книгами, как «Завоевание земли», как книги о великих путешествиях и географи­открытиях прошлого, нужны книгк, географию на­отражающие сегодняшнюю шен страны - географию, которую создают советские люди, претворяя в жизнь великий сталинский пятилетний план. Наши советские писатели могут и долж­ны прославлять то, что делается в нашей стране, Чтобы выполнить эту благородную миссию, нужно знать страну, нужно путе­шествовать, У нас должны быть писатели­Их еще очень мало, Кни­ги для «Библиотеки путеществий» должны писать и писатели люди.

®. КРАРЧЕНКО 1.

В статье Л. Павлова «Книги о велчком пчане», напечатанной в «Литературной га. зете» (№ 47), затронута важная, актуальная тема, Пожалуй, не найдется у нас ни одно­гэ писателя, который не согласился бы с приведенными автором статьи высказывани­ями Белинского о том, как «полезны путе­шествия чли просто описание земель и на­родов всего земного шара…» Недавно в издательстве «Молодая гвар­дия» вышла в свет первая книга из серчи «Библиотека путешествий» - «Сахалинские записи» И. Осипова, Советскому путешест­веннику захотелось посмотреть места, где некогда побывал Антон Павлович Чехов, Мы шо домним, что писал Чехов в «Острове Сахалине». С тех пор прошло полвека, мно­гое изменилось, Советский журналист был на Сахалине в то время, когда Советская Армия вырвала из рук японских захватчи­ков южную часть этого острова и Куриль­ские острова. И. Осипов посетил одноэтаж­Чехов. На выбеленной стене сохранилась мемориальная доска с надписью: «В этом доме в июле 1890 года жил великий руз­ский писатель-патриот Антон Павлович Че­хов». То, что увидел Чехов на Сахалине пол­века тому назад, -- пишет И. Осипов, -- ужаснуло его…» Автор приводит знаменн­тые чеховские слова: «Кажется, что будь я каторжником, то бежал бы отсюда непре­менно, несмотря ни на что». На книжке И. Оснпова сказалось стрем­ление автора поведать буквально обо всем о прошлом и настоящем острова Сахалина и Курильских островов; о бывавших здесь русских и иностранных ученых; об освобож­дении островов Советской Армией. Несмотря на то, что о многом автор говорит как бы мимоходом, книжку эту с большой пользой

Создать книгу для серии «Библиотека путешествий» -- задача чрезвычайно труд ная, Это не просто географическое описание того или иного края, той или иной страны. Это не просто художественное произведе­50ние, в котором могут встречаться эписания Тгеографических особенностей места дейст-

Литературная газета 2