«Дети солнца»  

 5

СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО  ЧИНОВНИк ВО ГЛАВЕ ПАРТКОМА Михаил Нестеров «Революционный театр в Германии» зворновен Такое же отношение проявлял Ля­дов и к друтому подшефному театру - магнитогорскому. Составление репертуарно-произ­водственного плана Малого театра на будущий год Лядовым сознательно саботировалось. До сих пор неизвест­но, кто будет играть в «Горе от ума». Неизвестно вообще, какие пьесы бу­дут поставлены в будущем году портфеле Малого театра имеется не­сколько советских пыес, но кто будет их ставить, кто из актеров будет в них занят, на какой площадке и в какие сроки они должны быть по­ставлены - неизвестно. Лядов вносил в театр атмосферу склоки, взаимного недоброжелатель­ства, деморализации. К счастью, мо­ральный уровень актеров Малого те­атра оказался значительно выше чем предполагал вредитель Лядов, и его усилия в этом направлении не увен­чались никаким успехом. Зато Лядо­ву удалось расстроить финансовое со­стояние театра. Постановка «Бориса Годунова» обошлась более чем в 275 тысяч рублей, при средней стоимо­сти постановки Малого театра в 50.000 руб. и максимальной стоимо­сти (таких спектаклей, как «Отелло») в 75.000 руб. Проваленная постанов­ка «Салют, Испания!» обошлась Ма­лому театру в 147.000 рублей. Так враг народа, вредитель Лядов делал все возможное для того, чтобы разрушить один из старейших и культурнейших театров нашей стра­ны, Сейчас этот вредитель убран из театра. Но Всесоюзный комитет по делам искусств должен сделать не­обходимые выводы из истории с Ля­довым. Комитет должен серьезно позабо­титься о художественном руковод­стве театром. Коллектив Малого теат­ра, творчески здоровый и инициатив­ный, должен работать с полным на­пряжением творческих сил, он своему заместителю т. Дальцеву. Лядов составил договор о «переда­че театра вместе с труппой» Воро­нежскому областному комитету по делам искусств, Как будто бы театр контроля в Москве, чтобы не допу­стить ликвидации совхозно-колхоз­ного филиала Малого театра. Подшефный Малому театру Мор­довский национальный драматиче­ский театр также не пользовался любовью Лядова. Враг народа решил разорвать шефские связи с этим те­атром. Тщетно представитель Мордо­вии при ВЦИК добивался у Лядова приема для переговоров. Лядов его не принял. П. АРБАТСКИЙ Кратковременное директорство вра­га парода Л. М. Лядова нанесло нема­лый вред художественной и произ­водственной работе Малого театра. Вместо того, чтобы воспитывать кол­неловольство, посеять недоверне, бес­перспективность уныние. Когда в те­атре одна ва другой провалились две постановки («Смерть Тарелкина», «Салют, Испания!»), этот, с позволе­ния сказать, руководитель кивал в сторону Комитета по делам искусств, мол, он волен снимать пьесы, волен создавать затруднения для театра, а мы-то за это не отвечаем. Под видом мнимой деловитости, Лядов вытрав­лял политическую идейность в кол­лективе, пытался сеять недоверие ко всему, пытался разжигать озлобление  у одних и подхалимскую лесть, угод­ничество у других. Однако разобщить идейно коллектив Малого театра, ослабить в нем творческий энтузи­азм врагу народа не удалось. Несмотря на то, что Лядов был че­ловеком абсолютно незнакомым с те­атральным искусством, он взял на себя функции художественного ру­ководителя Малого театра Существо­вавшая в течение нескольких лет ре­жиссерская коллегия при директоре Малого театра была Лядовым факти­чески ликвидирована. Во все детали художественной работы театра Ля­до дов грубо и безапелляционно вмеши­вался сам. Это не замедлило сказать­ся на художественной практике Ма­лого театра. Работа над пьесой «Салют, Испа­ния!» была организована таким обра­зом, что спектакль провалился еще премьеры. Эта внеплановая работа театра, закончившаяся весьма пла­чевно, расстроила производственную программу театра и сорвала сроки выпуска ряда основных спектаклей. До сих пор еще не выпущен пущ­кинский юбилейный спектакль «Бо­рис Годунов». Лядов неоднократно предлагал Комитету по делам ис­кусств прекратить работу над пуш­кинским спектаклем, так как «МХАТ все равно не обгонишь». Между тем уже первые прогоночные репетиции «Бориса» показывают, что этот спек­такль может стать выдающимся со­бытием театрального сезона. Барски-пренебрежительное. хам­отношение к работникам театра принимало у Лядова самые недопу­стимые формы. Лядов был невеждой в самых эле­ментарных вопросах искусства. И это свое невежество он не старался даже скрыть. Потрясающее впечатле­ние на весь актерский коллектив Ма­лого театра произвел случай на ре­петиции «Бориса Годунова». Репети­ровалась сцена в корчме. Актеры об­ращаются к своему директору: - Ну как, Леонид Михайлович? Леонид Михайлович цедит сквозь зубы: - Не чувствуется прелести пуш­кинского стиха. Не нравится мне! Что Лядову до того, что Пушкин эту сцену написал прозой. C драматургами, приносившими свои пьесы в Малый театр, Лядов разговаривал свысока. «Сроду я пьес никаких не читал», откровен­но признавался Лядов. И все же он считал себя вправе давать драматур­гам всяческие советы, вплоть до та­ких, что нужно дописывать целые акты или менять всю композицию пьесы. Земетчинский совхозно-колхозный фл филиал Малого театра проделал зна­чительную работу в своем районе. Лядов решил разрушить этот театр. - От земетчинского филиала нам надо поскорее избавиться, --- говорил Как враг орудовал в Малом театре



Зритель на этом спектакле много смеется, Люди, которых мы видим, безусловно смешны. Павел Прота­сов­типичный кабинетный ученый, беспомощный, жалкий, далекий от жизни. Его химический раствор не во-время закипает и неожиданно «раскисляется». Носовым платком нвается он снра предложениями, путая и ковержая трудно произносимые сученые сло бой. Однако, если бы Павел Федорович действительно был только смешным фантазером, а Мелания только жаж­дущей выйти замуж вдовушкой, пьеса нисколько не интересовала бы нас, будь ома подписана именем Горького или Шекспира. Лиза, если она только нервно-больная, нам без­различна, «как Гекуба. Но при чте­нии горьковской драмы эти люди во­все не оставляют нас равнодушны­ми. Они и трогают и отталкивают Мы задумываемся над причинами их несчастья, над их дальнейшей судь­и В груди Елены, Павла Федорови­ча, Лизы, даже Мелании живет своеобразная вера в будущее. Вер­нее, не живет, а только тлеет, под пеплом тяжких разочарований и ложных иллюзий. Тьма, царящая в окружающем их мире (порабощен­ные своими иллюзиями, они видят только тьму), побуждает их к неус­танным поискам правды и красоты. Они не способны постичь истинные пути к этой правде и красоте. Да сам идеал правды и красоты у них очень смутный, расплывчатый. Но Горький подчеркивает их стремление к этой «правде». Он вкладывает в уста Елены и Павла Федоровича исповедание своей веры человека: «Я вижу, как растет и развивается жизнь, как она, усту­пая упорным исканиям мысли м­ей, раскрывает передо мной свои глубокие, свои чудесные тайны. Я вижу себя владыкой многого; я знаю, человек будет владыкой все­го!… Настоящее­свободный, друж­ный труд для наслаждения трудом и будущее­я его чувствую, я его вижу­оно прекрасно. Человечество растет и зреет. Вот жизнь, вот смысл ее». в Горький придает пьесе оттенок тра­гизма. Неспособные к активному строительству жизни, герои прекрас­нодушной фразы, они одновременно кажутся и жалкими и ничтожными. Вот почему их трагедия содержит в себе элементы трагикомического, смешного и достойного осмеяния. Но основной темой этого спектак­ля должно было бы стать лихора­дочное искание правды и красоты

которых происходят тематически важные об яснения, слышится со­провождающая действие музыка. Правда, она тише, менее навязчива и более мотивирована, чем обычно. Но она все-таки «работает». лам искусств. Художественные убеждения - не перчатка. Менять их не так то легко; нужна серьезная, большая, ответ­ственная режиссерская работа Таи­рова, глубокое осмысливание им пу­тей социалистического театра и ис­кусное руководство Комитета по де­ти клинический. Камерный театр никогда не рабо­тал над горьковской тематикой. Это должно было с самого начала за­труднить для театра процесс пере­стройки. Но Комитет по делам ис­кусств не только не отсоветовал ему браться за постановку «Детей солнца», а напротив решительно ре­комендовал ему эту пьесу. «Дети солнца» представляли не­малую опасность и для творческого развития Алисы Коонен. Алиса Ко­онен по своим природным данным склонна изображать образы героинь декаданса, модернистской литерату­ры. Но Коонен в то же время--од­на из немногих артисток нашего те­атра, способная создавать образы большой трагической силы и суро­вости. Эта-то Коонен нам и нужна. Творческая сила Коонен должна за­каляться в ролях трагического ха­рактера. Роль Лизы опасна тем, что ей присущ соблазн модернистской трактовки. Правда, Коонен всеми силами старается смягчить патологи­ческий облик Лизы, созданный Горь­ким, она ищет спасения в трагико­героических моментах (в заключи­тельной сцене). Но в целом, несмо­тря на попытку уйти от «клиники», получается образ болезненный, поч­*

Художественные течения дофаши­стской Германии обяснены критиче­ски Автор нигде не снижает свое из­ложение до эмпирического пересказа фактов, а стремится научно осветить изучаемые явления. Вазрабатывая новый обширный материал, являясь во многом пионе­ром исследования мало еще изучен­ной области, автор, естественно, не мог избежать некоторых ошибок. Так, например, установление особо­Книга Анны Лацио «Революцион­ный театр Германии» (Гослитиадат 1935, 265 стр.) оовещает важную и интересную главу из истории запад­ного театра, показывая революцион­перков театра данной позн но на материале на отдельных периодах борьбы за революционный театр и следит за его развитием на четырех этапах (1918 1923; 1923--1927; 1927--1929; 1929- 1988 в Анализируя разбираемые явления театральной жизни Германии, автор основном правильно ориентирует читателя. Особенно отчетливо очерче­на героическая борьба самодеятельно­го немецкого рабочего театра с фаши­стской реакцией. го периода для двух лет (1927--1929) разбивает общую картину эволюции германского театра в период времен­ной стабилизации капитализма. В характеристике германского экс­прессионизма недостаточно выделены его антиреалистические тенденции и его связи с идеалистической эстети­кой театра предвоенных лет (неоро­мантизм, символиам). Формалистические тенденции в ра­боте театральных экспрессионистов их связи с буржуазным новаторством предвоенных лет требовали более ос­новательного анализа и критики. Критическая сила автора несколько ослабевает, когда автор говорит о про­фессиональном театре Пискатора. поддерживая его мысли об «органиче­ском» родстве театра и кино (стр 142) Аналогия между конструктивистским лефовским театром в СССР риментами Пискатора васлуживает особого рассмотрения, что ускользает из поля зрения автора. Автор слиш­ком высоко расценивает техническое новаторство Пискатора («конвейер­гениальное нововведение Пискатора», стр. 144). Отмеченные недостатки не умаляют общего значения книги, как вполне самостоятельной исследовательской работы, вносящей ценный вклад в со­ветское театроведение. A. ГВОЗДЕВ и

Партсобрание в Комитете искусств никак не может уложиться. Пусть полмут, сколь ответственная тема, каково обилие фактического матери­ала… Собрание пошло навстречу требо­ваниям докладчика, и отчет секрета­ря парткома Всесоюзного комитета по делам искусств тов. Карпова начал­ся. Первые 10 минут его речь текла довольно бойко. Читать по бумажке цифры о количестве членов органи­вации, об их партийном стаже, о по­лученных ими партвзысканиях ока­залось не такой уж сложной задачей. Исчерлав все графы своих статисти­ческих сводок, секретарь парткома перешел к вопросу о политической бдительности. И здесь он не встре­жил особых затруднений: просто про­чел список тех работников перифе­рийных управлений по делам ис­кусств, которые были в свое время разоблачены, как троцкисты. Все оглашенные им факты дав­ным давно известны не только коммунистам ВКИ, но и всем участ­никам собрания актива московских работников искусств. Бичевать же руководителя управления кадров ВКИ за его политическую беспечность и полное отсутствие бдительности иначе враги народа не пробрались бы к руководству ряда периферий­ных управлений! -- Карпову было явно «не с руки» по той простой при­чине, что начальником управления я кадров является… сам Карпов. Промямлив что-то об отсутствии большевистского отношения к крити­ке у председателя ВКИ тов. Кержен­цева и «критикнув» легонько зам. председателя ВКИ тов. Боярского, направляющего на руководящую ра­боту людей, политически скомпроме­тированных, храбрый докладчик яв­но стал увядать… Доклад уложился… в один час, на полчаса ранее срока! Напрасно Карпов не использовал предоставленного ему времени, Он мог бы рассказать собранию об очень многом. Например о том, что партий­ный комитет, почти целиком состоя­щий из начальства (тт. Керженцев, Шатилов, Карпов), фактически не ра­ботал, и все «руководство» партийной организации осуществлял Карпов при «консультации» тов. Шатилова. Собрание ждало от докладчика раз­яснения, почему в течение послед­них двух с половиной месяцев не со­зывалось партийное собрание, а на всех предыдущих собраниях разбира­лись какие угодно вопросы, кроме главных - вопросов, связанных с задачами ВКИ по идейно-политиче­скому руководству искусством. Поверхностный «отчет» секретаря парткома был достойно оценен комму­нистами ВКИ. Все выступавшие (в первый день участвовало в прениях 13 товарищей) подвергли работу парткома острейшей критике. Без­душный бюрократический метод ру­ководства парткома, его полный от­рыв от художественно-политических задач ВКИ, абсолютное неумение мо­билизовать активность всех членов организации, были осуждены высту­павшими (тт. Чичеров, Тюричев, Бас­саргин, Николаева, Угаров и др.) в самой резкой форме. Надо полагать, что при выборах нового состава партийного комитета коммунисты ВКИ сделают все необ­ходимые выводы. Д. ДУБРОВСКИЙ

«Дети солнца» в Камерном театре. 3-й акт Фото С. Шингарева  солица», «детьми оторвавшимися от жизни, трагедия обреченности, оди­почества, никчемности этих людей. В постановке Камерного театра осталась только узкосемейная дра­ма. Социальная значимость образов сильно снижена. Так, например, Па­вел в изображении Ганщина­толь­ко кабинетный ученый, мелкий этоист. Горького он исследова­тель мировых тайн. «…пускай среди этих людей на корабле будут Лаву­азье, Дарвин». Этим обясняется его Пивлекательность, как человека. Гордая и смелая Елена в исполне­нии К. А. Торбеевой стала дамой, занятой интрижкой. Борьба за свою личность, которую она ведет в пье­се, превратилась в борьбу за «подо­гревание» уснувшего чувства супру­га. Из поверхностного, но легко воз­будимого Вагина Яниковский сделал пустого позера. Нельзя поверить, чтобы он был способен создать ка­кое-либо произведение искусства, не говоря уже о картине «Дети солн­ца». Постановка «Детей солнца» явилась поворотом Камерного театра к реализму. В «Детях солнца» Таи­ров отказывается от свойственного его театру стилистического своеоб­разия. Но на коренной пересмотр своей художественной позиции он все-таки не решился. не Особняк на сцене не имеет по­толка, хотя это­павильон. Актеры, играющие в этих комнатах, одеты по моде девятьсот пятого года. Они играют с педантичной естественно­стью. Говорят они просто, окраска и интонация сценической речи за­имствованы из языка повседневно­сти. Когда им по ходу действия приходится принимать какое-нибудь решение, они делают паузы и же­сты, обязательные по канонам игры МХАТ. Естественная походка дей­ствующих лиц этой пьесы времена­ми неожиданно переходит в есте­ственную только для таировских актеров традиционную поступь. Те­лодвижения иногда застывают и превращаются в позу. В сценах, в

Надо сказать театру всю правду: постановка «Дети солнца» не стала победой. Таиров не придет к реа­лизму путем приспособления к ху­дожественному методу МХАТ, на­оборот, ему необходимо свой худо­жественный опыт критически перера­ботать и использовать для создания реалистического театра. Актеры, с которыми работал в этом спектакле Таиров, за немноги­ми исключениями играли неудовле­творительно. Камерный театр столичный театр. Он обязан показы­вать лучшие образцы режиссерского и актерского искусства. Ровно год назад А. Попов на дискуссии о формализме высказал А. Таирову прямо и определенно эту простую истину, Танров тогда не хотел это­го понять. Но он должен признать, что выбор актеров определялся его эстетической программой. Коренной пересмотр в этом отношении невоз­можен без существенного изменения состава коллектива театра. Режиссерские возможности Таиро­ва имеют свои пределы. Сначала ему будет трудно справляться с произведениями высокого философ­ского полета, с драмами мысли. Но зато Таиров, как художник, облада­ет чувством пафоса. Поэтому он смог одержать победу в своей постановке трагедии» Виш­невского. Таиров обладает также да­ром тонкого, изящного юмора, кото­рый помог бы ему поставить Молье­ра или Гольдони. Таиров может и должен создать репертуар настоящего советского те­атра, считаясь в то же время с ха­рактером своего дарования. В поста­новках монументальных героических пьес лучших советских драматургов и классических произведений миро­вой драматургии он найдет широкое поле деятельности. Б. РЕЙХ

ной, сангвинический господин. И вот однажды к нему в контору на Невском заезжает И. Н. Крамской. Его радостно встречает Иванов в своем роскошном кабинете, предла­гает чудесные сигары, спрашивает, чем он обязан такому приятному по­сещению? Иван Николаевич сообща­ет о каком-то своем «деле», где не­обходимо свидетельство нотариуса, и вот он у него… На звонок явля­ется угреватый клерк, ему переда­ют дело с тем, чтобы все было испол­нено немедленно… Тем временем Иванов сообщает сво­ему знаменитому клиенту последние сплетни… Дело готово, и Иванов поч­тительно предлагает Ивану Николае вичу подписать, где следует свое имя, фамилию, но тут-то и вышло нечто совершенно неожиданное: Иван Николаевич недоуменно и как бы с состраданием глядит на бедно­го нотариуса и подписать бумагу от­казывается, ссылаясь на то, что я «Крамской»… Нотариус старается пояснить Ивану Николаевичу, что это «так полагается», что это уж та­кая устарелая, глупая формальность, Б, без которой «бумага» недействитель­на, и что исполнить ее необходимо. Однако Иван Николаевич был не­поколебим, ибо он ведь «Крамской» и сего --- совершенно достаточно. И долго бедному Иванову пришлось до­казывать необходимость совершенно отжившей формальности, пока Иван Николаевич, как бы снисходя к глу­пым пережиткам времени, сказал: «Ну, если уж так, то извольте» и подписался, где следует, «Крамской». Вернулся я в Петербург, вызван­ный телеграммой приятеля, что по­сланная на конкурс картина моя «До государя челобитчики» удостое­на половинной премии. Картину на­до было взять из Общества поощре­ния и поставить на академическую выставку. Устроив все, я отправил­ся к Крамскому, по слухам, тяжело больному. Нашел его сильно поста­ревшим, каким-то сосредоточенным, задумчивым, Двигаться ему было не легко и он больше сидел. Расспросив меня о Москве и моих делах, он пе­решел прямо к картине моей, виден­ной им на конкурсе. То, что он тог­да говорил, было столь же неожи­данно, как поучительно Речь его для меня, имевшего некоторый успех тогда, получившего за картину в Москве большую серебряную медаль и звание художника, а в Питере пре­мию, была горькой пилюлей, даже не позолоченной. Крамской говорил, что он не доволен мною, считал, что я раньше был ближе к жизни, и он ждал от меня не того, что я дал. Он находил картину слишком большой по своей теме (она была 3--2% ар­шина), что сама тема слишком не­значительна, что русская история содержит в себе иные темы, что нельзя, читая русскую историю, оста­навливать свой взгляд на темах об-

становочных, мало значащих, прида­вая им большее значение, чем они стоят. Говорил Иван Николаевич, несмотря на явную трудность, горя­чо, горячее, чем обычно. Видимо бы­ло, и я это, к счастью, почувство­вал тогда же, что он не обидеть ме­ня хотел, а только сбить с ложного пути, что судьба моя ему небезраз­лична. Он говорил, что верит, что я найду иной путь, и путь этот будет верный. В столовую вошла дочка Ивана Николаевича Соня (в том возрасте, как она изображена на портрете, что в Русском музее). Она была наряд­но одетая, боа из светлых перьев вокруг шеи. Соня повертелась око­ло отца, спросила, нравится ли она ему. Он, усталый, ответил: «Да, Со­нечка, очень». Вошла Софья Нико­лаевна, обе спешно простились, уеха­ли куда-то на званый вечер… Иван Николаевич, в тяжелом раз­думье, спросил меня читал ли я «Смерть Ивана Ильича»? Я ответил, что читал… Я ушел, полный благодарного чув­ства к искренности Ивана Николае­вича. Свидание это было последним, я скоро уехал в Москву, и там мы узнали, что Крамской скончался за работой. Он писал портрет доктора Раухфуса, внезапно вскрикнул, и кисть из рук Ивана Николаевича выпала навсегда. Крамской сделал все, что ему по­ложено было. Сделал в размер свое­го дарования, всегда сдерживаемого сильным контролем необычайного умз. Он был столько же художник, как и общественный деятель. Роль его в создании Товарищества пере­движных выставок была первенству­ющей. Очень требовательный к себе, он был гораздо снисходительнее к своим друзьям художникам. Благо­родный, мудрый, с редким критиче­ским даром, - он был незаменим в товарищеской среде. Его руководя­щее начало чувствовалось во всем, что касалось славы и успеха Това­рищества того времени. Думается, он был бы незаменимым в деле воз­рождения тогдашней Академии ху­дожеств. Это был бы ректор ее по призванию. Но судьба его была ре­шена, вместе с тем была решена и судьба Академии, не оправдавшей тогда возлагаемых на нее надежд. Со смертью Крамского незаметно ста­ли приходить в упадок и дела Това­рищества. Заменить его, как адми­нистратора, как идейного руководи­теля, было некому. Мы должны оценить значение Крамского в русском художестве. Ему будут оказаны те честь и ме­сто, которых он достоин. Лично я ему признателен за многое, что не услыхал бы в те временаани от ко­го. В Академии я был одинок, и лишь Крамской своим участием ожи­вил мое одиночество и закравшееса сомнение в моем призвании. Вечная ему моя благодарноска.

Иван Николаевич Крамской В начале 80-х годов, переехав из в в Москвы в Петербург, я поступил Академию художеств. Занятия мои ней пошли плохо, и я вскоре охла­дел к ней -- стал ежедневно посе­щать Эрмитаж, стал копировать «Не­верие Фомы» Вандика. Работа шла успешно. Посетители часто останав­ливались около меня, выражая свою похвалу, Как-то подошел бывший всесильный министр внутренних дел Тимашев, мой земляк-уфимец, сам чуты ли не скульптор, -- он тоже нашел копию удачной, похвалил -- словом, в Эрмитаже я нашел себе большее удовлетворение. По поне­дельникам, в определенный час при­езжал туда Крамской давать уроки вел. кн. Екатерине Михайловне и до начала урока, а иногда после него, он проходил анфиладой зал к доче­ри американского посла, копировав­шей что-то, и делал ей свои замеча­ния, В первый раз, я помню, мимо меня прошел не похожий на обыч­ного посетителя ничем, ни своим лицом, ни повадкой, ни костюмом. В фигуре, лице было что-то власт­ное, значительное, знающее себе це­ну. Костюм был­фрак. Министр, да и только… И вот, оказывается, этот важный господин, этот министр был тогда в зените своей славы, И. Н. Крамской. Я стал следить за ним с юноше­ским волнением. И помню, как-то в один из понедельников, когда копия почти была закончена, вдали показа­лась фигура Крамского, раздались его какие-то особенные шаги, шаги «значительного человека», и совер­шенно неожиданно, он, поравняв­шись со мной, повернул, подошел ко мне вплотную, окинув копию вни­мательно, спросил, как моя фамилия, где учусь, давно ли в Петербурге. Я ответил, что зовут меня так-то, учусь в Академии, из Москвы, ученик Пе­рова, что с Академией не в ладах. Говоря о Перове, видимо, чем-либо выдал свои неравнодушные чувства к нему, что понравилось Крамскому Кончилось дело совсем неожиданно: Крамской пригласил меня бывать у него, просил не откладывать свой приход и дал адрес. Через несколько дней, принаря­дившись изрядно, однако, полагаю, имея вид порядочного «бурсака», я пустился на Малую Невку, где тог­да, в доме Елисеева, жили Крамской, Куинджи, Литовченко, Клод, Волков и еще кто-то из передвижников. Под­нявшись на третий этаж, с замира­нием сердца я позвонил; прошла ми­нута, дверь отворилась, и передо мной стояла дама красивая, средних лет, в каком-то необычном костюме, не то греческой, не то римской ту­нике, Я спросил И. Н., назвал свое имя, меня пригласили войти. Вид мой едва ли был боевой; все меня поражало своим великолепием, я мы­сленно говорил: «Так вот как живут настоящие художники». Красивая дама была жена Крам­ского: она скоро увидала, что со мной каши не сваришь, позвала лакея и приказала провести меня к И. Н. в с то тель. мастерскую, которая была в верхнем этаже по той же лестнице. Большая комната с верхним светом была осве­щена сильными лампами. Крамской в блузе стоял перед мольбертом, ра­ботал портрет какого-то старого гос­подина, оказалось, портрет писался фотографии, и господин был какой­скончавшийся общественный дея­Крамской поздоровался любезно, попросил садиться и, продолжая пи­сать, расспрашивал подробно то, что ему хотелось знать. Я отвечал и в то же время присматривался, как жи­вут и работают большие художники. В мастерской не было ничего лишне­го: ни пуфов, ни букетов Макарта, всего того хлама, каким были полны студии многих живописцев. Римская арматура на стенах, кое-что из мате­рий да несколько начатых работ на мольбертах. За разговором отворилась дверь, и в мастерскую вошли двое молодых людей: один повыше, другой невысо­кий в пенснэ. Крамской оглянулся, протянул: «а-а» и, обращаясь ко мне, сказал, указывая на вошедших: «Два мои сына - Коля и Толя». После это­го скоро все мы отправились вниз, где нас ждали к вечернему чаю. Тут были и свои и чужие. За большим столом всего было вдоволь; из семей­ных, помню, кроме жены Ивана Ни­колаевича Софьи Николаевны, его дочь, тогда молодую девушку, Софью Ивановну, двух упомянутых сыновей и еще третьего маленького кадета Се­режу, красивую племянницу Ивана Николаевича, а из посторонних - чудака Литовченко, и, тогда имев­шего успех, акварелиста Александров­ского, рисовавшего по заказам гвар-

И. Н. Крамской

«В коляске»

и наиболее замечательных служилых не разрушал моего перовского на­гвардии тех дней. строения, был очень со мною бере­жен, полагая, что придет час, когда и сам почувствую запоздалость мо­ей сатиры. Я помню, раз, когда я принес ему эскиз «Домашнего аре­ста», он его одобрил и посоветовал не ограничиваться эскизами, а те­перь же остановиться на одном из них и попробовать писать картину, причем, имея при мастерской свобод­ную маленькую комнату, предложил переехать к нему и работать под его руководством. Я обещал подумать, а, подумав, решил с благодарностью отклонить столь лестное по тем вре­менам для меня предложение. Ви­димо, инстинкт подсказывал мне, всегда свободолюбивому, и тут обе­речь мою самостоятельность, и я принялся очень ретиво за материал к «Домашнему аресту». Картину тог­да же написал. Она была на конкур­се в Обществе поощрения художеств. Но премии не получила, да и не стоила того. Так шло время между работой дома, Эрмитажем, Крамским и нечастыми посещениями Акаде­мии, где, за исключением П. П. Чи­стякова, которого система в то вре­мя мне была не по душе, не на чем мне было душу отвести. Как-то, придя из Академии, я уз­нал, что заболел Крамской. Я тогда же отправился к ним и узнал, что болезнь серьезная, аневризм, и что больного спешно отправляют в Мен­тону. Попрощался я с Иваном Ни­колаевичем, таким усталым, поста­ревшим, и зажил своей обычной жизнью, выбитого из колеи акаде­миста, изредка помышляя бросить Академию и вернуться в Москву к любимому Перову. Это было не лег­ко: ведь все мои приятели в Акаде­мии преуспевали, получали медали, награды, и я один оплошал, обви­няя в этом не себя, а кого-то неведо­мого, какую-то систему, уставы, про­фессоров, а дело было только во мне, в моем нежелании признать, что Академия - только школа. Прошло, помнится, около года. Крамской вер­нулся из Ментоны, по слухам, вдо­ровье его мало улучшилось. В один из праздников я отправился к нему. Был вечер. Меня провели в кабинет, там был полумрак, какая-то тревож­Были видны ная таинственность,

люди, но сразу разобрать, кто был и сколько, было не легко. Осмотрев­шись, я увидел в глубине на боль­шом диване или тахте фигуру, к ко­торой было устремлено общее внима­ние присутствующих, - я напра­вился туда и разглядел Крамского. Он был одет в какой-то бархатный черный балахон наподобие широкой кофты, обшитый, как тогда мне по­казалось, горностаем. Он ласково по­здоровался со мной и предложил мне сесть с ним на тахту. Мне не каза­лось это удобным. Однако, делать было нечего, и я неуклюже полез к стенке. Начались расспросы: что я делаю и пр. Все почтительно молча­ли, и вообще чувствовалась во всем какая-то сговоренность присутствую­щих не волновать больного. Вечер был для меня тягостный, и я ушел с смутным сознанием, что дело пло­хо и что И. Н. болен тяжело и опас­но. В этот период времени я бывал в доме Елисеева не часто, думая все время, как мне покончить с Академией, и, наконец, решил ее бросить и вернуться в Москву, о чем и пришел сообщить Крамскому; он выслушал меня, но решения не одобрил, и, тем не менее, я вскоре уехал. В последние годы жизни, избало­ванный вниманием общества, успе­хами, а быть может причиной тому была болезнь,- Крамской стал про­являть некоторые странности. слышать. Вот что мне пришлось когда-то

Александровский был весьма са­модовольный и гордый своей спе­циальностью господин, украшенный множеством орденов маленького раз­мера на цепочке. Я в первый вечер приглядывался, больше помалкивал, стараясь разобраться во всем виден­ном, отделяя настоящее от «так се­бе», и пришел к заключению, что на­стоящее - это сам Крамской, осталь­ное же все лишь фон, инсцениров­ка для этого настоящего и нужно­го, в чем позднее окончательно убе­дился, тем более, ценя самого Крам­ского, с его огромным умом, харак­тером, авторитетом, превышающим талант, все же большой. С упомя­нутого вечера я стал время от вре­мени бывать у Крамского, стал при­выкать к обстановке его жизни, ус­тановились более простые отношения с ним. Иногда я приносил ему свои ра­боты, преимущественно эскизы Большинство из них были жанры, Темы их были часто публицистиче­ские: в иных сквозил перовский «сатирический» характер, то рисо­вал я, под впечатлением виденного, «Задавили», где бичевали какого-то сенаторского кучера, задавившего своими рысаками маленького чинов­ника; тут был и сам сенатор, был и растороиный городовой, и него­дующий студент в пледе и народ - все тут было, как полагалось по пра­вилам того времени. То рисовал я купца-домовладельца, измывающего­ся со своим единомышленником дворником над семейством бедных уличных музыкантов: больной ма­терью с двумя голодными детьми, называя свое, бичующее нравы соз­дание «Нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет», А то, насмот­ревшись у себя дома на жизнь сво­их квартирных хозяев - быт мел­кого чиновничьего люда, - изобра­жал этот быт. Тут была и злая ста­руха теща, и ведьма жена, и неудач­ник ее муж Петя, которого после по­лучки и пропития жалованья сажа­ли, отобрав у него сапоги и платье, несколько дней под арест вязать на чулки. Все это я приносил на просмотр Николаевичу, Он

В те времена в Петербурге жил-по­живал некий нотариус Иванов, чело­век обеспеченный, имевший одну непреоборимую страсть, он лю­бил знаться «о знаменитыми людь­ми», для него «слаще меда» было по­хвастать, что он еще вчера утром был у Мих. Евгр. Салтыкова-Щедри­на и тот ему «совершенно интимно» передал нечто пикантное и злое… а вечером он проиграл в карты столько-то Николаю Алексеевичу Некрасову… Иванов знался с худож­никами, артистами, конечно, про­славленными, и был полон их сла­вой С виду Иванов был небольшой, толстенький лысый человечек с рачь­ими глазками, прекрасно одетый, с массивной волотой цепочкой и ку­чей «юбилейных» брелоков на округ­лом брюшке, Он был весьма подвиж-

дейских полков формы этих полков и критику Ивану