Суббота,

29

мая

1937

г.

№

25

(371

5

СОВЕТСКОЕ 

ИСКУССТВО

«Мудрец» в Драматическом театре «Режиссер должен уме­реть в актере». B. И. Немирович-Данченко Московским драматическим теат­ром именуется театр, возникший от глияния МРХТ с Новым театром. Произошло это слияние не по каким­фибо идейным устремлениям, а пре­имущественно по причинам админи­стративно-хозяйственного порядка. Оба состава немного урезали одних сократили, иные ушли сами, и полу­чилась единая труппа в 52 человека. В репертуаре значатся спектакли и ого и другого театра, но в новых по­становках, в особенности в последней, «На всякого мудреца довольно про­стоты», явный перевес берет группа бывшего Нового театра. Я смотрел «Мудреца» и никак не мог отделать­ся от впечатления, что сижу в Гнезд­никовском переулке, в тесном под­вальном помещении, где Новому те­атру суждено было вписать в свою юборвавшуюся историю лучшие стра­ницы. Из 17 артистов, занятых в «Мудреце», 11 из Нового театра. В «Мудреце» бросается в глаза от­сутствие исполнительских сил на ряд ролей и в первую очередь на роли Турусиной и Курчаева. В особенности это относится к артисту Ярцеву, на­редкость слабо играющему гусара. Неужели из состава в 52 человека нельзя было выбрать лучших испол­нителей на эти роли, Думается, что именно тут мы и упираемся в некие рбобщающие выводы­труппа тако­го театра, как Московский драматиче­ский и многие ему подобные, должна состоять не из 52 артистов, среди ко­торых добрая половина без амплуа (способные, характерные), а макси­мум из 40 мастеров на свое дело. Сло­вом, быть труппой, среди которой хо­рошо, надежно расходится «Горе от ума». У «Мудреца» большой и счастли­вый театральный век. Художествен­ный театр, в первые десятилетия сво­ей деятельности редко обращавший­ся к Островскому, сыграл именно «Мудреца». И как сыграл, в каком изумительном составе. Достаточно сказать, что Крутицкого играл Стани­славский, Глумова Качалов, Голут­вина Москвин. В Малом театре «Мудрец» идет с перерывами, начи­ная с 1868 года, года написания ко­медии, до сегодняшнего дня. Мы очень любим и ценим незауряд­не дарование Оленина. Его Крутиц­кий в «Не было ни гроша», Орвил Мезон в «Законе Ликурга», и в осо­бенности барон Окура («На острове Хондо») серьезные победы актер­ского вкуса, чувства и мастерства сценической характеристики. И тем обиднее, что Оленина -- в угоду то ли производственной дисциплине, то ли желанию усилить спектакль заста­вили играть не свою роль в «Мудре­це», роль Глумова. В этой комедии Островского Оленин должен быть или незанятым вовсе, или играть старика Крутицкого. «Глумовщина», созданная Остров­ским в литературе без малого 70 лет назад, живет и по сей день. Совре­менные Глумовы, вооруженные «но­выми методами», орудуют там, где ротозейство, успокоенность и подха­имство создают почву для их дву­рушнической политики. Глумов желчный, ничтожный мо­лодой человек, карьерист и честолю­бец, низкий плут, предатель и льстец. ча а Играть на глупости окружающих, пря­свой собственный ум, - таков план его действий, направленный к тому, чтобы пробраться в салоны «уважае­мых кругов» московской буржуазии, оттуда протянуть длань к турусин­ским капиталам. ры Московского драматического те­атра, так как за истекшие 70 лет за Крутицким музыкальных талантов не замечалось. Другого крепостника - помещика Мамаева, пошляка и бездельника, тоже превосходно играет Шатов, один из лучших артистов бывшего Нового театра. Но и ему следует отказаться сандра от некоторых деталей и раньше всего от жеста, которым он об ясняет Глу­мову свою супружескую беспомощ­ность. Хорошо итрает светскую москов­скую барыню Клеопатру Львовну Царева. Это может быть и не та Ма­маева, которую мы привыкли видеть, но это интересно и убедительно. Осо­бенно удалась артистке сцена в при­емной Крутицкого, когда она неожи­данно узнает о помолвке Глумова с Машенькой Турусиной. Не вышел за­то у Царевой финал пьесы. При та­кой вялой подаче последней фразы­«Уж это я возьму на себя»- полу­чается впечатление, что последний за­навес пошел не во-время, что пьеса не окончена. Мяткотела Манефа у Нижинской. Нет в ней стихийной, темной силы, прообраза распутинства, трагического шаржа. Просто развратная, пьяная, прожорливая, юродствующая хан­жа­это еще не Манефа Островского. Совершенно обособленной, самосто­ятельной жизнью живет в спектакле образ Городулина в исполнении арти­ста Потемкина. Загримировавшись под одного из маститых администра­торов одного из юношеских театров Москвы, Потемкин изображает Горо­дулина жизнерадостным, незлобивым, жуиром, скользящим по поверхности жизни, как по паркету гостиной Кле­опатры Львовны. Он фразер и ком­бинатор, «либерал» и делец. Он при­шел в жизнь вместе с «великими ре­формами» «первого помещика Алек­ПI». Островский ли это? Нет. Но это свежо, ярко, неожиданно и талантливо. Эта и ряд других удач «Мудреца»- показатель жизнеспособности коллек­тива Московского драматического те­атра. Надо только поскорее изжить болезненный период «гибридизации» двух театральных организмов, из ко­торых каждый с трудом расстается со своей биографией, самолюбиями, амбициями. Нужно также чтобы спек­такли, которые начинает ставить Тарханов (так было в «Мудрецом»), не заканчивал Федоров или, в край­нем случае, чтобы было наоборот. ВИКТОР ЭРМАНС

ТОдин антея за всех о Заведующий методическим кабине­том Центрального дома художествен­ной самодеятельности московских профсоюзов т. Фалковский нам сооб­щил: - Работу по подготовке к 20-летию Октября мы начали в марте. Прове­ли ряд совещаний. В настоящий мо­мент кабинет пристунил к практи­ческой тор набинета т. Матлина. с Мы обратились к т. Матлиной. С 1 по 15 июня, сказала она, мы выпустим три рекомендательных списка по репертуару. Кроме этого к 15 июня будут готовы шесть ли­тературно-художественных монтажей. - Кто работает над ними? - Разные авторы. - Кто именно? Ну, Демьян Бедный… правда, ним еще только ведутся перегово­ры. Собственно, будут вестись… Ну, Безыменский… Асеев… еще хотим привлечь Мих. Кольцова… - Кто же все-таки работает? - Пока один т. Резник работает.

вознотхо8





В Глумове живут Кречинский с Молчалиным вместе; он автор едких эпиграмм и подхалимских панегири­ков. Оленин правильно наметил свою лыми интонациями, без под ема, без увлечения, без блеска. Получается не в меру умный и серьезный Глумов. Без улыбки, без иронии, без любова­ния собой, без темпераментной коме­дийности, без обаяния, без цинизма. Заносит ли он в дневник злые стро­ки, обнимает ли пышную Клеопатру Львовну, плетет ли свои сети преда­тельства и лжи вокруг дома Туруси­роль, но играет ее вяло, серо, с уны­ной, восхищается ли трактатом Кру­роли не чувствуется. Определение роли режиссера в спектакле, взятое нами в качестве эпиграфа к настоящей заметке, орга­нически чуждо режиссерскому стилю В. Федорова, ставившего «Мудреца». Он, наоборот, старается красоваться, он «вылезает» из актера, напоминая о своем существовании, - вот, мол, смо­В трите, какой я выдумщик и штукарь. этом смысле особенно показатель­ным является в «Мудреце» исполне­ние роли Турусиной артисткой Ка­нановой, правоверной носительницей режиссерских идей. Это худший вид формализма в актерской игре. Из-за резко подчеркнутой буффонной трак­товки роли замечательная сцена Ту­русиной с Крутицким в 3-м действии вызывает только смех. Я помню эту сцену в Малом театре, на вечере 35- летнего юбилея Елены Константинов­ны Лешковской. Она вызывала слезы. Когда Крутицкий - Южин, нагнув­шись к Турусиной - Лешковской, вспоминал о прошлом, о молодости, арительный зал видел и чувствовал, как дрожали руки у взволнованной Лешковской, как потерял свою обыч­ную актерскую выдержку Южин. Это вызывало слезы. Спектакль «везут» и «вывозят» трое: Свободин, Шатов и Царева. Свободин превосходно играет гене­рала Крутицкого. С рядом интерес­ных штрихов, нюансов, мелочей. нако и ему не удалось в полной ме­ре «переварить» режиссуру­федо­ровские «штучки» местами досадно нарушают интересно задуманный Свободиным образ крепостника-гене­рала, потревоженного «великими ре­формами», вояку и сочинителя, глуп­ца и Дон-Жуана, театрала и… тром­бониста. Последнее нужно пеликом отнести за счет изысканий режиссу­Од-О 

Из Центрального дома художест­венной самодеятельности мы напра­вились в сектор художественной са­модеятельности Московского управ­ления по делам искусств. Не без труда разыскав этот сек­тор, приютившийся в тихом переул­ке, мы обратились к заведующей сек­тором т. Гурской. В порядке самокритики т. Гурская признала, что репертуаром сектор ин­тересовался мало, так как у него на вто никаких прав не было, но несмо­тря на это, уже кое-что сделано. Что же? - Через посредство работника уп­равления т. Гегузина мы получим ряд пьес­«Землю» Вирта, «Погра­ничники»Билль-Белоцерковского, «Как закалялась сталь» Островского в инсценировке Гегузина… Кроме втого мы заказали шесть литератур­но-художественных монтажей. - Кто работает над монтажами? - Кто именно? - Ну, Демьян Бедный… Асеев… Безыменский… Мих. Кольцов… - Позвольте, ведь те же самые ав­торы «работают» над монтажами для Разные авторы. Центрального дома. - Да, монтажи-это наша совме­стная работа с Центральным домом, скромно пояснила т. Гурская.--Мы, собственно, даем деньги, они прив­лекают авторов. - А вы не скажете, кто из авто­ров уже приступил к работе? - Пока один т. Резник присту­пил. В Театре народного творчества, ку.сто да мы пришли, заканчивалось бурное совещание в кабинете директора. Сочтя неудобным стоять в такой важный момент у двери, мы прошли в фойе и, расположившись на дива­не, стали терпеливо ждать конца со­вещания. Но вот он наступил. Мы в кабинете т. Кашер. В ближайшие дли чали пеапр созывает совещание руководителей драматических коллекливов местного обсуждения вопросов, свя­занных с подготовкой театральной самодеятельности к 20-летию Октяб­ря. Что касается репертуара, то мы ваказали несколько вещей для теат­ра, которые сможет использовать и самодеятельность Москвы. Среди этих произведений есть опера на оборон­ную тематику, балет Моисеева и Оранского, две пьесы Габриловича и Егорова на пограничную тематику, пьеса Никулина на железнодорожную тематику. Когда самодеятельные коллек­тивы получат эти пьесы? -К Октябрю не получат. В на­ши функции не входит снабжение самодеятельных кружков репертуа­ром. нас театр. Но, конечно, мы не отстраняемся от этого дела. На­пример, работа по составлению ли­тературно-художественных монтажей проходит при нашем непосредствен­ном участии. К этой работе уже прив­лечены Демьян Бедный, Безымен­ский… Асеев… Мих. Кольцов… - И т. Резник, не так ли? Совершенно верно, и т. Резник. А вы откуда знаете? Знаем, наслышаны,мрачно от­ветили мы и, преисполненные вели­чайшим сочувствием к т. Резнику, героически вывозящему на своих плечах все самодеятельное искусство, B. БИРЮКОВ задумчиво побрели во-свояси.



Портрет С. Н. Крам ской.

И. Н. Крамской.

К предстоящей выставке И. Н. Кра мского в Третьяковской галлерес.

Печальные дела в Театре оперетты Октября Покровский пока не запла­нировал ничего, кроме… «Герцогини Герольштейнской». Однако дирекция не унывает. Творческая обстановка внутри теа­тра до сих пор еще во многом напо­минает худшие времена частной ан­трепризы, С актерами, пытающимися критиковать бездеятельную дирек­цию, Покровский совместно с Яроном ведет беспощадную борьбу. В середи­не мая состоялось трехдневное собра­ние актива театра. Директор сделал аллилуйский доклад, а его услужли­вые помощники, и в их числе парторг Шерстенникова, разразились фонта­нами хвалебной болтовни. Когда ста­ло известно, что актриса Д. Л. Со­кольская хочет выступить с резкой критикой дирекции, Покровский и его подхалимы добились того, что она слова не получила. И лишь на-днях было созвано новое собрание мест­кома совместно с активом. На собрании полностью вырисова­лась безотрадная картина творческо­го развала в театре. Пользуясь отсут­ствием художественного руководите­ля, «бразды правления» захватил Г. М. Ярон. Его слово решало судь­бу поступавших в театр пьес (в том числе и таких, как «Под куполом пир­ка» В. Катаева, «Опасный квартал» Зака, шедших затем с успехом в дру­гих театрах). Он всячески выживал из театра «опасных» конкурентов Советский зритель любит оперетту за ее необычайную жизнерадостность, юмор, за веселую, запоминающуюся музыку. Ради этих ее качеств он ча­(и незаслуженно) прощает иным авторам оперетт подчас пошлый текст. До недавнего времени в каче­стве авторов текста оперетт нередко подвизались люди, чуждые полити­чески и чуждые подлинному искус­ству. Это особенно ярко видно на при­мере Московского театра оперетты. Текст к оперетте «Холопка» написан ныне высланным разложенцем Герке­ном. Немало тысяч рублей извлек из кассы дирекции театра белогвардеец балтийский барон Дикгоф Деренталь, «работавший» для оперетт со­тексты вместно с Г. М. Яроном. Ярона. Союз советских композиторов счи­тает ниже своего достоинства зани­маться созданием советской оперет­ты. А в результате на сцене без кон­ца идут произведения таких испы­таиных «ветеранов», как Легар и Кальман, слегка «подновленные» де­журными остротами все того же Г. М. 48 тысяч рублей затратил в тече­ние последнего времени директор теа­тра оперетты А. В. Покровский на за­казы новых оперетт. Эти деньги вы­брошены, повидимому, на ветер. В портфеле театра лежат оперетты: «Смертельная любовь» Киселевой и Раймонд, «Голубая кровь» И. Рубин­штейна, «Поп и поручик» Кржижа­новского. Но о постановке этих опе­ретт не слышно. Видимо, отсутстви­ем новых оперетт директор не огор­чен. Тем менее может сокрушаться главный консультант дирекции по творческим вопросам - Ярон. Еще бы! Ведь из девяти обявленных в последней афише пьес - четыре при­потому, что одним из авторов музы­надлежат перу Ярона. Пьесу «Чарито» пришлось снять ки к ней был фашист Торроба. Сня­ты также «Холопка», «Последний чардаш» и «Как ее зовут». В репер­туаре Театра оперетты нет сейчас ни Тодной советской пьесы. К 20-летию (Р. Н. Симонова, В. Я. Хенкина), рас­правлялся с неугодными ему актера­ми и актрисами, лишая их ролей в течение ряда лет. В настоящее время месткомом со­здана комиссия, которая занята рас­следованием ряда тяжелых политиче­ских обвинений, пред явленных Яро­ну группой актеров. В высшей степени странно отноше­ние к театру и его судьбам со сторо­ны начальника Московского област­ного управления по делам искусств т. Белиловского Его интерес к Театру оперетты до сих пор ограничивался… состоянием кассы театра. Финплан выполнен - все в порядке! Тов. Бе­лиловский абсолютно ничего не сде­лал для того, чтобы театр нашел, на­конец, своих драматургов и компози­торов. Присутствуя на собрании ак­тива, Белиловский не стал отвечать на вопросы актеров и спешно поки­нул театр со словами: Мне некогда. Приходится бегать по активам. Присылайте вопросы в письменном виде!… Состояние Московского театра опе­ретты внушает серьезные опасения. Ни театральное управление Всесо­юзного комитета, ни Месковское уп­равление по делам искусств, ни ди­рекция театра не заботятся о созда нии полноценной советской оперетты. Д. ДУБРОВСКИЙ В союзе писателей

СОХРАНИТЬ ЗЕМЕТЧИНСКИЙ ТЕАТР значении Земетчинского совхоз­но-колхозного филиала Малого теат­ра в свое время много писалось и го­ворилось. Во второй половине 1936 г., после гастролей в Ижевске, работа филиа­ла постепенно начала свертываться. В период уборочной кампании театр почему-то не выезжал в район. Но­вые пьесы театр почему-то не ста­вит. После смерти художествен­первого ного руководителя-засл. деятеля ис­кусств И. С. Платона филиал уже не получил равноценного художест­венного руководства. Этим и обясня­ется неуспех дальнейшей работы фи­лиала.

Теперь распространяются слухи о переводе филиала в другой город. Районные организации неоднократно осуждали руководство театра за лик­видаторские настроения. Однако по­ложение не изменилось. Такие настроения руководства фи­лиала поддерживались бывшим ди­ректором Малого театра, врагом наро­да Лядовым. Ликвидаторские настроения в фи­лиале еще живы. Представитель Ко­митета по делам искусств при Воро­нежском облисполкоме Иоффе и ди­ректор Земетчинского филиала Колос во время последних гастролей офи­циально ставили на собраниях кол­лектива вопрос о возможности пере­и т. п. вода филиала в Мичуринск, Тамбов Необходимо положить конец лик­видаторским настроениям в Земет­чинском совхозно-колхозном филиале Государственного академического Ма­лого театра. Директор сахарного завода Ф. ЧИНЧИС C. Земетчино. N

нова

целью опорочить писателя-коммуни­ста А. Фадеева. Неискреннее и путанное об яснение К Горбунова не удовлетворило со­брание. Президиум ССП вынес реше­ние ноставить на ближайшем плену­ме вопрос о выводе К. Горбунова из правления союза писателей СССР. Одновременно на пленуме будет по­ставлен вопрос об исключении из правления ССП СССР Киршона, Ясен­ского и Афиногенова.

На расширенном заседании прези­диума союза советских писателей СССР (25 и 26 мая) обсуждался во­прос о борьбе с авербаховщиной и ее остатками в литературе. Д. Мир­ский и К. Горбунов выступили с зая­влениями о своей связи с Авербахом и его компанией. Президиум союза советских писате­лей в своем постановлении осудил по­ведение Д. Мирского, который по на­ущению авербаховцев опубликовал вредную и ложную статью, имевшую

«На всякого мудреца довольно простоты» в Московском драматиче­ском театре. Засл. артист  республики Н. К. Свободин - Крутицкий. М. Нестеров

хлопнет дверь, потом заскрипит дру­гая, отворится третья и явится кра­сивый, благодушный толстяк в бар­хатном пиджаке, в белом галстуке. Толстяк легкой походкой пройдет к нам, поздоровается, поставит натур­щика, и начнется скучноватый, но спокойный месяц Сорокина… Евграф Семенович был прекрасный человек, был «знаменитый рисовальщик», но с большой ленцой. Класс посещал без охоты, к делу относился формально. Не было при нем ни оживления, ни песен, ни той нервной приподнято­сти, что бывала в перовский месяц. В год моего поступления в школу живописи Перовым была организова­на в залах училища первая учениче­ская выставка картин. До нас, толь­ко чте поступивших, доходили слу­хи с том, кто и что пишет, поставит на выставку. Имена Янова, двух Ко­Левитана, Смирнова, Свет славского назывались чаще других. Мы прислушивались, что делалось в натурном, в пейзажной мастерской Саврасова, Наступило рождество, вы­ставка открылась, и какая интерес­ная! Смотрим на нее, воображение работает, родятся мечты самому по­пасть туда, написать «такое», встать вровень со всеми этими счастливца­ми. череа год и я был участником второй ученической выставки. Это было в 1878 г., мне было 16 лет. Я написал две небольшие картинки, одна была небольшой «этюд»: девоч­ка строит домики из карт, вторая - «В снежки». Двое ребятишек бьютея в снежки, бой идет азартный, фоном послужил известный в свое время магазин Орлика на углу Садовой и Орликовского переулка, где сейчас стоит восьмиэтажный дом. Окончание

пвтацу с ее суетой у почтамта, ворким гла­вом подмечая все яркое, характерное, освещая виденное то насмешливым, то зловещим светом, и мы, тогда еще Перов, начав с увлечения Федото­вым, Гоголем, скоро вырос в боль­шую, самобытную личность. Пережи­вая лучшие свои создания сердцем, он не мог не волновать сердца дру­гих. Жил и работал Перов в такое вре­мя, когда «тема», переданная ярко, выразительно, как тогда говорили «экспрессивно», была самодовлею­щей. Краски же, композиция карти­ны, рисунок сами по себе значения не имели, они были желательным придатком к удачно выбранной теме. И Перов, почти без красок, своим та­лантом, горячим сердцем достигал неотравимого впечатления, давал то, что позднее давал великолепный жи­вописец Суриков в своих историче­ских драмах… Легко себе предста­вить, что бы было, если бы перов­ские «Похороны в деревне», «Приезд институтки к слепому отцу», «Трой­ка» были написаны с живописным мастерством Репина, которому так часто недоставало ни острого ума Перова, ни едкого сарказма, ни его глубокой, безысходной скорби. Перов, как и «добрый волшебник» Швиндт, мало думал о красках. Их обоих по­глощала «душа темы». Все «бытовое» в его картинах было необходимой ему внешней возможно реальной оболоч­кой «внутренней» драмы, кроящейся в недрах, в глубинах изображаемого им «быта». А его портреты! Этот «ку­пец Камынин», вмещающий в себе почти весь цикл героев Островского, а сам Островский, Достоевский, Пого­дин, -- разве это не целая эпоха! Вы­раженные такими старомодными красками, простоватым рисунком, портреты Перова будут жить долго и из моды не выйдут, так же, как портреты Луки Кранаха и античная скульптура. Вернусь к тому времени, когда мё-

шло дежурство Перова, я сильно вол­новался: хотелось отличиться, а как на зло выходило плоха. Пропали кра­ски, не было рисунка. Перов подхо­дил не ко всем, а, как и Прянишни­ков, -- по выбору. Наметит кого-ни­будь - подойдет, подсядет. Я долго оставался незамеченным, это увели­чивало мое беспокойство, плохо влия­ло на работу, и вот, когда, казалось, всякая надежда пропала, когда дума­лось, что я и хуже всех и бесталан­ней, когда я стал уже мириться со своей горькой долей, тогда совершен­но несжиданно, минуя всех, Перов подошел ко мне с обычными слова­ми: «Ну, что-о!» Взял палитру, сел и начал поправлять мой этюд, время от времени делая замечания. Я пове­дал ему свои тревоги и огорчения. Этюд был прописан заново, ожил. Пе­ров встал, отдал палитру и, отходя от моего мольберта, громко, на весь класс сказал: «Плохой тот солдат, ко­торый не думает-с быть генералом», и быстро пошел дальше… Его слова не только не обидели меня, они ожи­вили, придали бодрости, моего мало­душия как не бывало. Работа стала ладиться. Так Перов умел двумя-тре­мя словами повлиять, заставить пове­рить в свои силы, воодушевить сво­их учеников. Он любил свой класс, и мы платили ему тем же, верили в него. Видали мы его удовлетворен­ным, веселым, видали и усталым, желчным, тогда довольно было ма­лейшей оплошности, чтобы целый по­ток сарказма, едких слов обрушился на голову виноватого или ни в чем не повинного. Бывало, подойдет Перов к своему любимцу -- маленькому, беленькому 17-летнему, молчаливому Рябушкину, посмотрит на этюд, смеряет косень­кую фигурку Рябушкина своим яст­ребиным глазом и ехидно «задерет» его… Спросит как бы невзначай: «А вы еще не женаты-с, Андрей Петро­вич?» Тот едва слышно бормочет: «Нет», - «Пора-с» - и быстро отой­дет… Или такое: этюдный класс кон­чается… За несколько минут до 12-ти отворяется дверь, входит в класс сму-

щенный, с коротким туловищем, в какой-то клетчатой кофте, бородатый Андрей Павлович Мельников. Он на­гружен огромной, с мудреным меха­низмом, шкатулкой, какими-то бума­гами, длинными кистями и еще чем­то. Мельников видит на другом кон­це класса Перова, пробирается между мольбертами на свое место. Перов по­смотрит на маневры вошедшего и громко, на весь класс спрашивает свою жертву: «Что это вы, Андрей Павлович, сегодня так рано-с»?… В это время бьет 12, Иван-натурщик соска­кивает с пьедестала, класс окончился. Андрей Павлович вновь собирает свою мудреную шкатулку, Перов ухо­дит… Или: вечеровой класс подходит к концу. Вот-вот большие стенные ча­сы пробьют семь. Отворяется дверь и в нее пролезает с огромной папкой Иван Васильевич Коптев, добродуш­ный толстяк с маленькими глазками, с блестящими, как вороненая сталь, волосами, с растерянной улыбкой на круглом, монгольском лице. Он, пых­тя и отдуваясь, пробирается между рисующими на свое место, расклады­вает принадлежности, чинит уголь, немного успокаивается, как вдруг с другого конца класса слышится го­лос Перова: «Покушали-с, Иван Ва­сильевич?»… Молчание… Иван Ва­сильевич «покушал», он по обыкно­вению засиделся в Эрмитаже, пообе­дал с подвернувшимися друзьями и, поздно вспомнив о вечеровом, о Пе­рове, наскоро простился, велел сво­ему кучеру скорей ехать к почтамту, в училище… Перов внал эти привыч­ки Ивана Васильевича. Иногда кому­нибудь из великовозрастных «Рафаэ­лей» придет в голову поныть, пожа­ловаться Перову на то, что не выхо­дит рисунок, что опять его обойдут медалью. Посмотрит на такого «Ра­фаэля» Перов и скажет: «А вы пой­дите на Кузнецкий, к Дациаро. Там продается карандаш, - стоит три рубля, он сам-с на медаль рисует…» Перовский месяц кончался, насту­пало дежурство Евграфа Семеновича Сорокина. Настроение класса меня­пось; все ждали, когда где-то наверху

Василий Григорьевич Перов 10 июня исполняется 50 лет со дня смерти В. Г. Перова Когда-то, очень давно, имя Перова гремело так, как позднее гремели имена Верещагина, Репина, Сурико­ва, Васнецова. перове говорили, славили его и Беличали, любили и ненавидели его, иомали зубы «критики», и было то, бывает, когда родится, живет и действует среди людей самобытный, большой талант. В Московской школе живописи, где когда-то учился Перов, а потом, в по­следние годы жизни был профессо­в натурном классе все жило Пе­овым, дышало им, носило отпечаток до мысли, слов, деяний. Ва редким дсключением все мы были преданны ми, восторженными его учениками. В моей памяти образ Перова ярко сохранился с того момента, как од­ды в первые месяцы моего там ребывания, мы, ученики головного а, спешно кончали голову «Ари­дел «третному» экзамену. Я си­,в плафоне амфитеатра, у головы. Почуяв какое-то дви­оние среди учеников, я обернулся раво и увидел на верхних скамьях рей старика Десятова (нашего ессора), а рядом с ним стоял не­среднего роста с орлиным профи­лем, с властной повадкой. Он что-то ил, кругом напряженно слуша­невольно спросил соседа: «Кто это?» - «Перов», - был ответ. Я лился глазами в лицо, такое прекрас­дое связанное с громким именем. Мне ел шестнадцатый год, я был востор­нный малый, я впервые видел зна­менитого художника… Человек с ор­ным профилем ушел, и для меня к бы все потухло… К рождеству перешел в фигурный класс, класс проходным в натурный, -- я и иеперь наше видеть Перова. Он Светославский, Андрей Павлович Мельников, сын Мельникова-Печер­ского, роскошная красавица Хруста­лева. Шли Долинский и Бучнев, по­просту укаттопионы, Шед седой старик Протопопов. Нема­ло тут было людей солидных, много лет бесплодно посещавших школу. Замыкал это мерное шествие «Вениа­мин» натурного класса, любимый Пе­талантливый, тихий-тихий Андрей Петрович Рябушкин. в эта «стая гнезда Перова» скры­погружалась в свои рисунки, свое дело… И дело это умели лю­бить, считали нужным, необходимым. ученики натурного класса хаживали к Перову на квартиру, быв­шую тут же в школе. Хаживали це­лым классом и в одиночку. В день имении Василия Григорьевича по дал­но завеленному порядку весь класс пел его поздравлять Учеников встре­именини со своей супругой, приглашал в мастерскую, где во всю стену стоял «Пустосвят», а по другую сторону «Пугачевцы». Потом шли в столовую, где дало обильное уго­шение. Василий Григорьевия предла­тал своим ученикам: «Водочки не хо­ите ли-с». Пили водочку, закусыва­товорили о своих училишиых дв­ах и, простившись, воавращанись в класс. Я, когда перешел в натурный класс, любил бывать у Перова один, и такие посещения памятны были надолго. Мне в Перове нравилась не столько показная сторона, его желчное ост­роумие, сколько его «думы». Он был истинным поэтом скорби, Я любил, когда Василий Григорьевич, облоко­тившись на широкий подоконник ма-

проходил в своз дежурство мимо нас, задумчивый, сосредоточенный, с за­ложенными за спину руками. Мы провожали его жадными глаззми. в 12 часов Перов появлялся вновь, ок­руженный учениками. В «третные» месяцы, когда более достойных переводили в следующий класс, а в натурном давали медати,Вся когда старание работающих ульанвалась, лось, Перов приходил рано, уходин поздно вместе с учениками, всячески поддерживая общий подем в минуты усталости он двумя-тремя словами, сказанными горячо, умел оживить работающих: «Господа, от­дохните, спойте что-нибуд». И весь класс дружно запевал «Вниа по ма­тушке по Волге» усталости как не бывало, и работа вновь кипела. Так проходили страдные дни школы: Пе-ча по нескольку раз проходил черев наш класс, проходил озабоченный, сутуловатый, в сером пиджаке или в коричневой фуфайке, в коей он изо­бражен на прекрасном неоконченном портрете Крамского. За ним верени­цей шли ученики: высокий, строй­ный, с пышными, вьющимися воло-и умный, даровитый Сергей Ко ровин, много тогда обещавший уче­ник Сорокина -- Янов, Василий Сер­дужа,Нередко геевич Смирнов, талантливый, рано умерший автор «Смерти Нерона». Ле­нивой, барской походкой шел лучше всех одетый Шатилов, за ним мрач­ный Ачуев, прозванный «Ванька Ка­ин», Клавдий Лебедев, потом благо­душный, с лицом сытого татарина толстяк, уездный предводитель дво­рянства Иван Васильевия Коптев,

следует

стерской, задумчиво смотрел на ули­ня перевели в натурный. Когда подо-