7 ИЮЛЯ 1937 г., № 135 (7151) 

4

ПРАВДА

но

к

Врач в Арктике   Впервые врач Камынин побывал в якут­ском поселке на Быковом мысе два года назад. Первое, что бросилось ему в глаза, это далеко протянувшееся кладбище. Ка­залось, что это вымершее поселение. Бы­ковские жители водили врача между мо­гил, рассказывая печальную историю по­селка. Здесь в 1904 г. половина жителей вымерла от цынги, туберкулеза и голода. Люди спокойно рассказывали эту суровую новесть. У Камынина руки сжимались в кулаки. Он думал о проклятой прошлой жизни и думал о том, что предстояло сде­лать, чтобы до конца добить цынгу и ту­беркулез, которые отступили, но еще не сдались. Теперь появились мука, мясо, масло. Теперь можно пойти в наступление.  * * * но. Это оказалась дверь жилища, засыпан­ного снегом. Здесь был раненый охотник. Плошки с жиром отбрасывали тусклый, неверный свет. Он менял очертания, скра­дывал расстояние. Доктор даже улыбнулся, вспомнив огромную бестеневую лампу операционной больницы имени Склифасов­ского. Работать пришлось почти вслепую. Те­ни падали на инструменты, рану, тело че­ловека. Зрение было напряжено до пре­дела. Окончив операцию, Камынин сел на минутку, закрыл глаза и сразу заснул. * * *

«На Дальнем Востоке» Застыла в оцепенении дремучая вековая  тайга. Дымятся сопки. Бегут воды Амура. У берега реки­начальник погранзаста­вы Тарасюк. Он смотрит в бинокль на чу­жую сторону. Рядом с ним -- председатель колхоза, поседелый сибирский партизан Луза. Тихо напевают: «Ой, глянь, сынку, на схид сонця, Чи не видно там японця… Бачу, мамо, я не сплю, На граници я стою. Ой, не сплю и не лежу, Нашу землю стережу…» Так начинается фильм «На Востоке». И сразу же развертывается действие. На манчжурском берегу ведут на расстрел четырех китайских партизан. Трое убиты, четвертый, преследуемый пулями, спасает­ся в водах Амура. Вот он приплыл на нашу сторону - мокрый, замученный кореец Цой. Его принимают ласково, обогревают. Он оказывается балагуром, весельчаком. Несется самолет. Под ним -- безбрежная тайга, суровые скалистые горы. В самоле­те трое большевиков. Они делают общее дело. Но как не похожи они друг на друга! Руководитель края Михаил Семенович­человек сталинской складки, с огромным творческим размахом, с жесткой рукой, с большим человеческим сердцем. Его глав­ная дума-- сочетать строительство с обо­роной, оживить дикий, малолюдный край, расставить людей. Интересен Штокман. Большевик-геолог, он увлечен одной стра­стью… поднять миллиардные недра края, нефть, уголь, золото, собрать и организо­вать молодежь, зажечь ее тем же энтузи­азмом. Он находит путь к любому сердцу, самому непутевому, к самым заскорузлым мозгам. Этот седой покровитель молодежи, изобретатель, мужественный фантаст­обаятелен. Третий в самолете-- поруче­нец-радист Жорка. Он молод и горяч. Он поддерживает связь со всей тайгой, со все­ми муравьиными гнездами стройки в крае. Штокман мечтает о геологической раз­ведке Золотого перевала, но через перевал надо строить дорогу к границе. На эту ра­боту его ставит Михаил Семенович в роли помощника Зарецкого. Кто такой Зарец­кий? Из письма Цоя, который оказывает­В этой политической актуальности--од­на из наиболее сильных сторон нового фильма. Наше советское искусство, притом важнейший, массовый вид искусства­ся ловким японским шпионом, мы узнаем о Зарецком: «Бывший троцкист, снимался с руководящих постов, с душой, полной трещин и обид». Он тормозит строительство дороги к границе, противит­ся взрыву, необходимому для скорейшей прокладки пути, сообщает Цою, что ини­циатор взрыва - Штокман. Так тема охраны границ и стройки осложняется остро-злободневной темой раз­облачения троцкистских шпионов, агентов иностранных фашистских разведок. киновпервые откликается на тему шпио­нажа.*Мы имеем здесь первый опыт, и это оправдывает ряд недостатков фильма. Фильм построен, кан это видит читатель, по мотивам книги П. Павленко «На Восто­ке». Самый сценарий написан П. Павленко и С. Радзинским. Сложный и многообраз­ный сюжет книги по необходимости уре­зан (взяты только некоторые действующие лица и сюжетные линии), а с другой сто­роны актуализован введением темы троц­кистского шпионажа. Новая тема разра­ботана ярко и убедительно, но пафос реалистическая художественность полот реалистическая художественность по нены и снизены. Построение сюжета в фильме нередко со­к схеме. Отдельные сцены сбиваются на трафарет. Раньше всего это относится к бутафорской пурге и дождю, к постановке вечеринки старых большеви­ков, к показу станции «Тимофей Тимо­феевич», бараков и палаток, номера в па­рикмахерской и т. д. Сцены эти театрали­зованы, порою даже на старо-оперный лад; много ералашу, провинциального ремеслеп­ничества. Да и картина в целом несколько опро­винциалена, и это вряд ли относится к ее достоинствам. В конце упоминается 1936 год, а мы на границе и во всем крае не видим ничего, корме хибарок, заимок, бивуака. Ни разу не показан ни город, ни инду­стриальные сооружения, ни одна красно­армейская часть. В книге дана перспектива времени, от главы к главе нарастающая лавина само­летов, людей, сооружений. В фильме этого нет. Конечно, литература имеет свои сред­ства изображения, свои возможности, ча­сто превосходящие кино. Но ведь и кипо имеет множество козырей, которых лише­на литература. И жаль, что они не были разыграны. Развернуть панораму родного и драгоценного нам края, его богатства, до­стижения социалистического строительства, индустриальный и военный ландшафт, по­токи товаров и материалов, караваны са­молетов, которые все множатся и растут, разве нельзя было показать это в кино? И все же кинокартина (режиссер Д. Марьян), бесспорно, удалась. Она ока­жет свое воспитательное действие, повысит чувство советского патриотизма, повысит бдительность к маскирующемуся врагу. Нельзя без волнения смотреть и слу­шать, как Михапл Семенович (актер Бол­думан) принимает весть о террористиче­ском акте против Штокмана, как выска­кивает он из-за стола и трясет Жорку. Его крик по телефону: «А раньше?!» от­зовется в каждой груди. И каждый пожа­леет, что расправа с Зарецким показана скупо. Хорошо задумана интрига с Цоем, этим сперва якобы «корейским революционе­ром». Хороша встреча Цоя с террористом из «Русского братства», который собирает­ся совершить покушение на Зарецкого. Цой берется помочь ему, вызывает Зарец­кого, но убивает террориста. Он убирает с дороги наемного убийцу, чтобы сохранить нужного японской разведке троцкиста­шпиона. Очень умно построен диалог меж­ду Цоем и Зарецким в решительную ми­нуту, когда готовится взрыв перевала. Цой упрекает Зарецкого: «Вы не годитесь, я бы вас не держал». И Зарецкий отвечает: «Без Штокмана они не взорвут», намекая Цою, что надо убить Штокмана. Исполняющий роль Цоя актер Свердлин на протяжении всего фильма показал по­длинное мастерство художественного пере­воплощения. Вообще игра актеров, испол­няющих главные роли, в том числе Шток­мана (Боголюбов),-- на высоком уровне. Впечатляют своим содержанием иные куски, даже слабее поставленные, напри­мер, вечеринка большевиков, встреча ста­рых боевых товарищей. Тут перед нами как бы сразу проходят три времени: прошлое, когда эти люди шли каторжным этапом, закованные в кандалы, и пели тюремную песню «Слушай!»; настоящее, когда они управляют государством и чествуют нашу советскую власть, добытую ценою доро­гиххжертв и крови; будущее --- коммунизм. Они строят коммунизм -- нашу общую мечту, но у каждого есть еще своя бли­жайшая мечта: отстроить свой участок, до­быть для него нужный материал. И будничный цемент, освещенный отсветами кандалов прошлого, поднят на высоту революционной романтики, хва­тает за душу, как овеществленная в грубом Заканчивается филлт варывом Зодитого Заканчивается фильм взрывом Золотого перевала: путь к границе раненый Шток­ман. Он говорит, что взрыв будет услы­шан и в Токио и зарегистрирован, как зем­летрясение силою не меньше, чем в девять баллов. Эта заключительная, яркая сцена как бы повторяет прозой пограничную пе­сенку в начале фильма: «Ой, не сплю и не лежу, Нашу землю стережу…» (Новая картина студии «Мосфильм»)

- Вставайте, беда! Той же зимой врача вызвали на Быков мыс к трем тяжело раненным охотникам. На маленькой печурке кипятились инстру­менты, люди суетились, подготовляя опе­рационный стол. Когда Камынин закончил все три операции, он почувствовал себя совершенно опустошенным. Страшно хоте­лось спать. Только теперь он услышал пургу, бившуюся в окна. Было холодно. Спать доктора проводили в соседний дом. Во сне он что-то бормотал, ему предста­влялось, что быковское кладбище стано­вится все меньше и меньше. Ковер цветов покрывает землю, заливает ее, как Волга заливает в половодье берег. Ночью кто-то начал будить доктора. С жилища, где лежали больные охотни­ки, ветер сорвал крышу. В темноте он со звоном и грохотом качал и трепал ее. Больные очнулись от наркоза. Врач осмо­трел их. Все оказалось в порядке, но нуж­но было починить крышу, протопить печ­ку. Спать уже не пришлось. * * * Весна---время цынги. Доктор нагрузился противоцынготными препаратами и пошел вдоль побережья. Разноцветные яркие, па­хучие цветы покрывали землю. Грело солн­це. «Хорошо жить на свете», - подумал Камынин. Доктор шел по берегу. В пути он узнал, что тяжело заболел Ачинасов - председа­тель национального совета. Когда Камы­нин добрался к больному, он едва узнал знакомое лицо. Бледная, мертвенная маска. Доктор поставил диагноз -- большое кро­воизлияние. Восстановить силы больного можно было только переливанием крови. Доктор вливает свою кровь Ачинасову. Ис­чезла мертвенная бледность, Кровь онласт чезла мертвенная бледность. Кровь билась в артериях другого человека. Он радостно смотрел в глаза Ачинасо­ва. Доктор возвращался домой и вспомния о быковском кладбище. Оно не исчезло, но и не росло. И дети, которых он встре­чал в селе,-крепкие, румяные. Это дети новой жизни, которая дала им достаточно хлеба, мяса и жиров. Он радостно чувствовал, что была и его доля в этой прекрасной борьбе за жизнь, А. ШАРОВ.

Камынин работал в Тикси -- полярном порту, недалеко от Быкова. К нему в боль­ницу приходили десятки людей. Однажды пришел человек с отморожен­ными руками. 600 километров шел он пешком по тундре и ехал на собаках. На­конец, с помощью друзей добрался до боль­ницы. Ткани его рук отмирали. Доктор знал, что в Москве в таких слу­чаях пытались применять новокаиновый блок. Это был новый смелый, рискован­ный метод, в который страстно верил Ка­мынин. Доктор применил новокаиновый блок. Он ждал, тревожно вглядываясь в ли­цо больного, осматривая отмороженную ру­ку. Ткань оживала. Камынин ходил счаст­ливый. Каждый день появлялись новые боль­ные. Одних приходилось оперировать, дру­гих лечить просто ласковым словом умно­то, много видевшего в жизни человека. Тянулась полярная ночь, когда сутки сливаются с сутками в одну однообразную череду. Как-то раз с острова Семилях при­ехал человек. - У нас лежит раненный в грудь охот­ник,-сказал он. Доктор торопливо сложил инструменты, сел в нарты, и собаки дружно рванули с места. Глаза уставали от однообразия се­рой снежной пелены. Миновали Быков мыс. По расчетам должен был уже пока­заться остров. Где-то рядом в этой проклятой темноте те лежал раненый. Может быть, он давно по­по­гиб? Кто знает, как его перевязали, как оста­новили кровь. Дорог каждый час, каждая минута. В таких случаях в Москве машина «Скорой помощи», ревя сиреной, несется через закрытый красным светом перекре­сток. Нарты кружили по снегу. Иногда собаки останавливались, точно всматриваясь в темноту. Неожиданно где-то рядом мельк­нула тень. Доктор остановил упряжку, про­шел несколько шагов и увидел темное пят-



Испанским детям, прибывшим из Бильбао на южный берег Крыма, предостав­лены лучшие санатории, в том числе санаторий «Красное знамя», до рево­люции принадлежавший одному из князей. На снимке­дети отправляются Фото Н. Колли. Строителям солнечной Колхиды ТБИЛИСИ, 6 июля. (Корр. «Правды»). Секция поэтов союза советских писателей Грузии подготовила к изданию сборник стихов, поэм и фольклора, посвященный героическим строителям солнечной Колхи­ды. Сборник выйдет к 20-летию Октябрьской социалистической революции. В нем при­нимают участие поэты Галактион Табилзе, Тициан Табидзе, Чиковани, Эули, Мосашви­ли и др. Иллюстрации к сборнику делают лучшие художники Грузии. ° в парк на прогулку.

Всесоюзный ботанический сад На-днях на заседании президиума Акаде­мии наук СССР был рассмотрен предвари­тельный проект строительства в Москве всесоюзного ботанического сада, разрабо­танный под руководством академика Б. А. Келлера. Проект предусматривает следующие основные части сада: научно-исследова­тельскую или закрытую часть площадью в 70 гектаров, научно-просветительную часть площадью в 216 гектаров, фондово-произ­водственный отдел, участок ландшафтов, изображающих различные типы растений Советского Союза и США, парк-дендра­рий, плодово-ягодный сад имени Мичури­на, участок полезных растений, сад юных ботаников и любителей-опытников, а так­для научно­показательных оранжеей. Общая стоимость строительства -- 113.465 тысяч рублей. Президиум Академии наук постановил войти с ходатайством в правительство о включении строительства всесоюзного бота­нического сада в план третьей пятилетки. 

«ГОД ДЕВАТНАДЦАТЫЙ» РОСТОВ-на-ДОНУ, 5 июля. (Корр. «Прав­ды»). 1919 год. Белогвардейские полчища  направляли свой удар на Астрахань важнейший стратегический пункт восточ­ного Фронта, через который Красная Ар­мия и промышленность молодой Советской республики получали бакинскую нефть. Пламенный трибун революции и та­лантливый полководец Сергей Миронович Киров возглавил здесь борьбу большевиков против белогвардейских банд и организо­вал победу над врагом. Астрахань оста­лась советской. Эта яркая эпопея из гражданской вой­ны будет показана на наших киноэкра­нах в фильме «Год девятнадцатый». Его На-нях закончены с емки массовых сцен, в которых принимал участие весь личный обучать-скальзывает диры правдиво и просто изображали собы­тия, участниками которых они были в свое время. Фильм «Год девятнадцатый» будет вы­пущен к ХХ годовщине Октябрьской соци­алистической революции. B. ЯКОВЛЕВ.

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ГОРЬКИИ (От корреспондента «Правды») Старинный Кремль, сооруженный около 500 лет назад, это, пожалуй, единствен­ная достопримечательность, напоминающая о старом Нижнем-Новгороде. На стыке Волги и Оки давно растет новый, преобра­женный город. Раньше с высокого волжского берега открывался довольно унылый вид. По ве­черам в Заречье мелькали тусклые огонь­ки старого Канавина. А теперь гирлянды ярких электрических огней вдоль Волги и Оки освещают новые гиганты социалисти­ческой индустрии: Автозавод им. Молотова, Новое Сормово, завод им. Орджоникидзе, Станкозавод. Все этодетища первой пя­тилетки. До 20 новых промышленных предприятий выросло в Горьком за годы первой пятилетки. В 1933 году город имел 455 тысяч жи­телей, сейчас в нем, включая город авто­завода, насчитывается уже около 600.000 человек. Жилая площадь Нижнего-Новгорода со­ставляла до революции 1.040 тысяч квадратных метров. За годы советской вла­сти построено еще 1.150 тысяч квадрат­ных метров. Иными словами, к прежнему городу пристроен новый город еще боль­ших размеров. Советская власть построила 48 школ, 2 дворца культуры, 12 клубов, 5 театров, 37 лечебных зданий, более 20 детских яслей и детских садов, 10 бань, 4 гостиницы и пр. Грандиозное строительство продолжается на территории Автозавода им. Молотова. Там, где семь лет назад были болотистые поля, вырос новый город с населением в 117 тыс. человек. Сейчас в автозаводском рай м районе строится Дом культуры. Он будет представлять собой целый комбинат культурных соору­жений, достойных гиганта советской индустрии. Общая кубатура всех зданий комбината по проекту -- 158.000 кубо­метров. Дом культуры будет иметь: клуб на 2.800 человек, театр на 1.800 мест и кино-концертный зал на 850 мест. Быстро растет Горький. Ему уже тес­но в нынешних границах. H. БЕЗРУКОВ.

СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ В КАЗАХСТАНЕ АЛМА-АТА, 6 июля. (Корр. «Правды»). В закончившемся учебном году в Казах­стане функционировало 98 средних казах­ских шког В прошлом году состоялся пер­вый выпуск окончивших казахские средние школы. Выпускников было всего 11 чело­век. В этом году средние школы Казахста­на выпустили 25 человек В новом учеб­ном году в десятых классах будет ся 250 человек, В середине третьей пяти­летки число казахов, получивших полное среднее образование, будет составлять не­сколько тысяч. Совнарком Казахстана решил создать каждом районе республики не менее одной средней казахской школы. в

И. ЛЕЖНЕВ.

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ

Столь же важную общественную функ­пию признавал Белинский и за критикой. Кгитика, по его словам, должна быть «гу­вернером общества». Отбрасывая все мертвое, отжившее, об­яаив беспощадную войну всему продажно­му в литературе, приспособленческому, вы­двигая вперед все подлинно значительное, передовое, Белинский и был таким подлин­ным воспитателем общественного сознания. Все то, что мы больше всего ценим в ли­тературе того времени, было впервые за­мечено и раскрыто Белинским. Именно им установлена главная линия нашей литера­туры, идущая через творчество Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Для нас сейчас­это неоспоримые цен­ности. Между тем Белинскому приходилось не только доказывать это, но и вести оже­сточенную борьбу почти со всей осталь­ной современной ему критикой, видевшей в Пушкине не великого национального пи­сателя, а «поэта так называемого большо­го света или, что все равно, поэта будуар­Дермонтовым рабского николаевского режи­ма «скукой развратной души», а творче­ство Гоголя приравнивавшей к писаниям Французского бульварного романиста Поль­де-Кока. Оценка Белинским Пушкина в знамени­тых одиннадцати статьях 1843--1846 гг. является одним из самых значительных моментов деятельности критика-демократа. Величайший выразитель своего времени, мпрооб емлющий гений, способный претво­рять в чистейшие создания искусства са­мые разнообразные стороны всечеловече­ского бытия, великий реалист, не только обладающий замечательно «простым и ясным взглядом на действительность», но и развертывающий перед нами «картины жизни и природы, перед которыми… бед­на жизнь и природа», - таким предстает нам Пушкин в результате тщательнейшего шаг за шагом, произведение за произведе­нием-восторженно-любовного и вместе c тем строго-критичного анализа его творче­ства Белинским. Реализм и народность были теми вели­кими лозунгами, которые Белинский вы­двинул в своей критике на первое место, 

«проклясть» какие бы то ни было попыт­ки примирения с гнусным самодержавно­крепостническим режимом, стать в ряды самых страстных и непримиримых его противников. В философии Белинский нскал ответа на самые насущные жгучие вопросы современности. Критерием истин­ности всякой теории была для него в ко­нечном счете обективная действительность. «Я мыслю (сколько в силах) заявил он, но… если моя мысль не подходит под мое созерцание или стукается о факты я велю ее мальчику вымести вместе с со­ром». В последние годы своей жизни Белин­P ский был близок к материализму Фейер­баха. Перед этим великий критик пережи­вает полосу страстного увлечения теория­ми французского утопического социализма. Однако через некоторое время ему стано­вится ясен утопический характер домарк­совского социализма. то твеитал, что для отсталой, фердально-крепостнической России неиа­бежен капиталистический путь развития. Этим он приближался к позднейшей поста­новке вопроса марксистами в их борьбе с народниками. Хуложественная литература была для Белинского зеркалом действительности, сгромной общественной силой, художе­ственно формирующей сознание людей, ве­ликим двигателем общественного развития. Художественности литературного произве­дения Белинский придавал исключительное значение. «Всякая поэзия,писал он, разумея под этим словом художественную литературу вообще, должна быть выра­жением жизни… Но чтоб быть выражением жизни, поэзия прежде всего должна быть поэзиею». Однако наряду с этим Белин­ский в пору поллной зрелости своей крити­ческой мысли был решительным противни­ком теории «чистого искусства»: «Отнимать у искусства право служить общественным интересам,писал он в своей последней статье-завещании «Взгляд на русскую ли­тературу 1847 года»,--значит не возвы­шать, а унижать его, потому что это зна­чит--лишать его самой живой силы, т. е. мысли, делать его предметом какого-то си­баритского наслаждения, игрушкой празд­ных ленивцев».

тив крепостного права и рабовладельцев-по­мещиков. Перепуганное университетское на­чальство поспешило избавиться от опасного студента, исключив его из университета. Неустанная журнальная работа Белин­ского проходила в исключительно неблаго­приятных материальных условиях. Издатель «Отечественных записок» Краевский, ти­пичный литературный промышленник того времени, извлекая огромные прибыли из участия Белинского в журнале, эксплоати­ровал его самым бессовестным образом: платил гроши, заваливая одновременно вся­кого рода срочной черновой работой по журналу. Работа без отдыха и передышки способствовала развитию болезни Белин­ского чахотки, безвременно, в возрасте 38 лет, сведшей великого критика в мо­гилу. Родился он почти плебеем, (Что мы бесславьем разумеем, Что он иначе понимал) писал о Белинском Некрасов, И Белин­ский действительно не только не считал своего плебейства бесславьем, но и нес его высоко, как знамя, гордился своим «пле­бейским кулаком», как источником силы, залогом будущего, свидетельством своей кровной связи с народом. В лице Белин­ского в русскую общественность вошла новая сила, которой предстояла огромная будущность. «Предшественником полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении был еще при крепостном праве В. Г. Белинский», пи­сал Ленин (сочинения, т. XVII, стр. 341). Процесс идейного развития Белинского был исключительно трудным, мучительным,  порой противоречивым. Сперва Белинский пытался осмыслить окружающее с по­мощью идеалистических систем немецкой философин--Шеллинга и Фихте. Вступив под влиянием Бакунина в полосу увлече­ния Гегелем и усвоив его известный тезис о том, что «всё действительное разумно», Белинский на короткое время даже пытал­ся теоретически принять самодержавие. Однако абсурдность этого вывода послу­жила для Белинского могучим толчком к тому, чтобы не только отказаться от геге­левской метафизики, но и раз навсегда

лозунгами, которые сохраняют всю свою силу и для нашего времени. Ни в чем так не выразилась кровная связь Белинского с народом, как в его зна­менитом письме к Гоголю, отразившем в себе, по словам Ленина, «ностроения кре­постных крестьян против крепостного права». Белинский считал автора «Ревизора» и «Мертвых душ» не только крупнейшим пи­сателем-современником, но и одним из ве­личайших русских писателей вообще. Но когда Гоголь выступил со своей реакцион­ной «Перепиской с друзьями», направлен­ной на защиту самодержавия, православия и официальной народности, страстная лю­бовь Белинского к Гоголю сменилась не менее пламенной ненавистью. Всю жизнь Белинский задыхался в ти­сках «татарской», по его собственному определению, николаевской цензуры, кале­чившей его статьи. В письме к Гоголю, предназначавшемся для печати, Белинский ным голосом. И голос этот приобрел громо­вую силу. Письмо явилось не только осу­ждением реакционной книги Гоголя, но п беспощадным приговором всему самодержа­вию-крепостническому строю. Письмо к Геголю, «подводившее итог литературной деятельности Белинского, было одним и лучших произведений беспензурной демо­кратической печати, сохранивших громад­ное, живое значение и по сию пору», пи­сал в 1914 г. Ления (т. XVII, стр. 341). Грозную силу письма почуяли и стане врагов. Управляющий III отделе­нием Дубельт «яростно сожалел» о смерти Белинского. «Мы бы его сгноили в крепо­сти»,заявлял он. На долгие годы саме имя Белинского стало нелегальным. Уп­минавшие о нем вынуждены были гл пазывать его «критиком гоголевского пе риода», Но и безымянная критика Белин ского продолжала играть свою велик) родь. Лучшие стороны деятельности Белин­ского подхватили и развили вожди револю­пионной демократии--Чернышевский и До­бролюбов. Д. БЛАГОЙ.

В. Г. БЕЛИНС «Литература у нас существует, но кри­ики еще нет»,-с горечью замечал Пуш­кин незадолго до появления первых крити­ческих работ Белинского. Белинский создал русскую критику, как Пушкин создал но­вую русскую литературу. Белинский насы­тил критику огромным общественным содер­жанием, сделал ее живой, движущей силой. Большая часть критических статей Бе­линского печаталась при его жизни без под­писи, а между тем имя его было у всех на устах. Недаром Тургенев называл Белин­ского «центральной натурой» эпохи. С нетерпением ожидая очередной книжки «Отечественных записок», передовая моло­дежь с жадностью накидывалась на его статьи. В Белинском как ни в ком другом соединились элементы, необходимые для того, чтобы литературный критик стал великим писателем, крупнейшей куль­турно-общественной силой. Восторженная любовь к художественной литературе восклицает Белинский в письмах в дру­зыйм) сочеталась в нем с исключительной широтой исторической и историко-литера­турной постановки вопросов, с небывалой глубиной критического анализа. Замеча­тельное эстетическое чутье соединялось в нем с огненным публицистическим темпе­раментом неукротимо-страстного борца-три­буна, просветителя-революционера. Время, в которое протекала критическая деятельность Белинского (вторая половина тридцатых и сороковые годы прошлого ве­ка), было периодом тягчайшей поли­тической реакции. Во главе передовых людей своего вре­мени был Белинский. «…в этом хилом те­ле,отзывался о Белинском Герпен,-оби­тала мощная, гладиаторская натура!» Неукротимо боевой, скидывающий прочь  ложные застарелые авторитеты, ставящий в упор наболевшие вопросы литературной и общественной жизни, Белинский порой приводил в ужас представителей дворян­ских и буржуазных кругов того времени. Сохранилось воспоминание о таком характерном эпизоде. «Раз приходит он (Белинский) обедать к одному литератору на Страстной неделе; подают постные блюда, «Давно ли,--спра­шивает он, - вы сделались так богомоль­ны?»-Мы едим,отвечает литератор, постное просто на просто для людей». «Людьми», по какой-то злой иронии, назы­валась тогда крепостная прислуга, то-есть как раз те, кого их господа практически никак не считали за людей, «Для лю­дей? … спросил Белинский и побледнел. «Для людей!?»-- повторил он и бросил свое место. «Где ваши люди? Я им скажу, что они обмануты; всякий открытый порок лучше и человечественнее… этого лицеме­риа, поддерживающего невежество, вы вас доску со всеми царями, попами и плантаторами! Прощайте, я не ем постного для поучения, у меня нет людей!» Жизнь Белинского действительно не по походила на биографии большинства близ­ких ему современников из кругов передо­вой дворянской интеллигенци, таких, как Станкевич, Герцен. Белинский родился в бедной семье полкового лекаря. Уже с дет­ства испытал он тяжесть грубого и неве­жественного гнета со стороны самодура и пьяницы-отца. Ничего не дала ему и шко­ла. Страстно-пытливая потребность его в знании не находила удовлетворения в узких рамках казенной гимназии. Не сло­жилось и учение его в Московском уни­верситете. Молодой Белинский написал в радищев­ских тонах драму «Дмитрий Калинин», исполненную самого резкого протеста про-