10 ФЕВРАЛЯ 1937 Г., № 40 (7006)



ПРАВДА



Ленин и Пушкин был в числе любимейших писа­телей Ленина.

Пушкин молчанье это уже говорит громким голосом приближающегося восстания. История учит, ее сегодняшние уроки, по словам Ленина, «пригодятся завтра, в другом ме­сте, где сегодня еще «безмолвствует народ» и где в ближайшем будущем в той или иной форме вспыхнет революционный по­жар» (т. VII, стр. 83). Пушкинский образ насытился содержа­нием великого 1905 года. И в то же вре­мя широко раскрыто его огромное, затаен­ное содержание, вскрыто в прямых, яс­ных, отчетливейших словах: «в ближай­шем будущем… вспыхнет революционный пожар», Ясно, как именно понимал Ленин этот пушкинский образ. * * *

Великие современники ное совпадение оценки Маркса с точкой зре­ния Пушкина Изложив фактические данные об этом полководце, Маркс так характери­зует историческую роль Барклая: «Великой заслугой Барклая-де-Толли является то, что он не уступил невежественным требованиям дать сражение, исходившим как от рядо­вого состава русской армии, так и из главной квартиры; он выполнил отступле­ние с замечательным искусством, непре­рывно вводя в дело то ту, то другую часть своих войск, с целью дать князю Багратиону возможность выполнить свое соединение с ним и облегчить адмиралу Чичагову нападение на тыл неприятеля… Клевета омрачила последние годы его жиз­ни. Он был бесспорно лучший генерал Алек­сандра, непритязательный, настойчивый, решительный и полный здравого смысла». Известно, какую роль в творческом развитии Пушкина сыграл Шекспир. Пушкин точно определяет сущность влия­ния Шекспира: «Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют преобразования, я расположил свою тра­гедию по системе отца нашего Шекспира». 18 мая 1859 г. Энгельс писал Лассалю о повогу его драмы «Фрази фон Знаяи­и с этой стороны идейному содержанию вашей драмы не повредило бы, я думаю, если бы отдельные характеры были не­сколько резче разграничены и противопо­ставлены друг другу. Характеристика древних в наше время уже недостаточна, и здесь, мне кажется, вы могли бы без вре­да посчитаться немножко больше с значе­нием Шекспира в истории развития драмы». поэмешества С этой мыслью, неоднократно высказан­ной Марксом и Энгельсом, перекликаются высказывания Пушкина. Он писал в сво­ей известной заметке: «Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но су­живые, исполненные многих стра­стей, многих пороков; обстоятельства раз­вивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера Скупой скуп-и только; у Шекспира Шейлок скуп, сметлив, мстителен, чадо­любив, остроумен. У Мольера Лицемер во­лочится за женою своего благодетеля­лицемеря; принимает имение под сохра­нение - лицемеря; спрашивает стакан воды - лицемеря. У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тще­славною строгостью, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомыс­ленным суждением государственного чело­века; он обольщает невинность сильными увлекательными софизмами, не смешною смесью набожности и волокитства. Анд­жело лицемерпотому что его гласные действия противоречат тайным страстям! А какая глубина в этом характере!» сказываниями Пушкина. Не менее значительно совпадение вы­сказываний Маркса о народности Шекспи­ра и его реализме с аналогичными вы­Пушкин не только сумел стать «с ве­ком наравне», но и намного опередил его. Именно этим об ясняются замечательные Маркса по отдельным вопросам. совпадения в высказываниях Пушкина и B. МАНУЙЛОВ. 5 мая 1818 года, когда родился Карл Маркс, Пушкину еще не исполнилось 19 лет. Столько же лет было Марксу, когда умер Пушкин. Пушкин и Маркс--совре­менники, но это--люди, действовавшие в странах, различавшихся и по уровню раз­вития общественных отношений, и по уровню культуры. Пушкин томился в крепостнической России. Из михайловской ссылки он писал Вяземскому: «Ты, который не на при­вязи, как можешь ты оставаться в Рос­сии? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печаль­ном веке, по когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, Англ. журналы или Парижские театры…, то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство». Марксу не нужно было «воображать» чугунные дороги и паровые корабли. Его ки­пучая деятельность и неустанная политиче­ская борьба протекали в крупнейших цен­трах Европы в период расцвета капитализма. Среди книг, по которым Марке и Эн­гельс учились русскому языку, был ро­ман Пушкина «Евгений Онегин». Марие ненал Пушкина не только как о том, что его герой …читал Адама Смита, И был глубокий эконом. То есть, умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет. Отец понять его не мог И земли отдавал в залог. Маркс в одном из примечаний о Ри­кардо в работе «h критике политической экономин» вмеет в виду именно стро Фу «Онегина», когда пишет: «В Пушкина отеп героя никак не может но нять, что товар­деньги. Но что деньги представляют собою товар, это русские по­нали уле давно, что доказывается не толь ко ввозом хлеба в Англию в 1838 1842 годах, но и всею историей их торговли». Приведенная строфа первой главы «Ев­гения Онегина» очень полюбилась Мар­ксу и Энгельсу. Она неоднократно встре­чается в тетрадях и записях Маркса. 29 октября 1891 г. Энгельс писал своему русскому корреспонденту Даниэль­сону: «Когда мы изучаем… реальные эко­номические отношения в различных стра­нах и на различных ступенях цивилиза­ции, то какими странно ошибочными и недостаточными кажутся нам рационали­стические обобщения XYIII-го века,хотя бы, например, доброго старого Адама Смита, который принял условия, господ­ствовавшие в Эдинбурге и окрестных шот­ландских графствах, за нормальные для осолеРаш Пушеии чла знал Это…» В 1835 году Пушкин написал замеча­тельное стихотворение «Полководец», по­священное характеристике Барклая-де­Толли. писал ряд статей для «Новой Американ­ской Энциклопедии». Одна из них посвя­щена Барклаю-де-Толли. Характерно пол­Прошло 22 года. В 1858 году Маркс

Ленин постоянно читал и перечитывал Пушкина, Н. К. Крупская вспоминает, как в сибирской ссылке Ленин находил отдых в чтении Пушкина. «Я привезла с собой в Сибирь Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Владимир Ильич положил их около своей кровати рядом с Гегелем и перечитывал их по вечерам вновь и вновь. Больше всего он любил Пушкина»,пишет Н. К. Круп­ская. 0 том же говорит в своих воспоми­наниях и П. Н. Лепешинский: «Он (Ленин) накогда непрочь в очень редкие минуты своего отдыха заглянуть в какой-нибудь томик Шекспира, Шиллера, Байрона, Пуш­кина». В текстах Ленина встречаются многие образы, созданные мировой литературой. Чаще всего Ленин пользуется литератур­ными образами для острых сатирических разоблачений. Вот почему Ленин так часто питирует Салтыкова-Щедрина. Цитаты из Пушкина встречаются у Ленина гораздо реже. Но некоторые образы великого рус­ского поэта оживают под пером Ленина, приобретают новый глубокий смысл. * * *

Ленин прибегает еще к одному пушкин­скому обобщению. Речь идет об известных словаах Пушкина о «русском бунте, бессмы­сленном и беспощадном». Истолкование Лениным этих пушкинских слов должно привлечь особенное внимание историков и пушкинистов. Пушкин пристальнейшим образом, с глу­бочайшим вниманием историка изучал и самого Пугачева, и его восстание, художе­ственно воспроизводил их. С 1823 г., может быть, даже несколько раньше,- Пушкин ставит под сомнение тактику во­енной революции декабристов и задумы­вается над проблемой народного движения. Глубоким раздумьем проникнуты и «Борис Годунов», и «Капитанская дочка», и «Ду­бровский», и «История Пугачева», волею Николая I превратившаяся в «Историю Пугачевского бунта». Данную Пушкиным формулировкуо «русском бунте» Ленин наполнил совер­шенно новым содержанием. В 1899 г. Ленин написал «Проект программы нашей партии», в котором поставил вопрос об отношении революционного пролетариата к крестьянскому движению. В тексте, опре­деляющем это отношение, Ленин и приме­нил пушкинские слова «о русском бунте, бессмысленном и беспощадном». Через этот пушкинский образ Лениндал сконцентрированное определение крестьян­ской политической неразвитости и темно­ты, того, что отличает крестьянское дви­жение от сознательной революционной борьбы. «Наличность революционных элементов в крестьянстве, -- писал Ленин, -- не под­лежит, таким образом, ни малейшему со­мнению. Мы нисколько не преувеличиваем силы этих элементов, не забываем поли­тической неразвитости и темноты кресть­ян, нисколько не стираем разницы между «русским бунтом, бессмысленным и беспо­щадным» и революционной борьбей, ни­сколько не забываем того, какая масса средств у правительства политически на­дувать и развращать крестьян. Но из все­го этого следует только то, что безрассуд­но было бы выставлять носителем рево­люционного движения крестьянство, что безумна была бы партия, которая обусло­к революционным настроением крестьянства» (т. II, стр. 520). Пушкинские слова приобрели в толко­вании Ленина глубокий социальный смысл. Стихийные, разрозненные, не освещенные политическим сознанием, лишенные руко­водства, крестьянские восстания обречены на неудачу. «Крестьянские восстания, - сказал товарищ Сталин в беседе с писателем Эми­лем Людвигом, - могут приводить к успе­ху только в том случае, если они соче­таются с рабочими восстаниями, и если ра­бочие руководят крестьянскими восстания­ми. Только комбинированное восстание во главе с рабочим классом может привести цели». М. НЕЧКИНА.

«Услышишь суд глупца…» эти из­вестные слова из пушкинского сонета «По­эту» взяты были Лениным как заглавие работы, изданной в 1907 г. и преследовав­шей цель разоблачения неправильной оцен­ки политического положения перед выбо­рами в думу. Нельзя прикрывать стремле­ние столковаться с предающей революцию буржуазией разговорами о том, что в Пе­тербурге-де существует «только одна» чер­носотенная опасность. «Опасность черно­сотенного исхода выборов в Петербурге есть обман народа, распространяемый каде­тами, «радикалами» и всякими оппортуни­стами и служащий интересам обыватель­щины в политике, Сказка об этой черно­сотенной опасности служит на деле инте­ресам кадстов, которых она помоке ограждать от опасности слева, служит отуплению масс, которых не заставляют в самом акте голосования отличить «законо­дательствующего» кадета-буржуа от социа­листа, ведущего народ на борьбу» (т. Х, 282 стр.). Эта ленинская брошюра с пушкинским заглавием была доставлена в цензуру, и цензор нашел, что брошюра «помимо чи­сто политического материала, содержит яв­ные призывы к учинению преступных дея­ний». На брошюру с пушкинским назва­нием пензурным комитетом был наложен арест, утвержденный губернской палатой, постановившей уничтожить ее. * * *

Домик няни А. С. Пушкина - Арины Родионовны, в селе Михайловском. Фото М. Озерского. 

ЛЕВ ТОЛСТОИ О ПУШКИНЕ Из воспоминаний С. Л. Толстого *)

В кина ный то, строк нил своих «Воспоминаниях» и в «Круге чтения» он поместил стихотворение Пуш­«Когда для смертного умолкнет шум­день». В своих воспоминаниях он со­знается, что с величайшей силой испытал что говорит Пушкин в этом стихотво­рении. Только в последнем стихе­«Но печальных не смываю» -- он заме­бы слово «печальных» словом «п­стыдных». Отец высоко ценил начало главы VII «Евгения Онегина»: «Гонимы вешними лучами» и т. д. Он говорил, что здесь каждый стих - верная картина природы. И какое прекрасное сравнение в стихах: Еще прозрачные, леса Как будто пухом зеленеют. В 1908 году он перечитывал «Евгения Онегина» и восхищался им. Он говорил, что иногда действующие лица писателя поступают неожиданно для него самого, Как пример этому, он при­слова Пушкина, которые кто-то ему водил слова Пушкина, которые кто-то ему сообщил: « Какова моя Татьяна, какую штуку выкинула! Отказала Онегину!». Отец особенно ценил «Цыган». Ведь в «Цыганах» культурный человек осу­ществляет его собственную мечту­уйти 

В моем отрочестве отец рекомендовал мне прочесть из сочинений Пушкина пре­жде всего «Новести Белкина». Вообще он высоко ценил прозу Пушкина «Пиковую дамух считалобразцовым произведением, В 1873 году, когда мне было лет де­сять, я читал вслух старой «тетеньке» Татьяне Александровне Ергольской одну из повестей Белкина, Вошел отен, и я пра­кратил чтение. Том Пушкина почему-то оставался открытым на отрывке «Гости сезжались на дачу». Он прочел первые строчки и сказал: - Вот как надо писать.

В тот же день он начал писать «Анну Каренину». К стихотворной речи он относился кри тически. Он говорил, что поэт для выра­жения своих мыслей связан размером и рифмой и нередко подгоняет под них свой образы и выражения, что рифма и размер мешают точно выразить мысль. Он делал исключения для немногих поэтов: Тютчева, на. Фета, Лермонтова и, разумеется, Пушкина. Впрочем, он соглашался, что у поэтов, особенно у Пушкина, иногда искание риф­мы приводит кудачным выражениям. Та­кой улачной рифмой он считал рафму в описания сстратоно повидимому вызвана словом «ранен». Недвижим он лежал, и странен Был томный мир его чела. Под грудь он был навылет ранен; Дымясь из раны кровь текла. Когда я раз ему сказал, что Пушкин мы­слил стихами, чего нет у современных нам поэтов, он с этим согласился. Память мне сохранила лишь немногие отзывы моего отца о поэзии Пушкина. Он хвалил стихотворения: «Буря мглою небо кроет», «Вновь я посетил тот уголок зем­ли», «Осень», «Тазит», «Анчар»; хвалил «Братьев-разбойников». «Тучу» он назы­вал прекрасным стихотворением. 

Ленин глубоко вскрывает трагичность некоторых пушкинских образов. Много спо­ров велось и ведется вокруг знаменитых пушкинских слов «народ безмолвствует» в «Борисе Годунове». Грозный народный гнев, могучая народная сила­еще не проявившиеся, но могущие проявиться род может восстать---народ восстанет. Этот пушкинский образ глубоко продуман и про­чувствован Лениным. Из обстановки отдаленного исторического прошлого, с московской площади начала XVII века, образ этот был перенесен Лениным в живую, современную ему дей­ствительность, - январь 1905 года. Этот образ встречается в короткой, насыщенной революционным пафосом статье Ленина «Революционные дни». Через несколько дней после 9 января Лениин узнал о «кровавом воскресенье». Еще нет новых событий развивающейся революции, - только одно 9 января. Но Ленин спрашивает: «Бунт или револю­ция?», и отвечает: Революция! Еще в стране  видимый «покой» - все «молчит», но

В «Домике в Коломне» он высоко це­нил стихотворную технику Пушкина, но, 0, разумеется, не содержание этой поэмы­очень це­шутки. По форме и языку он нил и «Графа Нулина».

Как к человеку отец относился к Пуш­кину сочувственно. Он считал его чело­веком искренним, не закрывающим глаза на свои слабости и если и шедшим иногда на компромиссы, то на компромиссы в своих поступках, а не в убеждениях, Не помню, от кого он слышал следую­шие слова Пушкина сказанные свое му приятелю: « Каким подлецом я себя чувствую! - Почему? - спросил прия­тель.- Сейчас на Невском встретил Ни­колая Павловича и говорил с ним». C. Л. ТОЛСТОЙ.

Торжественное заседание Академии наук УССР Прошло сто лет,-говорит академик Бо­гомолец.-С эпохой Ленина--Сталина взо­шла новая заря в жизни человечества, за­ря свободной, радостной, счастливой жиз­ни. Созвучно ей расцветают в сердцах на­родов великого СССР непревзойденные кра­соты, созданные гением Пушкина, оживает сам Пушкин, безгранично дорогой и близ­кий каждому сердцу. С докладом «А. С. Пушкин-основопо­ложник новой русской литературы» вы­ступил профессор Белецкий. - Пушкин дорог, -- говорит он, -- не только русскому народу, но и всем дру­гим народам. В его произведениях черпали вдохновение великие композиторы, худож­ники и скульпторы. КИЕВ, 9 февраля. (Корр. «Правды»). Сегодня вечером в Академии наук УССР состоялось торжественное заседание, посвя­щенное памяти А. С. Пушкина. Заседание открыл президент Академии наук академик Богомолец.

*) Автор этих воспоминаний старший сын Л. Н. Толстого, Сергей Львович, ныне проживающий в Москве.

Где нынче крест и тень ветвей Над бедной нянею моей… Конечно, здесь не только Татьяна, и не только ее судьба: заключенный друг не ошибся; здесь желание самого Пушкина бежать от аристократического света, сбро­сить ветошь этого маскарада, здесь Пуш­кин пишет не о татьяниной няне, а о своей, об Арине Родионовне, которую он называл своей мамой. Нет ничего более чужого для Пушкина, чем свет, в котором он должен был жить, как в плену. Узкий закоулок у Полицей­ского моста, в виду Зимнего дворца, куда его загнало самодержавие, был для него тюрьмою. Друг, заключенный в крепость, понимал друга, заточенного в свет. Пушкин оживал в дороге. Вспомним, каж жадно и много он ездил по всей стране. Было ли это простою любознательностью путешественника? Нимало. Для многих в его время родина огра­ничивалась пределами поместья или губер­нии. Путешественники везли с собою груз припасов и груз собственных, взятых с со­бою, ощущений, мешавших им видеть. У Пушкина жажда видеть родину была жаждою понять и почувствовать ее и судьбу, характеры, речь народа. В Пушкине не было ничего барского - он замешивался в народную гущу как свой. Таков он был смолоду, во время ссылки. «В Пскове Пушкин ходил по ба­зарам, терся между людьми, и весьма поч­тенные люди города видели его переодетым в мещанский костюм, в котором он даже раз явился в один из почетных домов Пско­ва» (Анненков). B Михайловском поэт ходил в красной рубашке, подвязанной кушаком, в соло­менной шляпе. Так он разгуливал по ба­зарам в Святых горах, останавливался возле нищих, певших Лазаря, прислуши­вался к побранке и разговорам. Он был знаток народной речи и относплся к ней не как к экзотической грубоватой при­праве к литературной речи, а ценил са­мый ее строй и считал его эбразцом для речи поэтической, литературной. Он возра­жал критику, настаивавшему на граммати­ческой «правильности» и не понимавшему достоинства разговорных народных оборо­тов: «Что звук пустой, вместо подобно зву­ку, как звук. Частица что вместо грубого как употребляется в песнях и в просто­народном нашем наречии, столь чистом, приятном». Пушкин и в конце своей жизни не был

похож на барина. Предпочитая всем мате­риалам истории сбор живых рассказов, при работе над Пугачевым он собирал рассказы и песни среди стариков, помнивших время Пугачева, и произвел на них своими мане­рами и внешним видом такое впечатление, будто «подбивал на пугачевщину». Младенчески-живой, он обращался со всеми без тени надменности, с живым ин­тересом. В его общительности было что-то детское. Недаром он не только любил де­тей, но и вел себя с ними, как ребенок. Однажды он заехал к Вяземскому и не за­стал ни его, ни жены его дома. Когда жена его друга вернулась, Пушкин и ее ма­ленький сын барахтались на ковре. Его интерес к людям был безграничен, жаден. 0 Пушкине можно сказать, что он был близок или знаком со всеми русскими людьми, чем-нибудь занимательными. Народы, населяющие Россию, занимали его не так, как большинство тогдашних писателей, - его занимала их судьба, жизнь, характеры, будущее, он сходился с ними, жадно желал знакомства. Тот же ссыльный друг его -- декабрист Кюхельбекер в феврале 1836 года послал ему письмо из Баргузина, где много писал о тунгусах, окружавших его, которых счи­тал совершенно дикими, хотя и гораздо «привлекательнее расчетливых и благора­зумных» племен. И вот в августе 1836 года Пушкин пишет стихотворение «Памят­ник», свое поэтическое завещание, и в не­го попадает тунгус, о котором он только в этом году узнал от своего друга. Но великий поэт делает поправку: Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и фин, и ныне дикой Тунгуз, и друг степей калмык. Тунгус - только ныне дикий, он назо­вет в будущем поэта. Советская страна приняла эту поправку Пушкина. Тунгус и калмык благодаря Октябрьской социалистической революции имеют ныне письменность, литературу. Пушкин, открытый для всех впечатле­ний, жадно желавший знакомства со всеми сущими на родине племенами, желавший, чтобы они назвали его, оставил свое за­вещание не своему жестокому веку, а на­шей освобожденной стране. Близкий к на­роду всем своим существом, открытый для будущего своей родины, он жив для нас, для всех народов великого Союза.

Он - хлоп стакан, другой, третий - и уж начнет писать! --- Это слава!» Достаточно посмотреть хоть на часть его бумаг, хранящихся в Московской публич­ной библиотеке имени Ленина и в Ленин­градском Пушкинском доме, чтобы понять, что этот человек писал каждый день, что он прежде всего ежедневно работал, что это был великий труженик, профессионал ли­мою. тературного труда. И здесь у него были свои рабочие методы, Он не позволял мгно­венному впечатлению исчезать без следа, он тотчас претворял его в слово-- в на­бросок, заметку, и быстрое слово пролежи­вало иногда годы, прежде чем стать поэ­И еще одна легенда - наиболее, может быть, стойкая - о том, что он дорожил светом, что он был аристократ. На самом деле Пушкин был принужден вести свет­скую жизнь, он был насильно приближен ко двору, издевавшемуся над ним: …И сердцу вновь наносит хладный свет Неотразимые обиды.

Юрий ТЫНЯНОВ

 e Blk  

ЛИЧНОСТЬ ПУШКИНА Сотая годовщина со дня смерти Пушкина стала всенародным советским днем. Ни­когда, нигде ни одна литературная дата не вызывала в народе такой подлинной, живой, жадной любви к поэту. Чья литера­турная известность может сравниться с те­перешнею славою Пушкина в его родной стране! За сто лет, протекших со смерти Пуш­кина, было много сделано, чтобы затемнить и отдалить его образ. Это началось еще при его жизни. Его старший учитель, поэт Жуковский, заменил в поэтическом завеща­нии поэта, в «Памятнике», строку: «Что в мой жестокий век восславил я свободу» строкою: «Что прелестью живой стихов я был полезен». Реакционная легенда росла и заслоняла Так была мало-помалу искажена вся в течение XIX века подлинного Пушкина. его биография. лицее, где где рос и воспитывался Пуш­кин, была создана монументальная историо­графия, отождествлявшая тот поздний ли­цей, о быте которого вспоминал с отвра­щением воспитывавшийся в нем Салтыков, с лицеем первых пушкинских лет. Главная роль в лицее пушкинской поры была при­писана директору Энгельгардту, ставленни­ку Аракчеева, человеку, с которым Пуш­кин враждовал и который управлял лицеем менее полутора последних лет пребывания Пушкина в лицее. При этом просмотрели и замолчали личность первого директора, налиновского, который был директором в течение 2/2 лет, народолюбца, врага ари­стократии, требовавшего уничтожения кре постного права, ратовавшего за достоин­ство русского народа, верившего в силу и дарования русского земледельца, крестья­нина. Лицей стремились изобразить роскошным и щегольским придворным учебным заве­дением, хотя все мемуары лицеистов пер­вого выпуска говорят об училище, содер жавшемся «ничуть не богаче других то­гдашних учебных заведений». На самом деле лицей, первый его вы­пуск, был далеко не приятен двору. Об этом лучше всего говорит приказ, напи­санный собственноручно царем Александром в Варшаве вскоре после первого-пушкин­ского выпуска лицея: как можно скорсе обнести лицейский сад решетчатою огра­дою и поместить в саду там и сям, на по­лянках - фонари. Первый выпуск лицея, пушкинский, тре­бовал с самого начала некоторой изоляции наблюдения. и Легенда попыталась исказить самый об­лик поэта. впервые увидел Пушкина, на чтении «Бо­риса Годунова» (12 октября 1826 года): «…надо себе представить самую фигуру Пушкина. Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства­это был сред­него роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курча­выми по концам волосами, без всяких при­тязаний, с живыми, быстрыми глазами, с тихим, приятным голосом, в черном сюр­туке, в черном жилете, застегнутом на­глухо, небрежно повязанном галстухе. Вме­сто высокопарного языка богов, мы услы­шали простую, ясную, обыкновенную и, между тем, - поэтическую, увлекательную речь!» Но вот что пишет Погодин о том, как он Пушкин не был величавым, замкнутым и недоступным жрецом искусства. В тече­ние веков вдохновение поэтов было об*яс­няемо, как некое священное безумие, свой­ственное жрецам, поэтам, безумцам, стояв­шее преградою меж ними и внешнею жизнью, людьми. А Пушкин самое вдохно­вение определял как «расположение души к живому принятию впечатлений, след­ственно к быстрому соображению поня­тий, что и способствует обяснению оных». Пушкин утверждал, что «вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии». Он был раскрыт для этих впечатлений. Он никогда не был пассивным наблюдателем со стороны, созерцателем жизни, - он все­гда решительно вмешивался в самую ее гущу. Впечатления его были непосред­ственны, мгновенны и всегда вызывали отклики, действия, равно жизненные и по­этические. Стбит заглянуть в книги его библио­теки, чтобы в этом убедиться. Он делает отметку ногтем на полях; затем две, три строки в книге ему не нравятся, -- он их зачеркивает карандашом, и, наконец, дописывает за автора страницу, ему не нравящуюся. Скорость впечатлений и ответов на них, бросающаяся в глаза, породила еще одну легенду, - о том, что все ему легко да­валось, что он работал без труда. Нет ничего более неверного. Ученик Га­лича, утверждавшего, что предмет поэзии истина, а вкус - это ум, Пушкин упорно и беспрерывно добивается этой истины в стихах, отбрасывая все приблизительное, неверное, исписывая и зачеркивая десяткп и сотни страниц своих записных книг. Легенда утверждала, что образование Пушкина было поверхностно, что он не «поэт мысли». Первым пустил эту неле­пую выдумку не кто иной, как Булгарин, назвавший поэта «гударем». Но друг Пуш­кина Кюхельбекер, в то время сидевший в крепости, написал у себя в дневнике: «Упрекает Булгарин, между прочим, дру­зей Пушкина за то, что они хотели сде­лать из него только артиста, живописца и музыканта-- говорит, что «писатель без мыслей, без великих философских и нрав­ственных истин, без сильных ощущений - есть просто «гударь». Но без сильных ощу­щений и мыслей можно ли быть и музы­кантом, можно ли быть и живописцем? А что Булгарин разумеет под великими и нравственными истинами мы знаем!» Бумаги Пушкина воочию показывают, как он учился до последних дней. Не было в мировой истории вопросов, для него без­различных. Пушкин был страстный человек - и враждебная легенда изображала его каким­то гулякой. Самый бурный год его моло­дости - 1819 год, когда Карамзина пи­сала, что «у Пушкина всякий день дуэ­ли», вместе с тем заполнен работой. Молодость прошла, но легенда о «празд­ном гуляке» продолжалась. Сам Пушкин шутил над этим: «Вот как описывают моп занятия: как Пушкин стихи пишет -- пе ред ним стоит штоф славнейшей настойки.

Тот же его друг--Кюхельбекер энал, что такое свет для Пушкина. Он писал: «Пуш­кин страдалец среди всех обольщений све­та, которые упояли и отравляли его серд­це». Сидя в крепости, Кюхельбекер читал восьмую главу «Онегина» и написал слова, еще до сих пор как следует не оцененные: «Поэт в своей восьмой главе похож сам на Татьяну. Для лицейского его товарища, для человека, который с ним вырос и его знает наизусть, как я, везде заметно чув­ство, коим Пушкин преисполнен, хотя он, подобно своей Татьяне, и не хочет, чтоб об этом чувстве знал свет». Лействительно нужно было знать на­изусть и любить друга, чтобы увидеть в напускной светской холодности Татьяны напускную холодность Пушкина, которою он огораживался от светской черни, чтобы так понять слова «простой девы», «бедной Тани» о свете: А мне, Онегин, пышность эта, Постылой жизни мишура, Мои успехи в вихре света, Мой модный дом и вечера, Что в них? Сейчас отдать я рада Всю эту ветошь маскарада, Весь этот блеск, и шум, и чад За полку книг, за дикий сад. За наше бедное жилище… …Да за смиренное кладбище,

of ne

535