»МАРТ - АПРЕЛЬ  В скором времени выйдет отдельной книжкой рассказ Вадима Кожевникова «Март-апрель», уже напечатанный в «Но­вом мире» (№ 7) и «Комсомольской прав­де». Книга эта, бесспорно, привлечет все­общее внимание. «Март--апрель» - поэтически непосред­ственный и очень драматический рассказо людях на войне, Если события, происхо­дящие в нем, изложить в простой их по­следовательности, то мы узнаем историю подвига двух советских десантников­капитана Жаворонкова и радиста Михай­ловой, пробирающихся из вражеского ты­ла к линии фронта. Но в этой простой последовательности событий всякий чита­тель увидит и нечто большее: душевную силу борющегося человека, сохранившего всю чистоту своих чувств, все богатство своего внутреннего мира. Ничто человеческое не умирает на войне. Люди долга, бесстрашные и дея­тельные, в условиях смертельной опасно­сти узнают друг друга. Узы нежного братства связывают их, братство перехо­дит в любовь, целомудренно чистую и возвышающую, о которой давно уже бы­ло сказано, что она сильнее смерти, Лю­бовь возникает в обстановке как будто совсем для этого неподходящей. Два че­ловека пробираются по голому и мокрому лесу, через рыхлый снег обессилен­ные и израненные, изнемогающие от голо­да и не прекращающие борьбы. И чем труднее испытания, тем сильнее зарожда­ющееся чувство, Так высоко романтиче­ски прославляет Кожевников бесстрашного советского человека на войне и его не­преклонную волю к жизны. ся сначала не такими, каковы они есть на самом деле. В представлении товари­щей капитан скрытный, педантич­ный человек, не располагающий к дру­жеской откровенности. В представлении  капитана Михайлова -- красивая, избало­ванная девушка, привыкшая к вниманию окружающих и вряд ли способная выче­сти тяготы войны. Представления эти оказываются ошибочными. И угрюмая скрытность капитана и девичья изнежен­ность Михайловой только внешние проявления их характеров, мужественных и цельных. Они простые, хорошие люди. В героизме их как будто нет ничего не­обычного. И сами они относятся к своему подвиту, как к чему-то совершенно есте­ственному, Им и в голову не приходит, что можно было бы вести себя иначе. Все естественно, обыкновенно и вместе с тем очень трудно. Это особенно сказы­вается в те минуты, когда каждый из ге­розв повести остается наедине с собой. В немецкий аэродром, тоже ведет разговор сама с собой. Такое размышление в урудные минуты, обращение к себе, слов­но к «достойному и мужественному спут­нику», не только избавляет от гнетущего одиночества, но и поднимает силу духа, позволяет проверить себя: достанет ли у близкой, она - неотемлемый элемент рассказа, В мартовском талом снеге, кото­рым можно утолить жажду, в еловых ветках, которые могут послужить посте­лью, в птице, которую можно убить пал­кой и зажарить на костре, капитан видит дружественную природу, оберегающую его и служащую его делу. Но дружественный лес может изменить ему. В конце кон­цов опасность таится за каждым дере­вом, за каждым кустом. Человек, вступающий в такую непосред­ственную близость с природой, обычно изображался в литературе борющимся за свое существование; им двигал элемен­чарный инстинкт самосохранения. Герои Кожевникова, при всей их любви к жиз­ни, не просто спасают себя, а выполняют величайшую жизненную задачу. Отсюда их огромная энергия и жизнедеятель­ность. Они всегда в движении. С первого нашего знакомства с капитаном до по­следней строчки рассказа он непрерывно ванят каким-либо важным делом. И в чем бы ни выражалось это дело, все слу­жит одной цели - уничтожению врага во имя любви к человеку. Эта цель для капитана всеоб емлюща. Жаворонков бо­рется во имя истинной человечности, и прекрасная любовь, зародившаяся в ве сеннем лесу, придает ему, защитнику жизни, еще больше сил в его героическом подвиге. Поэтичность, правдивость, знание жизни, знание людей войны - вот досто­инства этого примечательного рассказа. Ю. М.

«Как закалялась сталь»

Воинствующая поэзия * * *

зейтес

мволодин

Новый фильм Марка Донского «Как за­калялась сталь» способен и взволновать, и захватить зрителя. В картине есть насто­ящий пафос борьбы. Это­произведение, продиктованное подлинной ненавистью к захватчикам и поработителям советской зем­ли. Именно эта страсть и делает фильм столь актуальным и нужным в наше вре­мя, несмотря на то, что изображенные в нем события происходили почти четверть века тому назад. Германская оккупационная армия на Украине в 1918 году-это ещенебешеные гитлеровские псы образца 1941-42 года. Двадцать четыре года тому назад эта банда пыталась еще прикрыть свои гнус­ные деяния фиговым листочком какого-то «правопорядка». Но авторы фильма пра­вильно раскрыли здесь те отталкивающие черты немецкой военщигы, которые та­ким чудовищным образом проступили в коричневой Германии Гитлера: культ гру­бой силы и тупое презрение ко всему не­немецкому, ко всему не-прусскому; раз­нузданную жестокость и неслыханное ве­роломство; гнусную прусскую методич­ность в истреблении людей и невероят­ную моральную низость. Пусть образы немцев в фильме обрисо­ваны несколько силуэтно и даже условно, - все равно: мы узнаем в них тех, кто сейчас терзает нашу землю и наш народ. А когда мы видим на экране эти над­менные морды, когдя мы слышим из уст немецкого офицера зловещее воронье  за большевиком Жухраем:

и дущем. Перед нами десять книжек небольшого формата, изданных в этом году Союзом советских писателей Украины. В книж­ках этих с новой силой прозвучали го­лоса талантливейших украинских поэтов маститых и молодых - Тычины, Рыльского, Бажана, Сосюры, Малышко и Неходы. Когда знакомишься с их ма­ленькими сборниками, которые все вместе легко умещаются в походной сумке со­ветского бойца, прежде всего думаешь о том, что они вполне достойны сопровож­дать наших воинов в их боях и похо­дах. А это сейчас и самый решающий эстетический критерий У каждого из на­званных поэтов есть свои индивидуаль­ные, неповторимые интонации. Но одна тема проходит сквозь все их сегодняш­нее творчество - тема Украины, познав­шей великое горе и ставшей в своем го­ре еще более непреклонной, грозной и страшной для врага. Одно чувство про­низывает эти стихи - чувство единой семьи народов, как никогда сплоченных и дружных, И эта тема, и это чувство скреплены новым лиризмом, - поэзией несгибаемых чувств и прямых слов, то-есть таких чувств и таких слов, которые луч­ше всего доходят до сердца каждого му­жественного советского воина. Нам кажется, что настала пора для предварительных обобщений того принци­пиально нового, чем характеризуется на­ша лирика первого года отечественной войны. Последние стихи и поэмы укра­ского человека, который и в тяжелей­ком-наход в себе неисчерпа емые моральные ресурсы для труда, для борьбы, для ясной оценки происходящего для непреклонной уверенности в бу­Лирическая тема в военные годы у каждого подлинного поэта, то-есть у по­эта, до конца искреннего и правдивого, как правило, сплетается с темой челове­ческого страдания, с темой человеческой ненависти. Когда-то говорили: горе за­стилает глаза. Когда-то утверждали: не­нависть ослепляет. Но не так происхо­дит сейчас - в эту отечественную вой­ну с сынами советского народа. Со­ветская поэвия в лице ее лучших пред­ставителей показала нам образ граждани­на, не сгибающегося, а выпрямляющегося под бременем горя, раскрыла перед нами хорактер человека, влохновляемого спра­это священное чувство делает еще более Подобно тому, как боец, узнавший о надругательствах врага над своей родной семьей, хочет стать еще более метким снайпером, еще уверенней разить шты­ком и тверже владеть гранатой, украин­ские поэты обнаружили в этот год испы­таний силу исключительно отчетливого и яного художественного зрения. Велико са под Каневом, о трупах стариков и де­тей, повешенных на площади Дзержин­ского в Харькове, о публичных домах для тевтонского офицерья на широких улицах Киева, о двуногом гитлеровском зверье, оскверняющем села Украины, обо всем этом каждый советский человек думает с огромной сердечной болью. Но горе народа удесятеряет силу его. И укра­инская поэзия последнего года прежде всего запечатлела это грозное для врага горе Украины, душевную мощь народа. -*

Не отвлеченными декларациями пусть пламенными и страстными, - и не лирическим плачем, размягченным и без­вольным, плачем над страданиями сынов Украины, встретили украинские поэ ты суровые испытания войны. Продол­жая традиции Шевченко, одного из са­мых гневных и самых нежных в мире поэтов, Павло Тычина в своем исключи­тельно сильном стихотворении «Весна» говорит: Поет повинен наново родитись, Не тихо догорять, як та свiча, - не тiльки мудрiстю в пiонях свiтитись, a й буть свiдомим свойого меча. Хiба можлива дряхлiсть для стратега? Чого ж поет, коли iдуть бой, бере iз допотопного ковчега I образи й епiтети свой? Вдар словом так, щоб аж давенiло midдю! Чи мо новаторство не на часi? Як нездригнеш перед страшноюгиддю тодi ти з явишся у всiй свой красi! Это - очень характерные строки. Ук­раинская поэзия последнего года вы­ступает, как новаторская поэзия в глубо­ком смысле этого слова. Мы говорим не только о высоком формальном качестве ния, исключительную слитность лириче­ских и гражданских мотивов в стихах, соз­данных названными поэтами за период оте­чественной войны. Когда-то Некрасов пи­сал, что стыдно гражданскому поэту «в годину горя красу небес, долин и моря и ласку милой воспевать». В стихах ук­раинских поэтов и в особенности у Ты­чины, у Рыльского, у Малышко по-новому во всей своей конкретной зримости и обаянии воскресают лирические пейзажи Украины. И эти пейзажи Украины с осо­бой силой вдохновляют к бою и наполня­ют нас уверенностью в конечной победе народа. Хiба умерти можна in, В гарячiй захлинутись кровi. Коли на справедливий бiй Зовуть i дерева й дуброви, Коли живе вона в мiцнjй Cjм i великий, вольнiй, новiй? см «И стало видно далеко на все четыре стороны света» - могли бы повторить слова Гоголя лучшие украинские поэты первого года отечественной войны. Они не ограничиваются есте­ственными лирическими воздыхания­ми и воспоминаниями о том, накой счастливой была жизнь народа в цветущей, веселой и свободной Советской Украине. В грозные дни войны они ких захвэтчиков. «Украинськi далi стоголосi воскре­сають кризь пожар и кров», - воскли­цает Максим Рыльский. «Сьогоднi май­бутнього далину я оком прозираю», говорит Павло Тычина. О том, что это будущее не за горами, свидетельствует боевое единство советских народов, их неисчерпаемые моральные ресурсы, кото­рые так ясно выявились в воинствующей украинской лирике периода отечествен­ной войны. *

Кадр из фильма «Как закалялась сталь». На фото: артист Д. Сагал в роли Жухрая и артист В. Пересто-Петренко в роли Павла Корчагина. Артема по паровозу Николай отвечает хо­лодно и твердо -- и выражения его лица вы тоже никогда не забудете: «А мы виноваты? Мы их сюда не звали». И эта народная мудрость берет верх над сомне­ниями Артема… жалко этого пожилого ландштурмиста: «Он не виноват». Но старший товарищ Буря над временно захваченной, но непокоренной Украиной бушует все силь­нее. Освободительное движение принимает всенародный характер. Украинская дерев­ня охвачена пожаром партизанской вой­ны городе ноуловимые и бесстрашные подпольщики. На подмогу партизанам идет со своей дивизией Шорс. Немиы не­истовствуют, они покрыли украннскую землю лесом виселиц, но с каждым часом стаговится яснее, что дни их господства на Украине сочтены, И когда на их пре­ступные головы обрушивается всесокру­нающий смерч народного возмездия, то сказать словами, их надо видеть, чтобы почувствовать, сколько в них настоящей боевой страсти, сколько веры в конечное торжество народного дела заключенов них. Так уже было однажды так будет и теперь, четверть века спустя! вот о чем говорит финал картины И впечатле. рением этой силы является паролный во­жак Жухран, которого блестяще играет артист Д. Сагал. Хотели или не хотели этого авторы фильма, но центральная фигура их про­изведетия, безусловно, жухрай, а не Кор­чагин, Это самый незабываемый, самый сильный, самый правдивый образ филь­ма. В коллективно создаваемый актерами советского театра и киго образ боль­шевика Д. Сагал внес свой, оригиналь­ный и пенный вклад. Устами Жухрая го­ворит зрелая ненависть, зрелая страсть, зрелый разум борьбы, и именно это в фильме и должно вдохновлять советских людей на борьбу и учить их искусству победы. Можно пожалеть, что авторы фильма использовали знаменитую книгу лишькак материал и повод для экранизации неко­торых эпизодов из истории первого гер­манского вторжения на Украину и не за­дались целью полностью раскрыть герои­ческий образ Николая Островского. Почему это было бы важно? Потому, что Островский и есть та самая сталь, о которой идет речь в романе. Личная судьба этого человека была ужасна. Она раздавила его физически, она воздвигла между ним и жизнью средостение слепо­ты и паралича, она обрекла его, пламен­ного революционера и патриота, на много­летнюю, абсолютную неподвижность, на затяжную, неслыханно мучительную аго­промиссы со своей личной судьбой; он боролся за свой народ и творил для сво­его гарода до последней минуты и умер только тогда, когда перестало бороться его изнуренное болезнью и поистине тие не как мученик, а как герой и побе­дитель. Он не пошел ни на какие титаническим трудом сердце. Он былболь­шевиком, он не хотел сдаваться, и он не сдался и победил. Как это ни странго, но в фильме, вдох­новленном книгой Островского. эта тема представлена слабее других. Там есть почти все: и отвага, и молодой порыв, и самоотверженность, и разумная осторожность испытанных бойцов, но там нет этой последней и решающей черты, без которой всегда останется неполным образ советского патриота наших дней. Может быть, именно поэтому недоста­точно сильно звучит роль Павла Корча­тина в фильме. Артист В. Пересто-Петрен­шеская искренность и непосредственность. не удалось ему в частности достаточно полно показать, как рабочий-юноша прев­ращается в воина-гражданина. В фильме нет пастоящего предчувствия того, кем и чем будет Корчагин Островский для со­ветского народа. Интересно задумана «лирическая те­пройти, чтобы закалилась сталь его характера. В фильме же любовь Палла и Тони не больше чем лириче­ский аккомпанемент. К тому же и ис­полнение роли Тони артисткой И. Федото­вой очень мало способствует углублению как самого образа, так и связанных сним мотивов. Однако при всех этих недостатках фильма его появление глубоко от­радно. Взгляните на поля сражений великой отечественной войны. Разве не воплотил­ся там в сотгях и тысячах героических образов дух Николая Островского. Разве не является самое имя этого человека си­нонимом несокрушимой стойкости, несги­баемой воли к борьбе и победе, воли, не знающей, что такое «безвыходное положе­ние», воли, отвергающей самую мысль о капитуляции или отступлении. Капитан Гастелло, живым горящим факелом вре­зающийся в гущу немецких эшелонов; двадцать восемь нанфиловцев, преградив­ших своими телами путь врагуксоветской столице; тридцать три бойца под Сталин­градом, отразивших­и притом уже без всяких потерь со своей стороны - атаку многих десятков фашистских танков, разве не возродился в этих людях и во множестве других Николай Островский? Пусть же фильм «Как закалялась сталь» напоминает советским людям о ве­ликом воине и гражданине, который су­мел победить судьбу…

- Каждую дорогу, каждую тропинку, по которой пройдут немцы, польем мы их кровью.   Однако выше всего поднимаются авто­ры фильма в своем искусстве, когда пока­зывают грозный образ восстающей, борю­щейся, свергающей иго немецких захват­чиков Украины. Здесь постановщикМ. Дон­ской, оператор В. Монастырский и испол­нители ролей добились наибольшей согла­сованности усилий, наибольшего ху­дожественного эффекта. Тема восста­ния, подготовки к нему, назревания и его проходит через весь фильм, и звуча­ние ее от кадра к кадру все усиливает­ся, пока не разрешается к концу ярост­ным ураганом, сметающим с лица земли оккупантов и их презренных нетлюров­ских лакеев. Надо сказать, что эта тема разработана кадры и энизоды, связанные с этой те­мой, запоминаются навсегда. Вы никогда, например, не забудете лица и жестов мо­лодого железнодорожника в начале карти­ны. Немцы только что вступили в Шепетовку. Они набили целый эше­лон напрабленным у местного населе­петовские пролетарии. Комендант кончил. И вдруг молодой рабочий разражается неистовой бранью. Последних слов его мы не слышим, оги тонут в пронзитель­ном хоре паровозов спускающих пары; но мы отлично понимаем, что ог сказал, ку­да порекомендовал отправляться незва­ным гостям. Это лишь первая, покуда еще словес­ная, реакция протеста, но ею сказано все, что надо сказать. А сейчас последует вто­рой удар. Все так же угрюмо и молча, по едва заметному сигналу Жухрая, железно­дорожники повертываются к немцам спиной и расходятся по домам. Забастовка! Эшелон остается на ме­сте. Немцы в бешенстве. Всякое по­добие масок сброшено. На сцену высту­нает палач. Комендант вызывает двух старых машинистов. Он приказывает им вести состав, Они коротко отказываются, - их уводят и убивают. Старики маши­нисты пробыли на экране считанные се­кунды, но вы никогда не забудете этих гордых людей. Тем временем фаза пассивного сопро­тивления подходит к концу -- борьба на­чинает припимать более активные формы. Под угрозой расстрела немцы заставляют старшего брата Корчагина - Артема (его прекраоно играет арт. В. Бубнов) вести эшелон с немецким карательным отря­дом. Очень хороша ночная сцена в будке  паровоза. Немец-конвоир устал и дремлет. Представляется возможность совершить

«Снятие конной группы

Клодта с Аничкова моста» Рисунок худ. Н. ПАБЛОВА (Ленинград).



РЕПИН-ОРОССИИ На Репина идеи Крамского произвели впечатление неотразимое. Он не только почувствовал их непреложную правду, не только в них уверовал, но и в самом себе ощутил ту «титаническую гордость духа», которую возбудило в нем сознание своей грядущей роли в созидании нацио­нального искусства. Сквозь искус лет ака­демического обучения Репин прошел бла­гополучно, так как рядом с ним все вре­мя был Крамской, истинный егонаставник.  Первая, вполие самостоятельная и незa­висимая от Академии тема - «Бурлаки на Волге» возникла у Репина ещев Ака­демии. Ничего подобного дотоле не было в русской живописи. Сюжет «Бурлаков» трактован с вели­чием поистине эпическим. Недаром на Волге, куда Репин ездил с товарищами собирать этюдный материал, он по вече­рам читал «Илиаду». «Бурлаки» Репина - это не сборванцы, вызывающие жалость, это богатыри, которых судьба обрекла на тяжелый труд, и в убогом облике они сохраняют человеческое достоинство. Какая гордость, какое изумление и ве­ликая радость звучат в «Воспоминаниях» Репина, там, где он говорит о волжских городах, пейзажах и особенно о волжском народе. Вот как писал он о Нижнем-Нов­городе. «Этот царственно-поставленный над всем востоком России город совсем закружил наши головы. Мы захлебывались от упо­ительных далей, а прежде всего от его живой истории старой Руси с ея художе­ственностью и теплотой людей, ценивших жизнь, сильных людей, хорошей породы. Эти не любили селиться где-нибудь и как-нибудь». И еще сильней, чем пейза­жи, приводили в восхищение художника живые люди. «Какой красивый, дородный народ! И откуда у них такая независи­мость, мажорность в разговоре? И эта осанка, полная достоинства? Как ни ста­нет мужик, - все красиво. И бабы под­ходят. Тоже княжны какие-то по складу: рослые, красивые, смелые, Всем здесь ворят «ты» обыватели, и за этим чувст­вуется равенство. Никакого подхалимства, никакой замашки услужить господам, сло­го­вом, никакого холопства».

После «Бурлаков» Репин нехотя при­нялся за академическую программу, от­талкивавшую его своим безжизненным холодом. Он хотел даже бросить Акаде­мию, презрев диплом, волотую медаль и заграничную командировку, - на что он мог вполне рассчитывать, судя по всему предыдущему ходу своих дел. И только тогда, когда внезално тема «Воскрешение дочери Иаира» задела Репина за живое, когда в памяти художника ожила щемя­щая душу картина смерти его любимой сестры Усти, академическая «программа» из ненавистного «сочинения» превратилась в живую правду, которая превыше всего была для Репина. В 1873 г. Ренин отправился за грани­цу. Замечательны его письма той эпохи. Его суждения об искусстве резки и не­ожиданны. он остановился в Вене, где осматривал Всемирную выставку. Он одобрительно отозвался только о «Маршале Приме» Реньо и «Люблинской унии» Яна Матей­ко. Конечно, Репин был увлечен не оль­ко виртуозной техникой Реньо. Ему им­понировал революционно-героический пер­сонаж портрета, но епе более обаяние личности портретиста, со славой погно­шего в боях за родину против прусса­ков. Темный колорит живописи Матейко Ре­пин истолковывал, как горький, трагиче­ский тон леса, Репин прощал Матейко из­лишнюю детальность в его комнозициях за тот патриотический пламень, который всегда горит в его живописи. Позднес, в 1893 г., Репин, проезжая через Краков, не­ожиданно попал на похороны Матейко. Репин направился в Италию, по пути Он был потрясен зрелищем всенародного горя. «Сердца, зажженные его страстью к родине, - писал Репин,- горят перед ним факелами». В этих словах -- уваже­и ние к национальному искусству, высокая оценка роли художника-патриота и гор­дость за искусство живописи, которая до­стигла у Матейко такой значительности силы воздействия. Дело Матейко Ре­пин называет подвигом беспримерным и колоссальным. Та же точка зрения и в суждениях Ре­пина о старом искусстве. Верность род-

ной природе он отмечает, как главное до­стоинство старых итальянцев. «Как Поль Веронез выразил Венецию, как Болонская школа верно передала свой «условный» пейзаж…, как верен Перуджино и вся ком­пания средней Италии. Я их узнал на их родине. Здесь тот же самый суздаль­ский примитивный пейзаж в натуре: те же большие нередние планы без всякой воздушной перспективы и те же дали, рисующиеся почти ненатурально в возду­хе. Все это ужасно верно перенесли они в свои картины. Как смешно думать пос­ле этого об изучении таких-то и таких-то стилей, Венецианской, Болонской, Флорен­тийской и других школ». «В Венеции, пишет он в другом письме, - иск письме, - иск искусство было пло плоть и кровт плоть и кровь, но жило полной венецианской жизнью, трогало всех. В картинах Веронеза скры­гы граждане его времени в поэтической обстановке, взятой прямо с натуры». Мы до сих пор не сумели по достоин­ству оценить эти мысли и даже не дела­ли попыток истолковать в их свете твор­чество Репина и его стремление. Как важ­но, например, репинское понимание сти­ля, как глубочайшего выражения нацио­нальности и личности художника. Стиль нельзя выдумать и ему нельая научить­ся. Его нельзя создать искусственно, он является органическим для художника. Поэтому были бессмысленны потуги Ака­демии научить художника владеть различ­ными стилями, как будто бы стиль только украшающая оболочка, а не самое существо, душа искусства. Из Италии Репин отправился в Париж. Почти тотчас по приезде он пишет кон­ференц-секретарю Академии худежеств Исееву: «В голове у меня все русские сюжеты: я думаю, что недолго буду я вдесь «коротать век» -- надо Русь изу­чать». Однако начатые крупные картины надолго задержали его в Париже. Одна из них­«Нарижское кафе» выросла на почве парижской жизни; может быть, в ней Репин хотел быть Веронезом своего времени в понимании людей, костюмов и всей обстановки. Другая картина -- «Сад­ко» - кусочек автобиографии художника, устоявшего, как герой древней новгород­ской былины, перед великолепием и соб­лазнами чужеземных идеалов. Но не эти

работать он может только на родине. В 1876 году Репин возвращается в Рос­сию и после короткого пребывания в Пе­тербурге поселяется в Чугуеве. Наконец снова он смог окунуться в стихию родной жизни. Здесь начинается самый плодо­творный и счастливый период его твор­чества. Со всей страстью отдается он изу­чению жизни. Он изображает народные типы с небывалой глубиной проникнове­ния в национальный характер. Он пишет монументального «Протодиакона», делает бесчисленное множество эскизов, темы ко­торых подсказаны народной жизнью, и наконец задумывает «Крестный ход», ко­торый потом вырос в грандиозную эпп­ческую поэму, Русская жизнь, по которой так стосковался за границей Репин, нако­нец, развернулась перед ним во всем бо­гатстве, во всей жизненной пестроте. Еще никогда не служила она в такой совершенной полноте предметом воспроиз­ведения в живописи. Каждый настоящий художник открывает в мире только ему доступный кусочек бытия. Перед Рени­ным на родине развернулись необятные просторы. Ни сухой и сентиментальный Перов, ни сам Крамской, искусство кото­рого стояло в таком странном противоре­чии с его взглядами, не сумели увидеть в России того, что увидел в ней Репин.  Все его искусство посвящено России, ее народам - русским, украинцам, белорус­картины, а беспретенциозный портрет мо­лящегося еврея - самое сильное из все­го написанного Репиным в Париже. Жи­вопись «Молящегося еврея» совершенно свободна и пластична, а главное, целиком взята из жизни; такие типы могли встре­титься Репину еще в Чугуеве и во вре­мена юношеских скитаний по Украине. Все время занятый мыслями о родине, Репин не слишком сильно увлекался со­временным французским искусством. Оно казалось ему «отрекшимся от жизни, не видящим среды, в которой живет». Дви­жение импрессионистов он никак не мог связать с корнями народной жизни. Не находя никакой поддержки в окружаю­щем, Репин приходит к убеждению, что

В ту. Колорит «Крестного хода» не сочинен художником: он соткан из цветов и соче­таний, излюбленных нашим народом. Это самая народная из всех картин Репина. других картинах с непревзойденной си­дой даны характеры народные. В третьей своей народной эпопее - в «Запорож­цах» Репин изображает народ в апогее могущества и гордой независимости. На­прасно думают, что Репин увлекся изо­бражением стихии смеха. Мысль его глуб­же и фундаментальнее. Картина уничто­жающим смехом словно отвечает всем, пы­тающимся превратить славян в рабов, изобразить их племенем покорных и роб­ких людей, «навозом» для культуры «настоящих» народов, вроде немцев. Сколько ума, величия, дипломатической хитрости, безумной отваги в этом калей­доскопе лиц. Как многообразно и полно выражен в них характер народа. И еще раз к этой же теме вернулся Репин в «Черноморской вольнице». Последняя треть жизни Репина была эмрачена все возрастающим физическим недомоганием. Картины его были мало удачны. В них отсутствовало эпическое начало. Художник словно не находил те­мы, могущей выразить его ощущение во всей глубине. Но мысли его, для которых он не нашел живописного воплощения, исполнены пламенного патриотизма. «В душе русского человека, писал Репин, - есть черта особого, скрытого героизма. Это внутрилежащая, глубо­кая страсть души, седающая человека, его житейскую личность до самозабвения. Но это - величайшая сила жизни, она двигает горами; она делает великие завое­вания; она руководила Бородинским сра­жением; она пошла за Мининым; она со­жгла Смоленск и Москву. И она же на­полняла сердце престарелого Кутузова. Она сливается всецело со своей идеей, «не страшится умереть». Вот где ее ве­личайшая сила: она не боится смерти». Эти слова были написаны тридпать лет тому назад. Они могли бы быть написаны сегодня, в дни тяжелых испыганкй на­шей родины, когда русский народ с не

H. машковцеВ

В трагическом овете войны совсем по­новому воспринимается работа великих строителей русской культуры. Еще недавно в искусстве Репина мы видели прежде всего проявление замеча­тельного мастерства, аналитическую рабо­ту глаза художника и феноменальное уменье его золотых рук. Мы были подчае невнимательны к национальной сути его произведений и к его замечательным мыслям о русском народе. Воспитанием своего национального чув­ства Репин обязан более всего И. Н. Крамскому. С первой их встречи в школе Общества поощрения художеств, где пре­подавал Крамской и учился до поступле­ния в Академию художеств Репин, Крам­ской увидел, какую огромную силу пред­ставляет собой молодой талант Репина, С тех пор Крамской неотступно следил за развитием Репина. В сущности, Крамской был настоящим и единственным учителем Репина. Крамской не только вникал в по­вседневную академическую работу Репи­на, - он настойчиво внушал ему идею национального искусства. Эта идея все­цело поглотила Репина, стала руководя­щим принципом его творчества, критерием его художественных оценок. Как бесконеч­но далека она от тех тепличных идеалов, которые лелеяла Академия, ревниво обе­регавшая своих учеников от свободного веяния жизни. В сущности говоря, все движение пе­редвижников, которое возглавлял Крам­ской и пропагандировал Стасов, было не чем иным, как борьбой за национальное, народное искусство против того беспоч­венного, вненационального, которое олице­ворялось старой Академней. Под неусып­ными заботами Крамского и Стасова мо­лодое искусство все более и более вне­дрялось в родную почву. Они не столько свергали опошлившиеся от долговременно­го употребления академические шаблоны, сколько утверждали новое, зорко подме­чая в молодых художниках проблески подлинного и самобытного таланта. По­ятно, что Репин, в котором Крамской и Стасов безошибочно угадали будущего бо­гатыря живописи, был в центре их вни­мания.

3 ЛитЕРатура и ИскусстВО сам, ее великим и малым людям. В са­киданным мужеством борется за свою мой жизни народной Репин ищет красо­землю и счастье своих детей. 3