4

1 ЯНВАРЯ 1941 г., № 1 (8409) 

ПРАВДА

В ЗИМНЕМ ЛАГЕРЕ Своевременно или несколько позже Решающий участок боя был на крайнем правом фланге, там, где, ворча, кипела большая кастрюля. В этом бою с ожив­шей камбузной утварью, которая ползала, прыгала и металась по плите, норовя вы­кинуть все свое содержимое на палубу, Алексею Сурову, коку-призовику подводной лодки «Щ», удалось одержать ряд не­малых побед. Тесто и фарш, по природе своей лишенные маневренных способно­стей, давно уже сдались и теперь томи­лись в горячем плену духовки, превраща­ясь в румяные пирожки. Грудой повержен­ных тел громоздились на противне готовые котлеты. И даже зловредная кастрюлька с соусом, носившаяся как маленький тор­педный катер по всей плите, была ловко загнана в угол и прижата огромным чай­ником, могучую броню которого она те­перь таранила яростно, но тщетно. И только большая кастрюля не сдава­лась. Плотно вставленная в свое гнездо на плите, она в точности повторяла за лодкой то беспорядочное перемещение во всех трех измерениях, которое называется качкой, и плескавшийся в ней кипяток бушевал совсем так же, как и море за бор­тами подводной лодки. Сталкиваясь и взвихриваясь, его маленькие горячие вол­ны били в стенки кастрюли, и стоило лишь приподнять крышку, как яростный веплеск обжигал пальцы и добрая поло­вина содержимого кастрюли оказывалась на плите. Суров с проклятием отскакивал, белый пар, шипя, заволакивал тесный камбуз и, вырвавшись из двери, сразу же  оседал на переборке блестящими капля­ми. Из центрального поста тяжелой холод­ной волной тянул морозный воздух. Там было очень холодно, лодка, шедшая под ди­зелями, дышала через открытый люк. По еще холоднее было на мостике. Сты­лая декабрьская Балтика расшумелась во­всю. Невидные во тьме волны швыряли лодку без всякой пощады. Ледяной ветер порой срывал гребень с высокого вала и хлестал им из мрака по рулевому и по командиру. Мгновенно захватывало дух, и тогда капитан-лейтенант приседал и кря­кал, а рулевой молча обтирал лицо замерз­шей перчаткой. Поход был внезапен. Лодка недавно вер­нулась тяжелого и длительного боево­го похода. Уже готовились к встрече нового года, уже прикупили к пайку мандарины, конфеты, отборные консервы, утром на­чалось повальное глаженье брюк, но все это было прервано приказом… Надо было немедленно выйти в далекий район. И вот уже целый день лодка шла по зимнему штормовому морю, и часы пока­зывали двенадцатый час ночи, и штурман уже перевернул страницу навигационного журнала, заготовив на полях надпись: «Первое января», и в тесном камбузе призовой кок Алексей Суров боролся с упрямой кастрюлей… Капитан-лейтенант приказал сочинить мировой новогодний ужин. Гвоздем его должен был быть задуманный Суровым компот с выразительным названием: «А все-таки новый год!». Основой его были мандарины, которые в спешке сборов за­хватил с собой на лодку почти что каж­дый из командиров и краснофлотцев. Мандаринов оказалось столько, что рас­правиться с ними можно было только при помощи компота, и они лежали уже в миске, борясь своим тонким и свежим аро­матом с душным запахом теплого масла и горючего, наполнявшим лодку, и доброволь­ные помощники уже принесли тщательно срезанную тонкими пластами розовую их кожу, а проклятую кастрюлю никак нельзя было открыть. Суров нервничал, поглядывая на часы. Струдившиеся у двери помощнички с при­творным участием давали советы один не­лепее другого: кто предлагал налить в ка­стрюлю масла, основываясь на его свой­стве укрощать бушующие волны; кто изо­бретал сложную механическую кастрюлю с сеткой, которая якобы удержит всплески, а кто попросту советовал оставить кипя­ток только на донышке и ввалить в ка­стрюлю мандарины, посолить, поперчить, протушить и подавать под названием штормовая запеканка. Разяренный Суров захлопнул дверь и в раздумьи стал перед кастрюлей, болтаясь вместе с ней и с лодкой. Так его застал капитан-лейтенант, спу­стившийся отогреться. Ну-ка горяченького, товарищ Су­ров! -- сказал он, разматывая обледенев­ший шарф. - Как у вас дела? Подмосковные леса. День - удивительно мягкий, и чем дальше от города, делается тише и тише. Покрытые снегом ели не лохнутся. Временами солнце озарит тихий край, и тогда искрится снег на и в лесах… Повороты дороги. Не тянется обоз, фыркают кони, и тишину нарушает громкий говор возниц. В заросших лесом ложбинах, занесенных снегом, послышалась редкая ружейная ше­этот полях спеша стрельба. Это занимаются части из зимнего лагеря. Сквозь заросли, пригнувшись, продира­ются лыжники и беззвучно скатываются по косогору, напомнив своим появлением пережитые год назад эпизоды. Стрелковый батальон капитана Отрешко пришел сюда дня три--четыре назад. Перед молодыми красноармейцами, еще не нюхав­шими ни дыма костров, ни пороха, было заснеженное поле, овраги и незнакомый лес. Тут им и предстояло служить и учиться. Начали строить блиндажи и зем­лянки. В них пахнет смолой и всюду раз­бросанной зеленой хвоей. Тянет дымком… Ранцы, шинели. Шутим: «Чем солдат укрылся? - Шинелью. - А что подсте­лил? --- Шинель. --- А что в головах? - Она же…- да сколько ж у тебя, солдат, шинелей? --- Да одна!». Завязывается разговор. Некоторые командиры участники войны с бело­финнами и новую учебу налаживают сноровисто. Командир батальона поставил целью приучить людей к серьезным трудно­стям.- «Будут действовать и в отрыве от части… Пусть посидят в лесу, так ска­зать, сами по себе. Пищу извольте гото­вить в котелках, да укрыто, умело, что­бы неприятельская разведка ни на запах, ни на дым, ни на огонек не набрела. А то и не поужинаешь… На лыжах будут ходить все, в том числе и южане… Втя­номся немного, затем начнем двухстороннее занятие,вот и узнают, что значат в бою хитрость, напор и внезапность…». Недавно батальон был поднят по тре­воге. Ему был задан маршрут на 25 кило­метров местами по лесу, по целине. Ба­тальон был предупрежден, что возможны нападения противника и засады. Это было трудное и интересное занятие. Батальон двигался форсированно, огрызаясь от не­больших групп, которые налетали с раз­ных сторон, открывали огонь из автомати­ческого оружия и быстро скрывались. Надо было уметь раскусить замысел налетчиков, их численность, чтобы какая-нибудь пара автоматчиков не «подпутала» и, допустим, не заставила бы развернуться для приня­тия боя с воображаемой ротой против­ника… Правда, некоторые из молодых бойцов в этой напряженной смено марша, обходов, бросков заметно притомились… Сказывается недостаток военно-спортивной втянутоСТи. Старые, условно-маневренные привычки искореняются. Часть выходит в поле ранним утром. Холодный серо-синий рассвет… В такое время, кстати, удобно совершать внезапные налеты на еще не совсем проснувшегося врага. Сначала на укрепленную позицию про­тивника, где были вырыты окопы полной профили, поставлены проволочные заграж­дения и размещены стрелки с холостыми патронами, наступали молодые бойцы. Они действовали с рвением, по способности, ли­хо преодолели проволоку, прошумели «ура» и взяли позицию. Они уже ждали похвал. Их не последовало. Взамен этого на ту же укрепленную позицию на глазах молодых бойцов начали наступать младшие лейте­нанты, в составе подразделения той же численности. Они двигались искусно, местами совер­шенно исчезая в снегу. Темп их движения был в три или четыре раза быстрее и на­пористее, чем у молодых бойцов. Рывок в атаку, атака и бой в окопах были не так шумны, как у молодых, но неизмери­мо эффективнее. Бойцы поняли, «что к чему». Стоило посмотреть, как действовали младшие лейтенанты. Народ здоровый. Ладно пригнанное обмундирование, - зим­ние шапки, шинели, крепкие сапоги. Ору­жие в полном порядке: винтовки, патроны, наганы, по четыре гранаты у каждого, ножницы для резки проволоки и, нако­нец, противогазы. Младшие лейтенанты сразу стали нащупывать слабые места у противника и стали охватывать его фланг, с тем, чтобы, взяв высоту 211,6, сбросить противника в реку. Прорвавшись по ходам сообщений, все время держа связь, не сбиваясь в кучу, укрываясь, младшие лейтенанты усилили темп наступления. Слева их поддерживали ручные и станковые пулеметы, которые били со скрытых огневых точек. Против­ник понял, что дело - серьезное. В око­пах завязался молчаливый бой накоротке. Этот тип боя надо изучать непрестанно. Здесь приходится пускать в ход то грана­ту, то автомат, то лопату, то нож… Здесь приходится хитрить, ползать, врываться в блиндажи, ДОТы, иногда имитировать одним--двумя бойцами целое соединение и натиск, на­все время помнить об одном: тиск и натиск!

СОВРЕМЕННАЯ СКАЗКА  В новогоднюю ночь маленький европей­ский городок Н. был, как обычно, затемнен. Но небо было чистым. Месяц и звезды кое­как озвещали своим таинственным светом пририхшие утицы. Только они одни и были свидетелями необычайного происшествия, случившегося в эту ночь. По улице, что ведет к вокзалу, пробирал­ся к себе домой после встречи нового года бывший польский помещик пан Пшицкий. В голове у пана Пшицкого изрядно шумело (на встрече нового года была выпита по­следняя заветная бутылка старки), и на ногах оп держался не очень устойчиво. Он уже достиг угла переулка, в котором жил, но тут-то и случилось странное происшествие: пан Пшицкий встретился… с чортом. Вы что же… Чорт? - спросил пан Пшицкий посланца ада, когда тот остано­вил его, попросив прикурить. - Нет, я прелестная панна, и меня зо­вут Зося, захихикал чорт, приветливо махая длинным, тугим, как у дога, хво­стом. Неужели вы не видите сами, кто я такой? -А что вам от меня нужно, пан-чорт? - Ничего. Хотя… Не желаете ли про­дать мне свою душу? - Продать! - обрадовался пан Пшиц­кий.- А сколько дадите? Имейте в виду: беру только в долларах. - Вы наивный человек, пан Пшицкий За такой товар, как душа польского пана, ни один чорт гроша ломаного не даст. Я вам заплачу не деньгами. А чем же? Хотите побывать сегодня ночью в своем родовом замке под Львовом? А? - Хочу, сказал пан Ишицкий и об­лизнул сразу ставшие сухими губы. -Ну, что же, могу доставить туда и обратно. Расплата по возвращении здесь, на месте. Отличная цена за вашу душу, пан Пшицкий. Соглашайтесь! Пан Пшицкий задумался. Он вспомнил родной замок, свой парк с величавыми ду­бами, каменные ворота с крылатыми льва­ми на столбах, свои картины, свою мебель и… согласился. - Я его надую, чорта! -- подумал при этом пан Пшицкий.-Холопы мои меня любят, они мне помогут, и чорт получит дулю вместо души. земляться. Согласен! -- сказал он. - На чем поедем? - На мне. Проше пана! Чорт присел, пан Пшицкий забрался на него верхом, чорт хрюкнул, взвизгнул и вдруг взвился в поднебесье. Летели они, как показалось пану Пшиц­кому, с час, не больше. Чорт сказал: Держитесь крепче, сейчас буду при­И не успел пан Пшицкий ахнуть, как уже очутился в своем родовом парке, под   старым дубом, на стволе которого он когда­свои ини­циалы. то еще мальчишкой вырезал Слезай, приехали, прошептал чорт.- А в замке-то у вас веселятся, пан Пшицкий, слышите? Окна замка были ярко освещены, оттуда неслись звуки музыки и пения. Прячась за деревья, чорт и пан Пшиц­кий добрались до замка. Чорт подставил спину, пан взобрался на этот чортов мост и заглянул в окно. Все люстры были зажжены в огромном двухсветном зале, и паркет сиял, отражая сотни огней, как бывало, когда сезжалась на именины к пану Пшицкому вся окрест­ная шляхта. Народу было в зале--яблоку негде упасть! И красавица-елка, разодетая, словно невеста, в золотые звезды и сереб­ряные позументы, стояла посреди зала. Приглядевшись к лицам людей, нан Пшицкий вдруг в бешенстве затопал нога­ми, так что чорт даже закряхтел под его вельможной тушей. Все мои холопы там! -- простонал пан.- Они встречают новый год, пся крев! Кузпец Янек играет им на экрипке… Те­перь он собирается танцовать… Положил скрипку, проклятый холоп… Приглашает даму… Матка-бозка, это же Ганна, моя гор­ничная. Ах, проклятая девка!… Слушайте, пан чорт, я сейчас пойду в замок, - Не советую,- сказал чорт. - Ерунда! Они испугаются, Они сами поднесут мне хлеб-соль!… - Боюсь, что они поднесут вам кое-что другое. Портреты моих предков-рыцарей зо­вут меня. Я пойду и выгоню холопов из замка!… - Я не пущу вас, пан Пшицкий. Я ку­пил вашу душу совсем не для того, чтобы на моих глазах из вас ее вынули другие. Прячьтесь, сюда идут! Чорт схватил пана Пшицкого за рукав и заставил присесть на корточки за крыль­цом. Сделал он это как раз во-время, по­тому что на крыльце появились кузнец Янек и Ганна. Оглянувшись, кузнец обнял Ганну и звонко поцеловал девушку в алые губки. -Целуется, проклятый, как у себя в хате, прошипел пан Пшицкий. - Ой, кто там? -- сказала Ганна, при­жимаясь к своему милому. Никого нет, голубка, отозвался кузнец. --- Это ветер шумит ветками де­ревьев. - Сейчас я покажусь им, и они бро­сятся мне в ноги,-- шепнул пан Пшицкий чорту. Послушай, Янек,-- сказала Ганна нежным, как лебяжий пух, голоском, а что бы ты сделал, если бы вдруг увиде нашего нана? - Согнул бы его, как подкову,- про­басил кузнец,---да положил бы на наковаль­ню, да как бы ударил один раз молотом!… Ах ты, проклятый холоп!- не вы­держав, сказал пан Пшицкий. - Кто там? -- крикнул кузнец, и его подкованные чоботы грозно застучали по каменным ступеням крыльца. Не помня себя, пан Пшицкий бросился бежать. Затылком он чувствовал горячес дыхание чорта, но ему казалось, что это кузнец догоняет его, и он, скуля по-ще­пячьи, ускорял бег. Наконец, изловчившись, чорт схватил пана Пшицкого за штаны и остановил его. Домой! ---- пролепетал пан. --- Хочу домой мом? - А что вы, собственно, считаете до­- Ради самого Вельзевула,-- назад!… Чорт подставил спину, пан Пшицкий, охая и кряхтя, взобрался на своего рогато­го коня, и они полетели домой. Всю обратную дорогу они летели молча, пан Пшицкий лишь протяжно вздыхал и стонал. Вдруг чорт промолвил: -Слушайте, пан Ишицкий, я хочу вы­нуть из вас душу здесь. Не стоит призем­ляться, терять время!… - А откуда… этого… вы будете из ме­ня вынимать душу? Из пяток, конечно. Где ж еще может находиться душа у храброго польского пана?! С этими словами чорт изогнулся, как по­ровистая лошадь, и вцепился зубами в ле­вую пятку пана Пшицкого. Пан закричал истошным голосом так, что даже звезды испуганно заморгали своими золотыми, как сказал бы поэт, ресницами. Но тут случилось неожиданное. Внизу, на земле, выстрелило зенитное орудие. Чорт не успел увернуться, и снаряд угодил прямо в летящую парочку. Через час сержант зенитной артиллерии докладывал командиру батарси: - Остатков самолета мы не нашли, гос­подин капитан. И вообще… оно оказалось с собачьим хвостом. Все ребята видели. Боюсь, что мы сбили чорта, господин капи­тан.

Лейтенанты начали бой ручными гра­натами. Посыпались ответные. Лейтенан­ты, несмотря на то, что это было учебное занятие, отпрыгивали, откатывались «ва­ликом», укрывались… Они приучали себя и одновременно показывали моло­дым бойцам методику. …Мы обсуждали с младшим лейтенан­том тов. Юрковым детали этого боя. «Могли ли вы наткнуться на такого про­тивника, который не стал бы отступать, умирал бы, но не отдавал бы вам эту высоту 211,6?» -- Лейтенант немного по­думал: «Да, такое может случиться». Мы продолжали свой разговор об обу­чении войск. Один из командиров заме­тил: «Часто бывает так: делает что­нибудь человек спустя рукава, но тут же твердит - «я, мол, в боевой обстановке по-другому буду, по-настоящему». Вот такие «обещания» мы выбиваем реши­тельно. На войне некогда будет привы­кать, особенно, если противник попа­дется зубастый…». По всем направлениям­в лесу, в про­галинах и где-то в невидимой дали сту­чали отдельные выстрелы, перебиваемые время от времени орудийными раскатами… Строем выходили лыжники. Это­отбор­ный народ, рослый, развитой. В эту зиму армия стремится целиком стать на лыжи. Следует твердо понять всем,- в том числе самим бойцам, а также тем, кто ведает делом лыжного снабжения,- что пехота, в совершенстве владеющая лыжами, к ценнейшим боевым качествам своим прибавляет еще и подвижность конницы. Что может быть страшнее этой подвижной советской пехоты! Она удвоит и утроит силу и быстроту своих ударов в зимних условиях. Она пройдет там, где не пройдут другие. Один из командиров беседует с лык­никами. Он приводит им факты из био­графий Ленина и Сталина. Он расска­зывает о том, как преодолевал льды Бал­тики Ленин, перебираясь через разводья со льдины на льдину… Команцир расска­зывает о том, как жил в далеких се­верных ссылках Сталин… Перед бойцами встает образ Сталина в Туруханском крае, в крошечном селении Курейка… «Отрезан­ный от мира, он продолжал неустан­но, напряженно работать… Ни морозы, ни лишения не помешали. Вы должны помнить об этих примерах… Вы - народ молодой, и вы обязаны преодолеть любые трудности, которые перед вами встанут в боевых условиях… Так… Начинаем поход. Будут препятствия, их мы преодолеем… Смирно! Направо равняйсь!…». Лыжники вскоре ринулись вперед, при­гибаясь и идя широким, размашистым ша­гом. ВСЕВОЛОД ВИШНЕВСКИЙ.

Фотокомпозиция худ. В. Корецкого. И Т О Г 

Вы, которые там бухгалтера и счетоводы В ведомствах капиталистического строя, Выведите баланс тысяча девятьсот сорокового года И подсчитайте, сколько человечеству год этот стоил. Подсчитайте и скажите нам c гордостью и апломбом, что дал миру Гений великих европейских наций, сколько тысяч тони снарядов и разных бомб Взорвалось во славу культуры и цивилизации. И вы тоже, - Вы, проповедники буржуазной морали, Подведите игоги жатве своих посевов. что с пеной у рта на СССР клеветали, Вы, кому не избежать народа растущего гнева, И вы, Блюстители бесправного права, к году новому Полумайте серьезно, Кто зло, вами сотворенное, сумеет исправить?

Кто копец положит вашим подлостям и козням? Разрушение, смерть, страх и голод и гнет неволи, Жалок весь ваш баланс и преступных дел ваших ИТОГИ. А еще впереди бедствий разных не меньше, но более, А еще впереди горше смерти И пока участь тысячам многим. ваш злосчастный мир полон проклятий, B мертвой схватке себя истощив, не падет, Тщетно будут надеяться изнуренные жены и матери, что их раны залечит И даст счастье грядущий им год. Лишь тогда, когда старому году Подсчет станут делать работники сталинской эры, С новым годом и новая жизнь расцветет, И смогут миллионы в свой завтрашний депь поверить. г. Вильнюс. ЛЮДАС ГИРА.

- Вы пьяны, сержант. Что бы там ни было, включите в сводку еще один сби­тый самолет противника.



ЛЕОНИД ЛЕНЧ. секи. Шум площади прорезался звучным перезвоном курантов, потом гулко ударили часы с Кремлевской башни. Через откры­тый над головой люк доносились гулкие удары волн и свист ветра. Мокрый и обле­деневший капитан-лейтенант выждал по­следний удар часов и потом сказал в пере­говорную трубу: -Второй боевой смене заступить. С новым годом, товарищи краснофлотцы, командиры и политработники! С новыми славными победами! Он помолчал и потом добавил: - Обявляю приказ по лодке: в виду особых условий перенести встречу нового года о поля на девять ноль-ноль первого января. Части снабжения обеспечить нор­мальную встречу; личному составу по­бриться, быть в чистых комбинезонах. Он потрогал подбородок, подумал, но снова поднялся на мостик в мокрый мороз­ный мрак, Там он приложился ухом к хо­лодному заву переговорной трубы и, вздра­гивая от ледяных брызг, долго слушал, как внутри лодки победно и могуче звучит «Интернационал». Мутная мгла рассвета отделила, наконец, воду от неба. Оно проявилось нежно свет­леющей на востоке полосой, и скоро серые тусклые волны обозначили свои горбы и провалы. Вода показалась еще холоднее и ветер прочзительнее. Не раз сменялись на мостике рулевые, не раз выходил помощ­ник подсменить командира. Но вот, нако­нец, капитан-лейтенант скомандовал: - К погружению! К этому времени Суров сбил из сгущен­ных сливок некоторое подобие крема. Еда лодка, покачавшись последними замираю­щими размахами, твердо установилась на спокойном подводном курсе, он зарядил упрямую кастрюлю мандаринами и при­нялся за скульптуру: на выпеченном за ночь торте появилась маленькая подлодка из крема-точная копия родной «щуки», и новогодняя надпись. И когда озабоченный помощник командира, выбритый, в чистом воротничке, пахнущий одеколоном, загля­нул в камбуз, у Сурова было все готово. В носовом отсеке тесно, но уютно на­крыли стол, и помощник пошел будить капитан-лейтенанта, прилегшего на часок отдохнуть. Тогда у стола появились фельд­шер и Суров. Хитро улыбаясь, они несли настоящее шампанское вместо штатного подводного портвейна. Это был заботливый подарок порта лодке, уходившей в море под новый год. Суров поставил бутылки, жанку. Плохо, товарищ капитан­лейте­нант. хмуро ответил кок, ловко взрезав булку и всовывая в нее сочную, истекаю­щую маслом, котлету. Он положил ее на тарелку и налил в кружку ароматного крепкого кофе. Коман­дир торопливо отхлебнул два глотка, с на­слаждением чувствуя, как тепло входит в промерзшее тело. А с чем плохо? - спросил он, потя­нувшись к тарелке. Суров, вздохнув, собрался было при­знаться, что плохо с компотом, как вдруг лодку резко швырнуло и накренило. Миска с мандаринами поползла к краю стола, и Суров едва успел ее подхватить. Тарелка с котлетой, как снаряд, вылетела из-за миски и со звоном разбилась на палубе, а кофе в командирских руках наполовину выплеснулся из кружки, облив его ко­- Так,- сказал капитан-лейтенант, с огорчением глядя на погибшую котлету. Вижу, что плохо. Удивительно, как это вы кофе ухитрились сварить. Как же мы стол накроем? Он допил остатки и протянул кружку за добавкой. Отставить новый год! --сказал он решительно. Этак у нас все кофе вы­плеснет. Раздайте сейчас ужин, товарищ кок, пусть оценят по способности. А вам еще придется поработать: новый год все­таки встретим, своевременно или несколь­ко позже. Он взглянул на кока и добавил: - Утром встретим, понятно? - Понятно, товарищ капитан-лейте­нант,--- ответил Суров, повеселев. В самом деле, все было понятно. С рас­светом лодка, опасаясь быть обнаруженной противником, все равно должна была уйти на глубину, а глубина в шторм­самов милое дело: не мотает, не качает, тепло и не дует. Можно и стол накрыть как сле­дует, и тост сказать. А самое главное этим неожиданным переносом нового года честь призовика-кока была спасена: на глубине не только компот можно сделать. Суров хитро посмотрел на проклятую ка­стрюлю и выключил ток. Кофе уже выпили «по способности», то-есть лежа или скрючившись, зажавшись между стойками, и котлеты были уже уни­чтожены, когда репродуктор наполнил лод­ку родным и знакомым шумом Красной площади Москвы. Капитан-лейтенант спу­стился в центральный пост, где была пе­реговорная труба, проведенная во все от­стрюлю и приготовился отбить по знаку штурмана двенадцать мерных ударов. По­мощник командира завел патефон и зашес мембрану над диском «Интернационала». В воземь часов пятьдесят восемь минут в отсек вопел капитан-лейтенант, свежий, выбритый, праздничный. Скомандовав: «Вольно!», он протянул руку к серебря­ному горлышку. Звонкий, веселый хлопок пробки готов был раскатиться по лодке, но извне грохнул тяжелый глухой удар, лодка покачнулась, две лампочки потухли, тревожным, прерывистым воем залились резкие звонки и смолкли, в тишине про­звучал быстрый топот ног, короткие ко­манды, с металлическим стуком захлоппу­лись водонепроницаемые двери, и в лодке все замерло, только жужжали моторы да звучно щелкали механизмы рулей. Жужжанье моторов усилилось. Резко изменив курс, заметно наклонившись но­сом, лодка полным ходом шла на глубину. Ударил второй взрыв, лодка содрогну­лась, два стакана, звеня, упали в посовом отсеке с праздничного стола. В черном провале переговорной трубы раздался спо­койный голос капитан-лейтенанта: реться! Глубинные бомбы. В отсеках осмот­Осмотрелись! Корпус выдержал, швы нитде не пропускали. «Шука» быстро ухо­дила на предельную глубину. Потом мото­ры сбавили обороты, чуть ощутимо кач­нул лодку мягкий толчок. Моторы стихли, и лодка легла на грунт. Все слабее, все дальше звучали взры­вы. Видимо, гидрофоны противника поте­ряли замолчавшую лодку, и враг швырял­ся теперь бомбами лишь для очистки со­вести. Но молчание и тишина в лодке продолжались. Напряженное ожидание длилось долго. Из радиокаюты последовательно доклады­вали, что шум винтов удаляется, что он ева слышен, что гидрофоны не слышат ничего. Тогда капитан-лейтенант скоман­довал: - Боевой тревоге отбой! Личному со­ставу собраться в носсвом отсеке. И в носовом отсеке собрались все, кого боевая служба не держала у механизмов. Шампанское открывали с такой осторож­ностью, будто разоружали боевую мину: не наделать шума, противник мог быть и над головой. Благородное советское вино празднично шипело, вздымаясь легкими веселыми пузырьками. Капитан-лейтенант поднял свой стакан: он тихо и обвел глазами краспофлотцев, командиров. Они стояли перед ним плотной, живой стеной спокойных и веселых людей, как будто эта необычайная встреча нового го­да происходила не на дне моря, не под пристальным и чутким слухом врага. Во­енным блеском сверкало вокруг них слож­ное и могучее подводное оружне, выстро­енное новым поколением советских людей. Торжественную тишину нарушало только тиканье часов, притаившихся над торпед­ными аппаратами. Капитал-лейтенант взглянул на стрелки и вдруг широко улыбнулся: - Своевременно или несколько поз­же! сказал он. Одиннадцать часов три­дцать семь минут. Докатился и до нас новый год! Велика наша родина, товари­щи: самому земному шару нужно вра­щаться девять часов, чтобы вся огромная наша советская страна вступила в новый гол своих побед. Будет время, когда ему поналобится для этого не девять часов, а круглые сутки, потому что каждый наш новый год-это ступень к коммунизму, к братству народов всего земного шара. Он остановился в раздумье и снова по­смотрел на часы: - Несуразное время! Точно девять раз встречали новый год сегодня в Советском Союзе, начиная с Тихого океана и кончая родной Балтикой. А вот нам привелось встречать его десятыми. И кто энает, где приведется нам встречать новый год че­рез пять, через десять лет: по какому поясу, на каком новом советском мерн­диане? С какой новой советской страной, с каким новым советским народом будем мы встречать новый год, если будем так же верны делу коммунизма, партии на­шей и нашему Сталину, как верны те­перь, если так же крепко будем беречь родину нашу, где для всего человечества зреет и крепнет счастье. За мужество, за верность партии, за родину, за Сталина, за новый год новых побед! Ура!---вполголоса ответили краснофлот­цы, и тотчас где-то около торпедных ап­паратов возник «Интернационал». Его пели чуть слышно, потому что во­да могла передать звук в растопыренные сторожкие уши вражеских гидрофонов там наверху, но этот сдержанный голос боево­го коллекттива, голос единой могучей воли балтийских подводников звучал как клят­ва в верности делу коммунизма, верности до последнего вздоха. ЛЕОНИД СОБОЛЕВ. взял в руки поварешюу и большую ка­Товарищи, боевые друзья!--сказал

РАССКА