10 ИЮЛЯ 1944 г., № 165 (9622)

ПРАВДА

3

Освобождение Советской Литвы началось  В своем победоносном продвижении на запад Красная Армия освободила часть территории Советской Литвы. Красная Ар­мня ведет бои с немецкими захватчиками на улицах древней литовской столицы Вильнюса. Партизаны наносили тяжелые удары по тылам и коммуникациям немецких войск. «Рельсовая война» и взрывы эшелонов в значительной степени парализовали лезнодорожное движение и фронтовые пере­возки. Количество взрывов на дорогах не­удержимо росло, Среди литовских парти­зан есть много подрывников, на счету ко­торых по 1020 уничтоженных враже­ских эшелонов, а командир одной подрыв­ной группы, выдвинутый затем на пост командира отряда, имеет на своём боевом дельцам. Громя немецкие предприятия или поместья, партизаны освобождали рабочих и батраков от каторжного труда, возвраща­ля их родному дому. Нападая на конвои и эшелоны, партизаны освобождали тыся­чи людей от немецкой каторги. Но главной задачей партизан оставалась, разумеется, беспощадная борьба с самими оккупантами. Если сравнить ущерб, нане сенный немцам партизанами за первые полгода 1943 года, с ущербом, нанесенным за пять первых месяцев текущего года, то соотношение показывает поистине огромный рост: число уничтоженных эшелонов вы­росло вдвое, число убитых гитлеровцев в 20 раз. счету целых 37 эшелонов! Слава о подвигах литовских партизан разнеслась далеко за пределы Литвы. Вер­ной дочери литовского народа Марии Мель­никайте присвоено звание Героя Советско­го Союза. Вся Литва знает имена слав­ных нартизан. Многие литовские партизвны награждены орденами и медалями СССР. Это лучшие люди республики, это наши новые кадры, верные дети народа, доказавшие кровью преданность делу Ленина--Сталина, завтрашние работники восстановления и нового расцвета опусто­шённой и разорённой гитлеровцами Литвы. Предчувствуя близкий конец, немцы, как убегающие воры, в последние месяцы пыта­лись вывезти из Литвы всё, что возможно. Они разрушали уцелевшие предприятия, под­готовляя работу факельщиков, Они готови­лись к взрыву общественных зданий. Они составляли списки литовской интеллиген­ции, собираясь угнать её в Германию. В то же время они стремились скрыть от глаз все­го мира следы своих чудовищных злодейств. Так, в окрестностях Каунаса они сожгли бо­лее 25.000 трупов казнённых ими ранее ни в чем не повинных людей. И сегодня, изгоняемые навеки из литов­ской земли, они минируют здания, убивают невинных. Но стремительное наступление Краеной Армни не оставляет им времени, чтобы привести в исполнение эти элодейские планы, А литовский народ зорко охраняет своё достояние. На предприятиях, в имениях создаются группы из надёжных людей; эти группы охраняют здания, спасают имуще­ство. На заводах, на фабриках, в деревнях организуютсл комитеты готовно ть власть в свои руки, как только представляет­ся к этому возможность. Красная Армия несёт Литве свободу, вос­становление государственности, счастливое будущее. Как родных братьев, встречали ли­товцы красноармейцев в 1940 году. Как братъев и спасителей, встречают они их се­годня. Из уст в уста несётся радостная весть: «Красная Армия близка, Красная Ар­мия на нашей земле!» Люди с глубокой благодарностью говорят: «Сталин обещал нам свободу, Сталит выполнил свое обеща­ние». Великие и ответственные задачи стоят перед литовским народом, перед коммуни­стической партией (большевиков) Литвы. Залечить раны, нанесённые Литве трехлет­ним кровавым хозяйничанием гитлеровцев, восстановить разрушенные сельское хозяй­ство и промышленность, создать базу для нового расцвета культуры, дать литовскому народу материальное благополучие и уве­ренность в завтрашнем дне, вот пути, по которым пойдёт созидательная деятельность литовского народа, который быстро воспря­нет к новой жизни при братской помощи других советских народов, в первую оче­редь великого русского народа, под руко­водством великого вождя Советского Союза товарища Сталина!

В освобождённых Барановичах   (От военного корреспондента «Правды») пехоты и танков завершил борьбу, и Ба­рановичи перешли в наши руки. Не помогли немцам ни бетонные доты, ни танки, ни королевские гусары из Венг­рии, Я видел разбитые огнем нашей артил­лерии дзоты. У одного разрывом крупнока­либерного снаряда словно бритвой срезалэ верхнее перекрытие; у другого разворочена лобовая часть, третий развален до основа­нля. Я видел немецкие танки, на кото­рые противник возлагал такие большие надежды. Они стояли вдоль дорог с раз­вороченными гусеницами, парализованные огнем. Я видел венгерских королевских гу­сар­мертвых и живых; мертвые сотнямп лежали на поле боя, живые попали в плен к плелись под конвоем на пересыльный ПУНКТ. Но вернемся снова к городу. Пожар, уни­чтоживший Барановичи, это венец зло­деяний, которым завершилось здесь влады­чество немцев. Местные жители могут еще многое рассказать своим освободителям… В первые же дни после оккупации горо­да немцы расстреляли здесь несколько ты­сяч мирных людей, Расстрелы продолжа­лись и потом в течение всех трех лег. Оккупанты придавили жителей города страхом. Страх преследовал людей днем и ночью, на улицах и в квартирах, как не­отступный злой рок. Город был наводнен сотнями немецких промышленников, чиновниками всех ран­гов, фюрерами и подфюрерами. Всё онеме­чивалось. Улицы получили немецкие нан­менования. Школам было приказано обу­чать детей на немецком языке. Всё бело­русское, национальное, выжигалось калё­ным железом. В окрестностях города, в селе Колды­чев, немцы устроили огромный концеп­трационный лагерь для тражданского на­селения. Здесь были заточены многие ты­сячи рабочих, интеллигенции и крестьян Барановичской области. В застенках этого страшного лагеря погибли тысячи совет­ских людей. И вот -- освобождение! Немецкий кош­мар остался позади. Жители города, пря­тавшиеся в дни боёв за Барановичи в окрестных лесах, восторженно встретили своих избавителей --- воинов Красной Ар­МИИ. - Наши пришли, наши! - раздавались тут и там радостные голоса. На улицах завязывались оживленные беседы, промеходили трогательные встрочи. Весь день через Барановичи двигались пехотинцы, танкистыи артиллеристы. Воломав немецкую оборону, они бавостано­вочно шли дальше - на Лиду, на Белосток, на Брест. Я. МАКАРЕНКО. 1-й Белорусский фронт, 9 июля. Трое суток подряд неумолчно гремели орудия, трещали пулемёты и автоматы, и земля, на которой развёртывалась эта битва, казалось, вставала на дыбы. Рву­щиеся снаряды и мины вздымали тучи дыма и разносили в клочьл всё, что мешало двигаться вперёд нашим танкам, пехоте и коннице. Над немецкими окопами, блинда­жами, железобетонными укреплениями бу­шевал огненный ураган, и не было за все это время минуты, когда шум боя усту­пил бы место короткому затишью. Ти­шина настала лишь на третье утро. Это было раннее утро разгоравшегося июльского дня, принесшее освобождение еще одному советскому городу -- Барановичи. Ночной штуры, завершивший бой за город, закончился. Пыльные, почерневшие же-Немцам как могучий железный поток, батальон за батальоном влились в улицы города. По мо­стовым загрохотали гусеницами танки и самоходные орудия. И вскоре вся эта лави­на войск неудержимо покатилась на запад, все дальше от города, не давая немцам опомниться и притти в себя. По улицам, твердо печатая шаг, шла с развёрнутыми полковыми знамёнами пехота, а в штаб мчались мотоциклисты и конные вестовые с докладами о том, что противник уже от­1 брошен на 10 километров. После ночного штурма не прошло и 20 минут, еще дыми­лись вокруг снарядные воронки, а бой раз­ворачивался уже далеко за городом. Мы вошли в Барановичи вместе с пере­довыми частями. Дымились догорающие дома. Улицы были окутаны смрадным уга­ром, приторным запахом жжёного кирпича и железа. На тротуарах, заваленных битым стеклом и обломками каменных стен, лежа­ли трупы немецких солдат и венгерских гусаров в жёлтых, горчичного цвета, мун­дирах. На скрещениях улиц валялись раз­битые нашими танками обозные повозки, кухни, брошенные впопыхах немецкими поварами, многочисленные бани-вошебойки и камуфлированные автомащины. Знако­мая картина! Наши бойцы уже наблюдали нечто подобное в Бобруйске, Слуцке Несвиже. Но в то же время что-то особое, неповторимо страшное было в том, что предстало глазам советских воннов, видав­ших всякие виды и всё-таки с дрожью в   сердце увидевших, как жестоко расправил­ся с городом лютый враг. Немцы подожгли город со всех концов, и он горел все трое суток, пока вокруг него шла ожесточенная борьба. Мы идём по развалинам улицы, носив­шей имя великого польского поэта Адама Мицкевича, по Нарковой улице, Шоссей­ной, Несвижской, Когда-то здесь стояли красивые каменные дома, пестрели вывес­ками многочисленные магазины и советские учреждения, из крохотных рестораций до­посились звуки музыки. Теперь перед на­шими глазами -- только серый пепел да обгорелые кампи.

A. СНЕЧКУС Секретарь ЦК КП(б) Литвы

Барановичи играли огромную роль в системе обороны немцев. Эта роль ещё бо­лее возросла, когда войска 3-го Белорус­окого фронта, при содействии войск 1-го Белорусского фронта, овладели Минском и устремились на запац. За Барановичами наступающим войскам открывались дороги на Белосток и на Брест. На подстулах к городу немцы соорудили мощный оборонительный пояс протяжен­ностью 35 и глубиной 25 километров, Ос­новная укрепленная полоса проходила не­посредственно перед городом и тянулась с севера на юг, уппраясь кромкой в правый берег реки Шара. казалось, что Барановичи при­крыты надежным щитом, о который разо­бьются все усилия наступающей Красной Армии. бы го На помощь разгромленным под Бобруй­ском дивизиям своей 9-й армии немецкое команлование спешно подтянуло в район Барановичей 4-ю танковую дивизию и ди­визию венгерских королевских гусар, Что­ослабить натиек войск 1-го Белорусско­фронта, немцы и венгры начали оже­сточенные контратаки на рубеже реки Ша­ра. Здесь, на этой небольшой болотной ре­чушке, развернулись крупнейшие сраже­ния, в которых участвовало с обеих сто­рон большое количество танков, артилле­рии, пехоты и конницы. Три дня и тра ночи полыхал огонь, извергаемый из жерл русских пушек. Три дня и три ночи наши войска перемалывали вражескую технику живую силу, ломали железобетонные и укрепления. Победа осталась за наступающими. Она была завоевана отвагой и уменьем совет­ских бойцов, перед которыми не могля устоять никакие укрепления, и высоким мастерством наших офицеров и генералов. Взятие города Барановичи является резуль­татом большой, очень сложной и умной опе­рации. В те дни, когда войска генерал­лейтенанта Лучинского прорывали фрон­тальной атакой укрепленный район перед городом, войска генерал-полковника Бато­ва, казачьи полки генерал-лейтенанта Плиева, генерал-майора Тутаринова, гене­рал-майора Головского, полковника Попри­кайло и танкисты генерал-майора танко­вых войск Бахарова совершили глубокий обходный маневр и тем самым решили ис­ход борьбы. Тород был окружен с трех сторон, и, хотя немцы все еще продолжали оказывать яростное сопротивление, было совершенно очевидно, на чьей стороне бу­дет победа. Рубеж реки Шара стал могилой для нем­цев и венгров. Потеряв здесь несколько ты­сяч солдат и офицеров, противник вынуж­ден был отступить к гэроду, а затем и на­всегда распроститься с ним. Ночной штурм Массированные удары советской авиации На Вильнюсском направлении в борьбе за город Вильнюс большую помощь нашим войскам оказывает авиация. эшелона со снарядами, Во время налета был подавлен огонь 8 артиллерийских ба­тарей противника, взорваны два склада с боеприпасами. Истребители немцев неоднократно пы­тались оказать противодействие нашим бом­бардировщикам. Но ввиду большого пре­восходства наших истребителей в район действий бомбардировщиков удалось про­никнуть только отдельным самолетам про­тивника. Но и там фашистским самолетам не по­везло. Наша авиация навязала им бой. В воздушных боях истребителями было сбито 5 «Фокке-Вульфов-190». Наши само­леты потерь не имели. * * * *

Снова, как в незабываемое лето 1940 мобилизации литовцев в гитлеровскую ар­мию. года, литовский народ переживает великие исторические дни. Советское знамя, знамя свободы, символ народного счастья, вновь подымается над литовской землей. Красная Армия в неудержимом порыве идет впе­ред, и уже близок день, когда Литва вер­нется в советскую семью. Радостью, гордо­стью, счастьем бьются сердца всех литов­цев. В ужасе, в панике мечутся те, кто три года разорял Советскую Литву, угне­тал литовский народ, убивал его лучших представителей. Вторгшись в Литву в первые же дни войны, немцы открыто похвалялись: «Мы превратим литовскую землю в германскую провинцию», Литовское хозяйство должно было быть целиком переключено на обслу­живание гитлеровской военной машины. Немцы хотели превратить литовцев в пу­шечное мясо или рабочий скот, а непокор­ных уничтожить. Немцы просчитались. Ныне Красная Армия не только истребляет немецкие орды на литовской земле, но и навеки хоронит планы колон колонизации и оно­мечивания Литвы. Три с лишним года томился в неволе литовский народ. Сотни километров отделя­ли Литву от фронта. Она стала глубоким немецким тылом. Срок и расстояние, каза­лось бы, достаточные для того, чтобы сло­мить волю к сопротивленио безоружного народа, всего один год входившего в семью советских народов. На это и рассчитывали немцы. Но и здесь они жестоко просчита­лись!

в Хотя отряды Плехавичюса комплектова­лись из отборных, с его точки зрения, лю­дей, возмущение немцами зашло так дале­ко, что Плехавичюс оказался бессильным удержать своих солдат от антинемецких вы­ступлений. Немцы вынуждены былли при­ступить к разоружению отрядов. Начались вооруженные столкновения и уличные бои Вильнюсе, Каунасе и других городах. Эти бои длились по нескольку дней. Так прова­лилась и третья попытка немцев превра­тить литовцев в пушечное мясо. Массовый угон населения в Германию вы­В го­звал по всей Литве бурю сопротивления. Каунасе, Шяуляй, Мариямполе и других родах произошли бурные демонстрации про­гив увозов. Тысячи мужчин бежали в леса, пополняя ряды партизан. Немцы пытались подавить сопротивление литовцев зверским террором. Они расстреливали членов семей бежавших в леса. Эсэсовские разбойника окружали местечки и села, арестовывали всех трудоспособных, не считаясь ни с по­лом, ни с возрастом, ни с семейным поло­жением, и по этапу отправляли их в Гер­манию. Уже этим летом немцы издали спе­циальную секретную инструкцию по угону населения. На основании этой инструкции закрывались всё предприятия, которые ра­ботали не на немецкую армию, и все рабо­чие, становившиеся таким образом «безра­ботными», отправлялись в Германию. Ин­струкция намечала также угон в Германию всех работоспособных мужчин и женщин, остающихся в деревнях. Победоносное на-

Сопротивление литовцев было не только ступление Красной Армии спасает сегодня единодушным, но и росло с каждым днем. сотни тысяч литовцев от немецкого плена, Были у оккупантов широкие колониза-

Немецкие захватчики быстро перешли от от немецкой каторги. обещаний и заигрываний к жесточайшему террору. Но, несмотря на самые жестокие репрессии, крестьяне не выполняли распо­ционные планы. Они собирались поселить на литовской земле десятки тысяч немцев и ряжений оккупантов, срывали выполне­голландцев. Этих новых помещиков и рабо

ние поставок сельскохозяйственных про­владельцев литовские крестьяне встретили ДУКТОВ. ЛЕОНИД ЛЕОНОВ вилами и «красным петухом». «Нам гово­рили, что мы едем в мирную страну, плакался один из голландо ландских гитлеровцев, приехавший в Литву «насаждать сельско­хозяйственную культуру».- Но нам все время приходилось с оружием в руках бо­роться против литовских крестьян, произво­дивших постоянные нападения на нас», Фа­шист и предатель собственного народа во­образал, что литовны покорно отдадут ему землю своих отцов и, забыв заветы и борь­бу предков, поэво. оэволят надеть на себя раб­ское ярмо! Заигрывание, обман, коварство не дали результатов. Переполненные тюрьмы и кон­центрационные лагери не сломили воли к борьбе. Тысячи казней только ожесточили эту волю. Немцы начали сжигать целые се­ла, поголовно убивая жителей. На немец­кий огонь Литва отвечала огнем ненависти и мести. Борьба с оккупантами стала всенародной. Ею руководили коммунисты. Они возродили старые подпольные боевые традиции. Во­круг партии сплотились все честные пат­риоты. Много новых, преданных делу Ленина Сталина бойцов пополнило ее ряды. Никогда не порывая связи с массами, партия в течение черных лет немецкой ок­купации говорила и действовала в интере­сах всего народа. И народ считает ее сво­им авангардом и руководителем. Партия в эти годы призывала к борьбе и вела ее. Важ­нейшим фактором в этой борьбе стало пар­тизанское движение, свершившее большие дела. Партизанское движение, руководимое коммунистами, стало массовым. Формы борь­бы были разнообразными, но всегда сказыва­лись влияние партии и ее все возрастаю­ций авторитет. Народ прекрасно знал и по­нимал, что партизаны­его защитники против немцев. Отнимая награбленные ок­купантами у населения имущество и скот, партизаны возвращали их законным вла­

Одна немецкая газета писала: «Пора по­кончить с положением, при котором литов­ский крестьянин, завидев немецкого чинов­ника, удирает в лес вместе со своей коро­вой». А крестьянин «удирал» не толька с коровой, но и с оружием. Не удалось немцам полностью использо­вать промышленность. Несмотря на введен­ный оккупантами каторжный режим, ра­бочие сопротивлялись и срывали их произ­водственные планы. Предприятия работали невероятно замедленными темпами, выпус­кали огромный процент брака. Саботаж и дивере оли были ответом рабочих на гитле­ровский гнёт. Литовская интеллигенция безоговорочно примкнула к борьбе своего народа. Весной 1943 года многие представители литовской науки и искусства были запрятаны в тюрь­мы. Весной 1944 года репрессии еще уси­лились: множество литовских интеллиген­тов было отправлено в концентрационные лагери в Германию. Всеобщую мобилизацию немцы об являли в Литве трижды. В 1942 году литовцев заманивали и загоняли в войска «вспомо­гательной службы». Вторая мобилизация была об явлена после разгрома германской армии под Сталинградом: требовалось сроч­но пополнить огромные потери, но и эта попытка немцев, как и первая, провали­лась, и гитлеровцам пришлось сказать об этом открыто. Учитывая провал двух предыдущих мо­билизаций, немецко-фашистские захватчики попытались в 1944 г. провести третью мо­билизацию руками своего агента генерала Плехавичюса. С этой целью им были созда­ны так называемые «местные отряды» («ви­етине ринктине»). Созданная часть долж­на была быть использована для борьбы против все растущего партизанского движе­5.2 ния и должна была осуществить проведение

Наши бомбардировщики «Петляков-2», действуя под прикрытием «Яковлевых», наносят эшелонированные удары по ар­тиллерийским позициям и живой силе нем­цев. Только в течение 8 июля наши летчики на одном из участков фронта уничтожили 100 автомашин с военными грузами, пода­вили огонь 20 артиллерийских и миномет­ных батарей, взорвали 4 склада с боепри­пасами, а на железнодорожном узле Вильнюс. наши летчики массированным ударом сожгли 3 железнодорожных эшелона и произвели большие разрушения на станционных пу­тях. В воздушных боях было сбито 14 «Фок­ке-Вульфов-190».

3-й БЕЛОРУССКИЙ ФРОНТ, 9 июля. (Воен. корр. «Правды»). Войска 3-го Бело­русского фронта овладели городом Лида крупным железнодорожным узлом и важ­ным опорным пунктом обороны немцев на Гродненском направлении. B успехе наших войск под городом Лида большую роль сыграла авиация. Поддерживая наступление наземных войск, бомбардировщики «Петляков-2» ге­нерал-лейтснанта Ушакова под прикрытием  истребителей полковника Сталина нанесли массировонн то лолонотородному узту Лида. На нем в момент налета нахо­дилось большое количество техники, желез­нодорожных эшелонов с войсками и боепри­пасами.

Наши экипажи наблюдали, как горели и взрывались четыре железнодорожных 

Кисо содержал в себе достоинства, недо­статок которых в такой степени повредил его предшественникам. Вдобавок, будучи философом, он разбирался и в людях; так, он не одобрял порывистых замашек стрел­ка-радиста, зато очень ценил в механике­водителе его склонность к раздумьям, поз­волявшую подолгу сидеть на его теплом, удобном колене… И в ту почь, в канун по­следнего боя двести третьей, едва Обрядин ушел наверх сменить Дыбка. Кисо немед­ленно перебрался под шинель к Литов­ченке. Тот спал неспокойным сном. Вереница людей в чужой, зеленоватой одежде ухо­дила от него в обратную сторону; он видел её из танка и с расстоянья, как раз необхо­димого для разгона. Сердце немело от ненависти, а нога судорожно выжимала полный газ, но никакая сила не могла сдви­нуть пристывшего к месту железа… Обвет­шалый накат землянки, источенный мышами, пропускал влагу. С вечера никто не заме­тил капели. Вещевой мешок под головою просырел с одной стороны, Литовченко открыл глаза и сел на нарах. Рядом неслышно спал Дыбок, такой же подтянутый и статный, словно и во сне взбирался по ступеням большой жизни. Тягостный, мглистый свет утра пробивал­ся в продолговатую щель окошка, окайм­ленного снежком. Освещение было недо­статочным, и горела свеча. Огарок стоял между квадратным зеркальцем и лицом Соболькова, который брился. Он совершал это старательно и не спеша, следуя пра­вилу--любое дело исполнять так, как если бы оно было самое важное в ту минуту на свете. Он слегка улыбался при этом, слов­но видел что-то дополнительно в стекле, тесном даже для его собственной щеки. Как всегда, он поднялся раньше всех, н уже посвистывал чайничек на печке, соору­жённой из немецкого бензобака. …пора? Собольков ответил не сразу, а может быть просто голос его должен был просечь какие-то необозримые пространства, преж­де чем достиг Литовченко. - Теперь скоро начнётся. - сказал лей­тенант, возвращаясь, но улыбку оставил там, где-то в предгорьях Алтая. --- Здорово бил­ся во сне… испугался чего-набудь? Бык меня бодал.- Ложь ему далась легко, тем более, что до события с курён­ком это детское приключеньице бывало са­мым страшным из его снов. Так вот, ничего не бойся, Василий, сказал Собольков, намыливая другую ще­ку. Страх, это… как бы тебе сказать, то­же вроде уважения, только пополам ненавистью. А фашиста уважать не за что­проверенную правду тебе говорю. - Ничего не боюсь, твёрдо, как в клятве, сказал Литовченко. (Продолжение следует).

валось несмываемое пятно от ласкательных прикосновений танкистских пальцев. В штаб корпуса эта смешная фигура пришла из сожженной деревни, где ещё дымились  головёшки, её последний житель, вышед­ший приветствовать освободителей! Нельзя было немцам ни сожрать его, ни угнать на каторгу, и, видимо, убийца пожалел на него патрона… Кто-то сунул зверя за пазуху, скорее для забавы, чем из милосердия, а через неделю ему подбили ногу при бом­бёжке на Кромской операции, а фронтовик умеет окружать незаметной и трогательной заботкой всякого, кто делит с ним опасно­сти военного существования. Кисо быстро сдружился со всеми, и если не дремал на кухне, обдумывая очередные мероприятия по борьбе с мышами, от кото­рых в том году приходилось даже окапы­вать землянки, то изучал окрестность, на­вещал в непогоду часовых или запросто за­ходил в штаб посидеть у главного хозяинa на карте. Лично ему больше всего нрави­лось когда член Военного совета гладил его своей пятерней, способной привести в замешательство любого нибелунга. Однако после того, как Кисо, решив поделиться с ним добычей, разложил у него рядком на байковом одеяле шесть штук без­жизненных мышей, его постиг гре­мучий гнев богов. Случилось это ровно через сутки после обрядинского наденья: усилявшаяся борьба с малярией закончилась изгнанием Обрядина с повар­ских должностей; они как-то снюхались в тот горестный вечер и оба решили, что штабная работа не соответствует их деятель­ным натурам. К сожалению, Кисо маля­рией не болел и с негодованием отверг те пять капель лекарства, которые Обрядин, якобы, пытался влить в горло приятелю. Впрочем, иные шутники по-другому обяс­няли происхождение царапин на обрядин­ском лбу: Обрядин покидал на селе двух красоток разом. С тех пор Кисо поселился на боеукладке, в пушистой шубе одного немаловажного итальянского чина, сбиравшегося присое­динить к Италии Сибирь. Не загадывая на­перед, кто приютит его, хромого и безрод­ного, по окончании войны, Кисо участвовал во всех операциях корпуса и через Днепр переправлялся сквозь такой шквал огня, что танкисты предполагали выдать ему го­лубую ленту. До него в любимцах двести третьей со­стоял медвежонок, оказавшийся не порта­тивным в условиях походного существо­ванья; его целую неделю с успехом заме. нял один беспризорный гусь, Петр Гри­горьевич, но, как на грех, тут подоспело празднованье по поводу вручения гвардей­ского знамени, а дружба человека с гусем всегда носит несколько односторонний ха­рактер; к тому же Петр Григорьевич был ужасный крикун…

  ном шаре… а всё остальное только приле­жащие окрестности. И потому думай, что нет тебя важней у Сталина, и он тебе всемирную историю вести поручил. Потому что история, милейший Вася, это тоже танк… держи крепче руки на рычагах! Остальное -как натянуть сбитую гусени­цу в бою или отремонтировать сцепленье - Литовченко знал и сам. Всё же для про­верки Собольков в первый же день прика­зал ему завести мотор на двести третьей, только что вышедшей из ремонта, и прове­сти машину через заранее намеченные пре­пятствия. Танк плавно поднялся из капони­ра, слегка встав на дыбки и как бы учуяв волю нового хозяина, и все отметили, что водитель не помял вишенки при этом, сто­явшей по левому борту. «Ничего, подходя­ще …действуй так!» одобрительно мол­вил Обрядин, словно Литовченко мот слы­шать что-нибудь за гулом железа. C высокой церковной паперти экипаж следил, как, перевалив канаву, танк вошел в поле, спустился в указанную балочку, пропал на минутку, и когда все решили, что заглох у него мотор, с дельной сноровкой принялся карабкаться вверх по крутой и вязкой глинке; утром прошел дождь, всюду солице сверкало в лужах… Обратная доро­га была прямая; Литовченко, согласно ус­ловию, дал полный газ. В сущности, испы­тание закончилось, Обрядин полез за та­бачком. Покачивая пушкой, не сбавляя ско­рости даже в виду села, машина неслась обратно, когда одно непредвиденное об­стоятельство заставило умолкнуть всех, даже ребятишек, собравшихся в изобилии насладиться зрелищем гонки. Улицу переходил котёнок Никто не об­ратил внимания, как он появился на пути танка. Осторожно, стараясь не запачкать лапок, он перебирался через изрезанную  колеями дорогу. Грохот приближался, но котёнок не ускорял походки; состоя в коротком знакомстве со всей бригадой, он чувствовал себя в доброй безопасности; хро­мота на левую заднюю ногу также замед­ляла его путешествие. Зверь был явно нестоющий, его и разглядеть трудно было за пластами глины, а водитель торопился завоевать доверие экипажа. Стало поздне спасать котёнка или хотя бы кинуть щепкой, если бы нашлась поблизости. На мгновенье все как бы выросли на вершок, и тогда Ли­товченко, сработав рычагами, ловко, как пулю, провёл свои двадцать восемь тонн в узкий промежуток между ветхим колодцем и дурашливым существом, невозмутимо продолжавшим прогулку… Это и был Кисо пятый, сверхштатный член экипажа. Если бы не война, где особо ценят всякое проявленье жизни, Кисо не сделал бы та­кой карьеры. Был он головаст, кошачьей грацией или подхалимством не обладал. вдобавок отличался крайне непрактичной бело-рыжей мастью. За ухом у него образо-

  этом. Удачливая звезда увела того из ревни. Это была самая длинная ночь жизни Литовченко. Поочередно, то и стриженый немецкий затылок, то ливые глаза матери-- не за себя, а за следнего своего хлопца - плыли перед в тумане. Близ рассвета попался ему спушке свежий, похожий белесый Литовченко всадил в него по обушок топоришко и, может быть, ждал, что с топором стоял у калитки и деревянно улыбался. Только через час внезапная ярость на своё постыдное бездействие вы­толкнула его, дрожащего, из дому. Он не мог простить себе минутки неуместного молчанья; он искал обидчика и плакал застонет… Так из полудетского стыда и муки родились решимость воина и достоин­ство человека. при де­в белесый бояз­по­ним на пенёк; свой тот Он не вернулся к матери на печку. Но еще целый месяц дразнила его судьба, за­ставляя без выстрела валяться в партизан­ских дозорах пока не послали с поручень­ем за линию фронта. Специальность тракто­риста определила дальнейшее. Танк и рань­ше привлекал его мальчишеское любопыт­ство; танк показался ему чудом, едва понял парнишка, что этим комбайном можно со­брать десятикратный урожай мщенья. Новая его семья так и не поняла, в чем тут дело; на войне некогда решать слож­ные душевные уравиенья. Его крайняя мо­лодость заставляла брать под подозрение стойкость новичка, имевшего всего десять часов самостоятельного танковожденья. Да и представился он этим требовательным, об­стрелянным людям словами «сержант Литов­ченко прибыл», упустив положенное «для продолжения службы». Дыбок даже повор­чал что-то про пупенков, которые норовят те-потом завести танк в трущобинку, чтоб от­сидеться от боя. К счастью для него, Ли­товченко не понял. И только Собольков, рассмотревший злую искорку в его зрачке, оценил человеческую добротность этого юного паренька с румянцем и бровями де­вушки. На досуге тыловой стоянки он терпеливо делился с ним всем, что познаёт мастер в долговременном общеньи с материалом. Здесь были не только проверенные танко­вые истины вроде тех, что танк с плохим башнёром -- железная телега, а при плохом водителе мишень с пушкой, или, что в танке гореть не страшно, если метко стре­лять до последнего огонька. Командир на­учил Литовченко искать большой полити­ческий смысл в самой малой порученной ему задаче. И лишь после усвоения всех танковых основ он подарил ему, как брагу, главный секрет победы, который усталому мускулу придает хромоникелевую проч­ность. -Считай то место, Вася, где ты нахо­дишься, за самую главную точку на зем-

Взятие Великошумска Хотя секретами Обрядин ни с кем не делил­ся, догадывались, что сердце женское он брал именно на песню, как уточку на манок: жертвам его нравилось, что про грустное поёт, а сам улыбается… Каждый член эки­пажа мог в подробностях рассказать жиз­неописание соседа; в танке рождается осо­бая душевная связь, которой даже оскор­бительна была бы неосторожная посторон­няя похвала. Поэтому повар и не любил передавать в подробностях, как целых три километра тащил из боя Алёшку Галышева и как добило его осколком мины у него, у Обрядина, на спине. Стало всё известно и про Андрея Дыбка, хотя и слыл он выдающимся молчальником; шутили, что даже в школе Андрей избегал отвечать устно, a стремился - письменно. В корпус он пришёл из артиллерии, где потерял мизинец на левой руке. Думали, что этот изъ­ян, нанесенный его стройному, гибкому телу, и является причиной его особой нена­висти к немцам, здетым в военную форму. На самом деле молчание вошло в него не­сколько раньше, когда оккупанты растер­зали на Кубани его сестрёнку, студентку архитектурного вуза, и умер от горя его отец… Сблизился он только с покойным Алёшкой, и то­как выяснилось, что тому известен адресок сестры, в переулке у Са­вёловского вокзала, куда неоднократно провожал её после театра. Галышев узнал невесту по фотографии, наклеенной в тан­ке, возле листа с позывными и рядом с одной необыкновенной красоткой из амери­канского журнала. Судя по хрупкости сло­жения, эта маленькая киноактриска квар­тировала, верно, в какой-нибудь апельсино­вой роще во Флориде, совместно с за­граничными мотыльками, неживучими в наших русских снегах. Товарищи терпели помянутую картинку,- раз она помогала их стрелку-радисту в бою. Только однажды, дивясь такому постоянству в привязанно­стях, попрекнул его мимоходом Обрядин: - Эх, нашел себе… влюбился в статует­ку. У ей же головка глиняная. А доверился  бы ты мне, Андрюша… выбрал бы я тебе заволжскую королевну. Засмеется­пар из подмышек идет… понятно? Пар из подмышек не может итти. Это­го не бывает… - разумно и жёстко возра­зил Дыбок …если только ты не на русской печке хочешь меня женить. С той поры экипаж примирился на мыс­ли, что если бы эта сливочно-волшебная *) Главы из повести. Продолжение, См. «Правду» от 9 июля. штучка узнала про выбор русского танки­ста, про высокую честь находиться в совет­ской тридцать-четверке, пела бы втрое луч­ше свои песенки, и человечной тревогой на­полнились бы её праздничные глаза, беспе­чальные её ночи. С гибелью друга стала ещё заметней замкнутость Дыбка. Все считали его старше двадцати шести лет. Врага он разил попреж­нему и как-то очень спокойно но не по рав­нодушию, невозможному при его горячнно­сти, а потому, что это умножало меткость его руки. За полгода дружбы Галышев выще­дил, однако, из Дыбка, что побывал он и столяром, и слесарем-инструменталыщиком, причем добился шестого разряда; пробуя силы в сельском хозяйстве, скосил однажды двумя комбайнами сто два гектара и, нако­нец, в качестве мозаичника выложил зна­менитый пол на консервном заводе у себя, в Крымской: только в валенках по нему ходить из опасения попортить или ос­кользнуться. Семьи у него не было, он не торопился, он пока только примеривался к жизни, и все почтительно понимали, что этот акку­ратный, всегда такой чистый и как бы со стиснутыми зубами человек успеет совер­шить на своем веку всё ему положенное, отомстить за мертвых, запомниться живым, размножиться в потомстве, да еще останет­ся время подвести итоги. - Орёл, казацких кровей… я таких зна­вал, говаривал Обрядин при Дыбке.- Вижу тебя, как ты в Кремль по ковровой лестнице за орденом подымаешься. Я к бе тогда в гости приду, Андрюша… и пусть твоя дочка мне сто грамм на серебряном подносе вынесет. Не прогонишь? - Приходи, совсем серьезно отвечал Дыбек. Всё это были обыкновенные люди, и Ли­товченке лишь потому представлялись осо­бенными, что он их разглядывал вблизи, как бы через увеличительное стекло. Он пришел сюда простоватым пареньком, та­ким молодым, что ещё помнил наперечет все прочитанные им книжки… Так и ждал бы он у себя на деревне часа, когда, по приходе Красной Армии, вызовут его по­весткой в военкомат, - если бы не про­исшествие с курёнком, о котором в ночь разгрузки рассказал Обрядин генера­лу. Ударь немецкий офицер его мать, паре­нек убил бы его сзади, без раздумий, как падает камень с горы, и всё закончилось бы и на протяженьи вечера. Но тот лишь замахнулся этим мёртвым курёнком, и мать так странно, точно хватаясь  за соломинку, взглянула на сына, который

yI

C

I

1

этоП!

1й, B.