литературная

газета

№

7

(643)

H. БЫХОВСКИЙ

Могила Добролюбова В ноябре 1801 года рядом с Белин­ским, в глухом отдаленном месте Вол­кова кладбища похоронен был Н. А. Добролюбов, В 1866 году неподалеку появилась новая могила безвременно умершего, даровитого Н. Д. Ножина, а еще через два года здесь же был похоронен также безвременно погиб­ший Д. И. Писарев. Затем -- другие шисатели, Таким образом, заброшен­ная могила Белинского послужила на­чалом русского Некрополя - лите­ратурных мостков Волкова кладбища. 4 сентября 1883 г во Франции умер И. С. Тургенев, Умирая далеко от Рос­сии, Тургенев завещал похоронить его рядом с другом его молодости, Белин­ским. Но рядом с Белинским похоро­нен был уже Добролюбов, а с другой стороны от могилы Белинского шла дорога. Тогда комиссия купила место для нескольких могил в так называе­мой «аристократической» части Вол­кова кладбища, чтобы похоронить здесь Тургенева, сюда же было реше­но перенести прах Белинского и Доб­ролюбова, Об этом сообщено было во всех газетах. В это дело вмешался М. А. Анто­нович. Кроме Чернышевского, томив­шегося еще в Вилюйске, Антонович и A. Н. Пьгин были тогда последними из оставшихся в живых товарищей Добролюбова по редакции «Современ­ника», свидетелей разрыва между Тургеневым и группой писателей-раз­ночинцев, Антонович свято чтил па­мять Добролюбова и Чернышевского. Пыпин же, близкий родственник Чер­нышевского, принадлежавший в эпо­ху «Современника» тоже к революци­онно-демократической группе писате­лей, потом постепенно сблизилсяс лворянско-либеральной групной, сде­лавшись постоянным сотрудником, а затом и членом редакции либерально. буржуазного журнала «Вестник Евро­пы», пде Тургенев сотрудничал до по­следних дней своей эизни. «Милостивый государь Александр Николаевич! Обращаюсь к Вам с на­стоящим письмом, как к человеку, которому память Добролюбова, веро­ятно, столь же дорога, как и мне, и который лично был близок к нему мо­жет быть, даже ближе, чем я. Антонович написал Пыпину ниже­следующее страстное, негодующее письмо по поводу предположенного перепогребения Добролюбова:1 Скажите, Александр Николаевич, ужели Бас не возмущает чудовищная затся нескольких непризнанных гос­под, самозванных литературных ста­рейпин, которые дерзают нарушить покой дорогого для нас праха и, под видом оказания ему любезности, ос­корбить и унизить его! Галантные люди делают Добролю­бову честь, переводят гроб его из пя­того разряда, из плебейской части кладбища, в аристократическую! Уж сама шо себе эта мысль крайне дика. А тут еще, подумайте, эту честь пра­ху Добролюбова собираются оказать не из-за него самого и не из-за за­слуг того, чей этот прах, а из-за лю­Хранится 1 Хранится в рукописном отделе­нии библиотеки имени Салтыкова­Щедрина в Ленинграде. верженной бедности. Словом, это пя­тиразрядное место дорого и священно для нас, и мы не променяем его ни на какие высшие разряды. И вдруг это место хотят отнять у нас по ка­ким-то пошлым соображениям комиль­фотности! Если самые близкие друзья Добролюбова с горестью похоронили его на дешевом пятиразрядном месте, то смеет ли какой-нибудь самозван­ный литератор воображать, что он на­шел для праха Добролюбова более приличное или почетное место! Я бы и сам выступил с протестом, о котором прошу Вас, и мог бы напе­чатать что-нибудь вроде настоящего письма. Но кто его напечатает? Это раз, А во-вторых, этот вопль моего сердца, эти мои слезы, мою святыню непременно осмеяли бы подлецы и мерзавцы, стоящие во главе нынешней прессы, и цель моя не была бы до­стигнутa. Да, наконец, Вы сами знае­те, что я человек отпетый, сумасброд­ный, что я не литератор или же толь­убедительны. ко «цепной литератор», который без толку и без разбора, как собака, лает и бросается на всех и на все, и пото­му слова мои ни для кого не будут Григорович два раза отказывал мне даже в билете на похороны Тургене­ва и, наконец, дал билет только бла­годаря заступничеству и ходатайству Гаевского, Вы --- другое дело, Вы име­ете значение и в их глазах; и они вы­слушают и могут принять во внима­ние Ваши резоны. Вы убедите их, что для нас Добролюбов столь же дорог, как для них Тургенев, что и мы так же щепетильны относительно могилы нашего учителя и друга, как они ще­петильны в выборе места потребения их друга. В заключение скажу Вам, что мыс­ли, изложенные в настоящем письме, разделяются многими почитателями Добролюбова, с которыми мне прихо­дилось говорить, и что они, в случае надобности, могут поддержать Ваш протест в той или другой форме. В надежде на исполнение Вами мо­ей просьбы остаось Ваш покорный слуга M. Антонович. безности к третьему, постороннему лицу и благодаря тому счастливому обстоятельству, что это лицо пожелало быть погребенным на Волковом клад­бище, так что, не будь этого желания, могила Добролюбова вечно торчала бы где-то в заброшенном углу и без того уж неважного кладбища, И дело тут вовсе не в Тургеневе и не в его от­ношениях к Добролюбову. Кто бы ни был на месте Тургене­ва, все равно; во всяком случае уки­зителен и оскорбителен перевод в выс ший класс кладбищенского тарифа и могильной таксы, сделанный в угоду и в уважение к третьему лицу, Пред­ставьте себе, что бы сказал на подоб­ную светскую любезность сам Добро­любов и как отнесется к ней, хоть на­пример Николай Гаврилович! (Черны­шевский - Н. Б.). Вспомните стихо­творение Добролюбова: «Пускай умру - печали мало!»… Он боялся, чтобы друзья после его смерти не сыграли с ним «обидные шутки» своим сочув­ствием, сожалением, слезами, цвета­ми. Бедный, он не воображал, что над ним могут сыграть еще более обидную шутку, и не друзья, а недру­ги, или во всяком случае люди более или менее индиферентные к нему, что они перенесут его в чистую, дворян­скую половину кладбища и положат его в приличном месте среди поря­дочных людей. Подумайте, что почувствовали бы люди близкие к Вам, любящие и ува­жающие Вас, если бы когда-нибуль Ваше бренное тело из места его успо­коения перевели бы в лучшее место только потому, что, хоть например, Стасюлевич пожелал бы быть по­гребенным рядом с Вами, Что касает­ся меня, то думео, что сами мои ко­сти вознегодовали бы и запротестова­ли против подобной любевности. Во имя всего этого умоляю Вас, Александр Николаевич, заявить про­тест против перенесения праха До­бролюбова в какие-нибудь лучшие ме­о Велиокого, пе. ренесенного на чистую половину; но пусть их переносят его; мы не имеем права протестовать против этого. Что же касается Добролюбова, то пусть прах его вечно покоится в том месте, где его похоронили его истин­ные друзья-почитатели, пусть он ле­жит в той священной могиле, над ко­ей плакал, которую благословил и у которой сказал своему другу послед­нее прости Николай Гаврилович, в той могиле, в которую мы с Вами, Алек­сандр Николаевич, опускали дорогой для нас гроб и бросали горсти земли, а вместе с нами и вся небольшая куч­ка друзей и почитателей покойника… Вспомните эту картину и Вы сами почувствуете, как нам дорото именно это место, - если уже место значит что-нибудь, этот заброшенный, сырой, невзрачный угол кладбища. Мы дол­жны гордиться этим местом, этими прекрасными литературными мостка­ми. Здесь всего приличнее и почетнее покоиться нашему учителю и другу, а чистая, аристократическая половина ему не к лицу, как она была не к лицу ему при жизни; ему место не среди знатного богатства, а среди от­М. М. Стасюлевич - редактор издатель «Вестника Европы» - и Н. Б.

B. И, Суриков, Женская голова». Эскиз к картине «Боярыня Моро­зова». Иван НОВИКОВ Как я работал над романом «Пункин в Роман задуман был мною в самом селе Михайловском в 1924 году, ко­гда исполнилось столстие со времени высылки Пушкина в деревню. Около десяти лет ушло на предварительную работу по овладению огромной пуш­кинской литературой. Материал этот далеко не равноценный. Надо было отчетливо знать, чем можно пользо­ваться и чем нельзя. Почти каждый из документов тре­бовал раскрытия не только степени его достоверности, но и разгадки, по­чему какое-нибудь данное событие освещается так или иначе. Метод со­поставления различных свидетельств дает очень многое в поисках подлин­ной исторической правды. Часть таких розысков, для провер­ки самого себя, я докладывал в Пуш­кинской комиссии Академии наук. В результате в романе не мало собст­венных решений различных момен­тов из жизни Пушкина той эпохи. Но, конечно, все это было лишь ча­стью задачи, В работе над художе­ственным произведением далеко не доволльно знать, необходимо все по­чувствовать изнутри и увидеть как подлинно бывшее. Решающую роль в этом сыграло творчество самого по­эта. Когда я наложил, если можно так выразиться, хронологическую сетку творческой его биографии на сетку жизненной биографии, для меня сразу открылась цельная полнота этой изу­мительной жизни, и все стало на ме­сто. И эти месяцы живого раскрытия Пушкина, отчасти совпадавшие уже и с самым процессом нисания рома­на, были самою радостной и наиболее волнующей частью работы. Каждый день, как почка на дере­ве, открывалась какая-нибудь новая живая подробность в живом образе поэта. Очень много в этом отношении да­ло мне ознакомление с подлинными рукописями Пушкина. Иногда один какой-нибудь перемаранный черно­вик открывал больше целого исследо­вания. Вообще же надо сказать, что рабо­та над романом с историческими ли­цами существенно разнится от рабо­ты над художественным произведе­нием с лицами вымышленными. В то время как во втором случае автор со­вершенно свободен и в выборе пер­сонажей и в развитии фабулы, в ис­торической вещи все это уже как Михайловеком» бы дано, но зато требуется полное раскрытие образа и эпохи. При этом задача - дать все же именно роман, а не «романизированную биографию» - задача большой трудности, ибо не­обходимо, будучи верным действи­тельности и обходясь без вымышлен­ных лиц и положений, дать цельное произведение со своим самостоятель­ным развитием и внутренней законо­мерностью. Следует особо оговорить ту роль, какую играли в жизни Пушкина вос­поминания. Мы знаем об их исклю­чительной силе по свидетельству са­мого поэта, но лишь вникая день за днем в его жизнь, начинаешь пости­гать со всею конкретностью, как стре­мительно вторгались они, порою да­же более живые и страстные, чем са­ма эта действительность, тем самым переставая быть только воспомина­ниями, в становясь живым настоя­щим. Так в деревенскую глушь привез он с собою горячее чувство прерванного романа с Воронцовой; так с огромною силой вскипали в нем и политические страсти его юности. Приезд лицейско­го друга, Пущина, их оживил с по­вою силой Так скромная по своей ви­димости деревенская жизнь поэта, ис­полненная могучего творчества, бы­ла неотрывна от жизни и событий родной страны и теснейшим обра­зом переплеталась с событиями лич­ной его жизни. Она была полна стра­сти и чувства, любви и гнева, об­щения с природой и напряженней­шей и высокой творческой работы. Так прояснялся и вырастал и самый образ поэта, которого «обыкновенная» жизнь его делала необыкновенным. В творчестве своем он умел, как ни­кто, подниматься не только над ок­ружающим, но и над собою самим. Можно оказать, что сам Пушкин, простой и гениальный, помогал авто­ру романа разрешать вопрос о поло­жительном герое, не приписывая ему никаких специфически украшающих его качеств. Пушкина не надо искус­ственно возносить, он не боится ни­какой о себе правды, и с ним каж­дому легко и радостно расти до все больших высот. лила простого и гениального челове­Далекая элоха, тупая и алая, сва­ка, но поэт легко перешагнул свою эпоху и живет среди нас через сто лет после своей физической гибели: живой среди живых.

B. И. Суриков. «Смеющаяся девуш ка». Эскиз к картине «Взятие снеж­ного городка».

Новые романы Г. Уэлса и А. де-Монтерлана На собрании критиков в «Интернациональной литературе» «Бесполезного служения», свидетель­ствует о том, что власть прошлого еще довлеет над этим писателем. А в этом прошлом не мало эстетского психоло­гизма и снобистских изысков. На собрании присутствовал прибыв­ший на-днях из Америки Айсидор Шнейдер, писатель и публицист, яв­ляющийся одним из редакторов жур­нала «Нью мэссес». Шнейдер информировал аудиторию о настроениях американской интелли­генции, в частности, о жизни и ра­боте крупнейшгих писателей - Уолдо Френка, Теодора Драйзера, Дос-Пассо­са, Шервуда Андерсона, Эрнста Хэ­мингуея, Эптона Синклера, Синклера Льюиса и др. Троцкистокая агентура во главес пресловутым Максом Истменом пы­тается втянуть художественную ин­теллигенцию Америки в орбиту свое­го влияния, но компартия неутомимо и успешно разоблачает всю предатель­скую практику фашистоко-троцкист­ской шайки. Не подлежит никакому сомнению, что далные, выявленные на послед­нем процессе террористической банды в Москве, помогут компартии Амери­ки до конца разоблачить гнусную при­роду и намерения троцкистских после­дышей. Об этом свидетельствуют уже и те, пока немногие, отклики на про­за океана. цесс, которые успели поступить из­Тов. Шнейдер останется в СССР на полтора года и будет редактировать анмийское издание журнала «Интер­национальная литература». Я. 3. Редакция журнала «Интернацио­нальная литература» ввела интересное новшество в свою работу: актив жур­нала систематически выступает на со­браниях критиков и переводчиков с подробной информацией о крупней­ших явлениях западной литературы. На последнем собрании (1 февраля) с информацией такого рода выступи­ли тт. С. Динамов и Б. Песис. Большой интерес представляло со­общение С. Динамова о новом романе Герберта Уэлса «Игрок в крокет» (пе­чатается в «Интернациональной лите­ратуре» № 2). Это - фантастический роман, ови­детельствующий о том, что писатель начинает видеть болезнь, раззедающую самые основы капиталистического строя, Отсюда - пессимистический тон произведения, его сверхиндивиду­алистическая мораль, зовущая уйти в мир личных интересов, в «сегодняш­ний день». Ве-Чрезвычайно красноречиво звучат в этом смысле финальные слова произ­ведения Уэлса: «Мне наплевать! Пусть мир идет ко всем чертям. Пусть воз­вращается каменный век. Пусть это будет, как вы говорите, закат циви­лизации… Что бы там ни было, но в половине первого я играю с тетуш­кой в крокет». Тов. Б. Песис ознакомил собравших. ся с содержанием появившихся не­давно во Франции романов Анри де Монтерлана «Девушки, и «Жалость к женщинам». Романы эти написаны еще в 1930--31 г. Тот факт, что Мон­терлан нашел возможным опублико­вать их сейчас, после «Холостяков» и

18-го сентября 1883 года». Резкость этого письма вполне умест­на. Среди членов похоронной комис­сии только один Григорович был под­линным писателем. Остальные - лю­ди, очевидно, нужные Литературному фонду по своим связям - никакого отношения к литературе не имели. В комиссию по похоронам Тургенева они вошля только для придания ей боль­шего веса в плазах высших властей. Антонович опасался, что на его про­тест в печати не обратят внимания и поэтому просил Пыпина помочь ему. Антонович вел по этому поводу раз­говоры и в литературных кругах, роятно, кто-то уговорил и вдову Бе­линского протестовать против перене­сения праха ее мужа, так как вскоре в газетах появилось сообщение, что она решительно возражает против это­го. При таком положении вещей похо­ронной комиссии пришлось отказать­ся от выполнения завещания Тургене­ва. Тургенев был похоронен отдельно. Могилы великих критиков-революцио­неров остались на прежнем месте. 

Они хотели отнять у наших детей их счастливое детство Конституции, сделали советскую женщину гордой и свободной, сдела­ли ее самой счастливой матерью в мире, и этого хотели нас лишить те кого даже нельзя назвать людьми. Мудр и справедлив приговор совет­ского суда. - Они сами о себе написали по­ворнейшую книгу, - метко замечает г. Гребнер. Полны гнева речи тт. Анисимовой, Ромашовой, Субботиной, Санниковой, Чалой и др. Они призывают к повы­шению бдительности, к поднятию уровня своих политических и воен­ных знаний. A. ГОРИН. На собрании жен писателей 3 февраля Два чувства звучали в этот вечер в речах жен писателей столицы: гнев против неслыханных ошеломляющих преступлений троцкистских псов и удовлетворение от сознания, что вер­хушка троцкистской банды уничто­жена. Просто и хорошо рассказали тт. А. Фадеев и Л. Никулин о зна­чении суда над гнусными холуями фашизма. Но у жен советских писа­телей - у советских женщин есть свой особый счет к этим отребьям человечества. Они хотели отнять у наших детей, - говорит т. Т. Иванова, - их счастливое детство. Победы нашей родины, записанные в сталинской

В. И. Суриков. «Неаполь». Выставка произведений В. И. Сурикова в Государственной Третьяковской гаплерее. востью и реализмом передает он ли­ца пораженных ужасом сибиряков. Их привлекательные и яркие типы креп­ко врезаются в память. Жестокая, ре­алыная история встает у Сурикова во всей своей неприглядной правде. Не случайно единственным критиком, по­нявшим и высоко оценившим это про­оние Полстой, как но дожонный и авологих Может быть, случаен выбор сюжета для «Перехода Суворова через Аль­пы», но для нас основным содержа­нием картины оказывается трагиче­ское противоречие великой героиче­ской энергии народной массы с рас­трачиванием ее на совершенно бес­мысленное и гибельное действие. Разве могут шутки Суворова и смех пары солдат скрыть холод ледяного пейзажа и верную смерть для летя­щих в пропасть испуганных, подав­ленных людей? Может быть не стои­ло затевать такую большую работу для столь безнадежно мрачных ре­зультатов, но картина производит впе­чатление грандиозности. В таких картинах, как «Утро стре­лецкой казни», «Боярыня Морозова», «Меншиков в Березове», «Степан Ра­зин», Суриков свободен от всяких уп­реков и с точки зрения сюжета Пусть по неверному пути направлено воз­мущение народной массы против на­силия и угнетения (в «Стрельцах» и «Морозовой»), - напряженность это­го возмущения перерастает в карти­нах Сурикова овои мотивировки и по­коряет своей силой и советского эри­теля. Народная героика, не находящая се­бе до конца реального разрешения, лучше всего выражена Суриковым в образе задумавшегося Степана Рази­на. Много раз Оурикову задавался во­прос, куда же плывет эта лодка, о чем думает вождь народного восста­ния? Может быть, Суриков сам не анал, может быть, и не мот знать. Но ведь он писал этот громадный холлст, этого могучего человека, плы­вущего в бескрайний простор вели­кой реки - в годы самой тлухой ре­акции, в 1907---1910 годах! Много ли художников в эти годы думали о Сте-

A. ЧЕГОДАЕВ

пане Разине? Эта замечательная кар­тина достойно увенчивает путь Сури­кова. Ему было тогда 60 лет, а мысли и работы были моложе, чем у многих молодых. Суриковские исторические картины общеизвестны, и все же до сих пор не сделан их настоящий анализ. А новлечь из них можно было бы мно­Сурикову чужда какая бы то ни было мистика и религиозность, хотя «Боярыня Морозова» оплошь заполне­на церковными главками и другими явно релитиозными деталями. Самым наглядным свидетельством совершен­ной неспособности Сурикова к рели­гиоэным чувствам являются его юно­шеские работы - фрески со «Вселен­скими соборами», и абсолютно неудав­шаяся попытка обратиться к «утеше­нию» религией в минуту огромного личного горя: написанное сразу после смерти жены «Исцеление слепого». Тотчас же после «Исцеления» он соз­дает прекрасное, увлекательно весе­лое, насквозь «земное» произведение - «Взятие снежного тородка». Об изумительном суриковском чув­стве эпохи писалось достаточно, и сам он форммулировал свое отношение к исторической живсписи очень ярко. Но до сих пор не проделана работа по сравнению суриковской истории с той безбрежной массой «историче­ской» живописи, которая заполнила собою 19-й век европейского искус­ства. Стоило бы вспомнить все костю­мированные анекдоты разных Пило­ти и К. Маковского, всю бульварщи­ну и пошлость французских салонов, всю сентиментальную или кровожад­ную контрреволюционную атитацию всевозможных Деларошей и Гошгрос. сов, чтобы навсепда прекратить раз­говоры о том, что Суриков «цеплял­сл» за прошлое, чтобы противопоста­вить его настоящему. 3

риков дает самую глубокую в русской  живописи 19-го века цветовую насы­щенность. Нигде так не сказывается его влюбленность в красоту реальной жизни, как в этом скрытом и сдер­жанном горении цвета в его карти­нах. Он не забывает не только ни одного лица, ни одного человека в своих больших полотнах, но и узор­ной каймы или расписной детали са­ней все это занимает свое место, не мешая действовать людям, но ни одно цветовое пятно не растрачивает­ся худюжником впустую. Большие картины Сурикова и бесчисленные этюды к ним - это одна из главных сокровищниц реалистического искус­ства, столь же простого и непосред­ственного, сколько сложного и мощ­ного. Суриков - не музейная ценность, не история, - он наш современник, он новый, полный свежей и молодой силы мастер, неисчерпаемый источ­ник самых серьезных и самых жизне­утверждающих чувств и знаний о ре­альном мире и человеке. 4

не сдававшийся, но уже подточенный ложной идейной основой в «Покоре­нии Сибири», показывает такое кру­тое падение, после которого Суриков уже не смог более подняться». Ника­мельченная рядом деталей комедийно­кой трагедии и геронки тут нет, это всего-навсего «жанровая вещь, раз­ферсового херенстера». Этот критик в творчестве Сурико­ва, великого народного художника, одного из самых земных, жизнеут­верждающих, свободных и непокор­ныхтворцов реалистического искусст­ва, - находит все самые реакцион­ные качества: и «религиозность и да­же мистичность», и «идеализацию старины» и поиски героев «среди наиболее консервативных, патриар­хальных слоев», и «идею фатализ­ма», и «готовность пострадать, подчи­ниться предназначенному», и т. д. Вся эта вздорная чепуха напечата­на в «Монографии» о Сурикове А. Ми­хайлова (1935), в пышном облачений псевдо-марксистскойфразеологии. Вультарно-социологические измышле­ния А. Михайлова, примитивнейшим образом «апализирующие» не более чем названия суриковских картин и совершенно искажающие облик ху­дожника, почти полностью повторены во вступительной статье к каталогу (автор Н. Щекотов) и в путеводителе по выставке (автор С. Дружинин), с добавлением собственных «вариаций» в том же духе. Статья в каталоге и путеводитель выполняют в данном случае еще бо­лее вредную роль, чем книга Михай­лова, хотя авторы и стараются иногда смягчить его слишком уж воинствен­ные формулировки: ведь их будут чи­тать все посетители выставки. Если поверить такой характеристике Сури­кова, то естественно может возникнуть лишь один вопрос: зачем устраивает­ся торжественная выставка этакого ху­дожника? Но мощь и реалистическая тлубича суриковского искусства настолько сильны, что вопреки подобным невер­ным оценкам посетитель выставки уносит с собой чувство огромного ува­жения и близости к этому суровому жизнерадостному халонку.

В. И. Суриков проверят на месте: эти просто и обобщенно но исчерпывают самое основное, са­мое важное знание о природе и ощу­щение ее. В истории пейзажа не мно­го таких синтетических и в то же вре­мя пластически-осязательных и кон­кретных произведений. В старой рус­ской живописи лишь некоторые пей­зажи Ал. Иванова и Серова достига­ют суриковской простоты и силы. То же чувство вызывают портреты Сурикова. «Человек с больной рукой», «Смеющаяся девушка», «Портрет ма­тери», «Автопортрет» 1913 года, «Го­рожанка», «Сибирская красавица» - не случайню почти что безымянны: они не могли не получить именно таких общетилических названий, потому что вырастают за пределы своей индиви­дуальной модели. Они не показыва­ют интереса к случайным индивиду­альным особетностям Люди Сурико­ва владеют более долгой, более по­стоянной жизнью, их каждый может встретить много раз в своей жизни. Суриков раскрывает здесь свою при­надлежность к той большой линии реалистического искусства, которая от времен классической древности добы­вала высшее и вернейшее художест­венное познание мира. Только человек, влюбленный в ре­альную, земную жизнь со всей ее сложностью, мог создать такой обая­тельный, дышпащий здоровьем и мо­лодостью, одновременно тлубоко чув­ственный, ясный и чистый образ, как «Смеющаяся девушка» или «Сибир­ская красавица». Не многие (и не только среди русских) художники находили такое количество глубоко реалистических образов в портретах, в больших исторических картинах. 2 ные пейзажи, желания поехать, по­Самой основой отоль сильного воз   и сочувствием, о неизменной правди-

1

девотвия суриковокой потории явля­тие» Скак го де всего абсолютная правдивость, глу­бокое обобщение реалистических на­родных характеров. В этом сказалась больше всего на­родность нокусства Сурикова Его вс­кусство последовательно антибуржу­азно и антиаристократично, как вся­кое действительно большое реалисти­ческое искусство. Суриков не был ре­волюционером и, вероятно, плохо раз­бирался в окружавших его общест­венных явлениях. Он не знал верно­го выхода для тех огромных народных движений, которые изображал в сво­их картинах. Об этом писалось очень много, даже с избытком Гораздо важ­нее установить, что правдивость и ог­ромная сила суриковского реализма не зависела от выбора сюжетов, что его народные трагедии не становятся менее содержательными и значитель­ными оттого, что раскольники и стрельцы бунтовали во имя старого, а Ермаком воопользовалось царское правительство для угнетения народов Сибири. Советский эритель смотрит на «По­корение Сибири» Сурикова совсем не теми глазами, что Александр Бенуа, Для нас эта картина представляет со­бою вовсе не «торжество православ­ного воинства», а огромную трагедию народа, не могущего ничего противо­поставить грубой силе огнестрельного оружия, С нашей точки зрения неве­лико «геройство» - воевать с пушка­ми и ружьями против беззащитных людей, имеющих лишь луки да вакли­нания шамана! Но Суриков вовсе и не собирался заниматься прославле­нием дикого национализма, что пы­таются приписать ему некоторые кри­Тики. С исключительной внимательностью

Выстка воличайшего ручского ху­дожника В. И. Сурикова меньше все­го похожа на историческое воспоми­нание. Она ортанически и непосредст­венно включается в борьбу за боль­шое искусство нашей эпохи. Рядом с недавними выставками Се­рова и Репина суриковская выставка нажется гораздо более спокойной: На тех выставках бросались в глаза горя­чий темперамент, многосторонние и разнообразные поиски, блестящие на­ходки, вперемежку с болезненными срывами. Оуриков поражает прежде всего своей исключительной целостно­стью. Закончив свою академическую вы­учку и сбросив с себя ее мертвящие путы, он в первом же этюде к «Стрельцам» намечает с полной ясно­стью все основные элементы своей бу­дущей живописи. С тех пор его твор­чество развертывается наподобие не­коей могучей фуги, все глубже, все богаче, все неотразимее раскрывая мерный ритм одной основной, целост­ной темы. Этой темой у него сразу же стало исключительное, прямо осяза­тельно ощутимое чувство реальности каждого предмета, человека, места, времени. Убедительность образов Су­рикова подымается до высокой ясно­сти классики. Чувство подлинности, достоверности о особенной силой возникает перед акварельными пейзажами и перед портретами Сурикова. Его «Сибирский пейзаж - Торгошино», «Валенсия», «Река Обь» вызывают ощущение не­повторимого своеобразия местного ландшафта, какое воэникает только пзред подлинной природой. Пропи­танные солнцем пальмы Валенсии или мутная, песочно-серая рябь реки Оби не возбуждают, как многие прекрас-

Может быть, не стоит заниматься похвалами Сурикову? Нужна ли апо­логия такому художнику? К сожалению, с точки зрения неко­торых наших «критиков» Сурикова хвалить не следует. Стоит привести несколько цитат «Суриков является художником, вы­ступившим в качестве идеолога мил­лионных масс патриархального кре­стьянства, но эволюционировавшим в условиях реакции 80--90-х тодов к представительству интересов реакци­онно-монархического национализма, опиравшегося на кулачество. В этом - диалектика развития его творчест­«Суриков ограничен как художник узко-националистической идеологии, как идеализатор подвигов российской военщины, как проповедник религии и непротивления, смирения крестьян­ской массы». «Разин», оказывается, «отмечает на­иболее глубокий упадок творческой мысли художника». В «Суворове» «талант Сурикова, еще

Суриков - один из блистательней­ших мастеров цвета. Выставка кажет­ся очень суровой и сдержанной, она вся пронизана одним типичнейшим «суриковским» серо-голубым тоном, Но в этой цветовой сдержанности Су-