липерашурная a e a r 3

4

ПУШКИН М. ЦЯВЛОВСКИЙ

СЕРГЕЕВИЧ «Невский проспект», Фрагмент па­норамы худ. Садовникова (1835 г.). C оригинала. Воспроизводится Смир­впервые. Из собрания н. нова-Сокольского. Пушкинский Петербург На воспроизведенном выше фраг­менте панорамы Невского проспекта работы Садовникова слева на рисун­ке изображен дом, в котором с кон­ца 1831 года помещалась книжная лавка А. Ф. Смирдина и библиотека для чтения, По поводу перехода смирдинской лавки в это помещение газета «Северная пчела» писала: «Лет около пятидесяти перед сим для русских книг не было даже ла­вок. Книги хранились в подвалах и продавались на столах, как товар из ветошного ряда… Смирдин утвердил торжество русского ума и, как гово­рится, посадил его в первый угол: на Невоком проспекте, в прекрасном но­вом здании… Русские книги в богатых переплетах стоят горделиво за стек­лом в шкафах красного дерева, и веж­ливые приказчики, руководствуя по­купающих своими библиографически­ми оведениями, удовлетворяют пот­Смирдинская лавка была своеобраз­ным литературным клубом, где лите­раторы сходились для деловых бе­Пушкин был частым посетителем книжной лавки Смирдина, с когорым в 1334 г. заключил условие о переда­че ему монопольного права на издание всех своих произведений. Со многими домами Невского прос­пекта связаны воспоминания о Пуаш­сеесь в доме купов Косиков­пушкинское время ресторан Талона, упоминаемый в первой глав» «Евгения Онегин»; здесь на углу Екатеринин­ского канала был дом приятеля Пуш­кина, члена общества «Зеленая лам­па» -- В. А. Энгельгардта; в этом до­ме помещалась книжная лавка Слепи­на, у которого часто бывал Пушкин и в альбом которому написал стихи. Пушкин на прогулке по Невскому зарисован в воспоминаниях его совре­менников, Один из них, часто встре­чавший поэта, пишет, что он «останав­ливая и привлекая к себе взоры всех и каждого, не поражал своим костю­мом; напротив, шляпа его далеко не отличалась новизною, а длинная бе­кешь его тоже была старенькая; на бекеши сзади на талии недоставалс одной путовыи Ясно, что около него не было ухода…». Эти воспоминания относятся к последним годам жизни Пушкина, когда «ухода» за ним, дей­ствительно, не было. Поэт задыхался в «придворнюм плену», становился все угрюмее. В последний раз Пушкин был на Невском проспекте в роковой лень дуэли 27 января 1837 г., в кондитер­ской Вольфа, на углу Мойки. Здесь поэта ожидал его секундант Динзас. Выпив стакан лимонада, Пушкин око­ло 4-х часов дня вышел с Данзасом из кондитерской. Они сели в сани и пое­хали к месту дуэли.

АЛЕКСАНДР И. РОЗАНОВ

H. БОГОСЛОВСКИЙ

Новый документ Пушкин любил читать с пером в руках. Это отмечено еще первым его Но до дошло очень ма­книт с заметками биографом П.B. Анненковым. нас, к сожалению, лое количество Пушкина. хотел получить от Пушкина развер­подробную оценку своей нутую, статьи, Об этом можно судить хотя бы по количеству вложенных в от­тиск статьи листов белой бумаги, на которых Пушкин должен был набро­сать свои замечания. Таких листов было вложено 64; Пушкин заполнид заметками 22 листа, набрасывая од­новременно заметки и на полях, Заметки являются ценнейшим до­бавлением к известной уже крити­ческой прозе Пушкина и представля­ют исключительный интерес для ха­рактеристики Пушкина как критика и читателя. В них своеобразно отразилась си­стема взглядов Пушкина на драму, на русский театр. Мы найдем әдесь хотя и беглые, но характерные для Пушкина-критика замечания об от­дельных западных и русских драма­тургах (Ротру, Корнель, Сумароков, Княжнин и др.). Вместе с тем заметки эти дают ботатейший материалдляаналдаа редакторских приемов Пушкина. Они еще раз показывают, насколько тре­бовательным и внимательным чи­тателем был Пушкин. Каждая заметка говорит о стремлении его к предель­ной точности, сжатости и простоте, Пушкин зачеркивает, заключает в скобки, отмечает на полях изыскан­ные, надуманные выражения Вязем. ского («Мельпомена приняла влады­чество свое над душами», «С нер питался восторгами платонической страсти» и т. д. и т. д.). Вяземский пишет: «Расин, победивший Корне­ля… перестал брать его себе в при­мер». Пушкин подчеркивает слова: «Расин, победивший Корнеля» и за­мечает на полях: «не думаю», За­метка краткая, но выразительная. указывает на неудачные оборо­ты, стилистические неточности, грам­матические ошибки, длинноты, неяс­ности и повторения. Он намечает в статье композиционные изменения, предлагая Вяземскому перенести на­чальные страницы статьи в середину ее и т. п. В чрезвычайно острых и интерес­ных заметках этих Пушкин подвел итоги своим суждениям об Озерове, рассеянным в его переписке и стать­ях. Произведения Озерова были пред­метом постоянных споров Пушкина с Вяземским, который считал Озерова соадателем русскойтрагедии, тогла как Пушкин назвал его посредствен­ным драматургом, чьи произведения обречены на забвение «при появле­нии истинной критики». 

Неизвестная эпграмма B. ВЕРЕСАЕВ Посылая Вяземскому в 1825 году пять эпиграмм, Пушкин обронил: «у меня их пропасть». Не может быть никаких сомнений, что очень многих из этой «пропасти» эпиграмм мы не знаем. Сочиненные часто по мелким поводам, плод мгновенной вспышки поэта, они пускались в оборот уст­ным путем и, возможно, даже самим поэтом не записывались. Их легко запоминали и часто очень скоро за­бывали. Одну из таких эпиграмм, можно сказать, случайно записанную, мне посчастливилось найти. Для понимания эпиграммы нужно вопомнить историю ссоры в 1820 го­ду Пушкина с гр. Федором Иванови­чем Толстым, о котором поэт писал Вяземскому 1 сентября 1827 г.: «Ему показалось забавно сделать из меня неприятеля и смешить на мой счет письмами чердак князя Шаховского; я узнал обо всем, будучи уже со­слан…». Что эдесь разумеет Пушкин, становится яоным из записи в киши­невском дневнике прапорщика Фед Ник. Лугинина, познакомившегося с поэтом 17 мая 1822 г. и под 15 ию­ня записавшим со слов Пушкина не­которые подробности истории его ссылки: «…он много писал против правительства и тем оделал о себе много шуму, его хотели послать в Сибирь или Соловецкий монастырь, но государь простил его и, как он прежде просился еще в южную Рос­сию, то и послати его в Кишинев с тем, чтобы никуда не выезжал… Но­сились слухи, что его высекли в Тай­ной канцелярии, но это вадор. В Пе­тербурге имел он за это дуәль. Так­же в Москву этой эимой хочет он ехать, чтоб иметь дуэль с одним графом Толстым американцем, кото­рый главный распускает эти слухи». («Литературное наследство», 1934, № 16-18. стр. 673-674 ). В ответ на эти слухи Пушкин еще в 1820 году сочинил на Толстого, славившегося многими скандальными историями и нечистой игрой в кар­ты, одну из самых убийственных своих эпиграмм: В жизни мрачной и презренной Был он долго погружен, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но исправясь понемногу, Он загладил свой позор, И теперь он - слава богу - Только что картежный вор. Но этой не появившейся в печати, эпиграммы Пушкину было мало. «Почитая мщение одной из первых христианских добродетелей», поэт, по его словам, ев бессилин своетото журнальной грязью посвятив ему в посланном в «Сын отечества» посла­нии к Чаадаеву такие стихи: Что нужды было мне в торжественном суде Холопа знатного, невежды при звезде, Или философа, который в прежни лета Развратом изумил четыре части света, Но, просветив себя, загладил свой позор, Отвыкнул от вина и стал картежный вор.  В «Сыне отечества» эти стихи по­явились в искаженном цензурой ви­де: исключен был второй стих, а третий был напечатан: «Глупца философа, который в прежни лета». По этому поводу Пушкин писал (21 сентября 1821 г.) редактору жур­нала Н. И. Гречу: «Вчера видел я в «Сыне Отечества» мое послание к Чаадаеву, уж эта мне цензура!… Там напечатано глупца философа; зачем глупец стихи относятся к амери­канцу Толстому, который вовсе не глупец; но лишняя брань не беда». Таким образом, можно сказать, что Пушкин сделал все от него завися­щее, чтобы публично заклеймить вра­га, назвав его по имени редактору. Толстой не остался в долгу и раз­разился против Пушкина очень сла­бой и очень грубой эпиграммой. Но любопытно, что кто-то принял на свой счет стихи, посвященные Тол­стому в послании Чаадаеву. В ответ на эту ложную аттрибу­цию, которая дошла до поэта, он со­чинил такую эпиграмму: Твои догадки - сущий вздор, Моих стихов ты не проникнул. Я знаю - ты картежный вор. Но от вина ужель отвыкнул? Текст этой эпиграммы (без подпи­си) написан неизвестной мне рукой на листе бумаги, на котором той же рукой записаны: стихотворение Пуш­кина «Пророк», выправленное М. I. Погодиным; и эпиграмма Пушкина (тоже без подписи): «Как сатирой безымянной». Последняя эпиграмма здесь сана в неизвестной редакции, стих которой читается именно так, как он записан самим поэтом в пе­речне стихотворений, намечавшихся им в третью часть сборника «Стихо­творения Александра Пушкина». В этом перечне первый стих запи­сан: «Как печатью безымянной», а не «Как сатирой безымянной» печатной редакции, Это обстоятельство делает очень авторитетной не только запись второй эпиграммы «Как сатирой бе­зымянной», но и первой «Твои до­гадки сущий вздор». Сомневаться в принадлежности Пушкину этой эпи­граммы, конечно, не приходится. И содержание и фразеология ее тесно связаны с выпадами Пушкина про­тив Толстого. «Моими стихами» ни­кто, кроме Пушкина, не мог назвать стихи о «картежном воре», «отвык­нувшем» от вина. Сочинена эпиграмма могла быть, конечно, только после выхода в свет 26 августа 1825 г. № 35 «Сына Оте­чества», где было напечатано пос не, где я забыл тревоги прежних лет»). Когда дошло до поэта известие о том, что кто-то увидел себя в стихах, адресованных Толстому, неизвестно. По поводу обеих эпиграмм, записан­ных неизвестным, нельзя не вспом­нить стихов из «Евгения Онегина»: Приятно дерзкой эпиграммой Взбесить оплошного врага; Приятно зреть, как он, упрямо Склоние бодливые рога, Невольно в зеркало глядится И узнавать себя стыдится; Приятней, если он, друзья, Завоет сдуру: это я! В числе этих «оплошных врагов», «завывших сдуру: это я!», был и тот неизвестный, которого сразила злая  эпиграмма поэта.

Из чисто литературных произведе­ний, на которых сохранились в боль­шом количестве заметки Пушкина, дающие полное представление об от­ношении его к данным проиэведени­ям, известны лишь кова и статья Вяземского об Озе­рове. Оба эти документа поститла ин­тересная судьба. В 90-х годах ака­демик Л. Н. Майков, не публикуя их полностью, сообщил их в своих статьях , Затем документы эти как бы без­возвратно исчезли из поля зрения пушкиноведов. Экземпляр «Опытов» Батюшкова с подлинными заметками обнаружен до сих пор. Но несколько лет назад в библиотеке Академни наук СССР был найден майковский экземпляр «Опытов», на который Майков сам перенес замет­ки Пушкина. Даже находка «копии» позволила уточнить и расширить со­став пушкинских критических заме­ток и вместе с тем показала, что Майков воспроизвел их в своей статье неполно и неточно.  первыйПрежде всего надо сказать, что Майков вовсе не привел овыше двад-Он цати отдельных замечаний Пушкина. Кроме того, все многочисленные ре­лакторские исправления, указания Пушкина на грамматические неточ­ности в статье Вяземского, подчерки­вания и другие «немые» отметки также были Майковым опущены. В двух-трех случаях Майков исказил пушкинокий текст. В «Правде» от в января с. г. со­общалось о том,что при подготовке материалов к Всесоюзной пушкинской выставке нами был обнаружен оттиск статьи Вяземского «О жизни и сочи­нениях В. А. Озерова» с многочислен­ными заметками Пушкина. Сличение подлинника со статьей Майкова выявило вопиющую небреж­ность, с которой он отнесся к вос­запи-произведению заметок. Теперь мы можем восстановить подлинную картину. В период между 1827 и 1828 гг. П. А. Вяземский по­желал представить на суд Пушкина свою раннюю статью «О жизни и со­чинениях В. A. Озерова» (1817 г.), которая неоднократно печаталась в виде критико-биографического вступ­ления к сочинениям прославленного тогда трагика. Видимо, Вяземский

Современники поэта I.

сведениям, число поэтов с которыми Пушкин так или иначе входил в об­щение, было гораздо больше. Указан­ное число сорок надо увеличить при­близительно в полтора раза: ведь все стихотворцы, особенно начинающие, тянулись к Пушкину. С очень многими из своих коррес­пондентов Пушкин был на «ты», но руководиться этим при определении степени их близости к Пушкину ни­как нельзя. Тут были и «минутной юности минутные друзья», как, на­пример, Шишков 2-й, не оправдав­ший надежд, которые на него возла­тались, типичный подражатель Пуш­кину. Ему Пушкин посвятил очень лестное послание в стихах, а потом писал ему: «Куда зарыл ты свой зо­лотой талант?» Позднее из этого реводчик на твь с своими «Сенсациями г-жи Курдюко­вой», В жизни и литературной дея­тельности Пушкина Мятлев играл не­соизмеримо меньшую роль, чем мно­гие другие поэты, с которыми Пуш­кин был на почтительное «вых, на­пример Н. И. Гнедич, издатель пер­вых книг Пушкина, или Фелор Глин­ка, способствовавший по мере сил смягчению участи Пушкина в 1820 году. Только знакомыми, а не друзъями, мот считать Пушкин таких поэтов, как его дальний родственник Веневи­тинов, как Хомяков, Шевырев, Коз­лов, Подолинский, автор знаменитой а «Птички» («Вчера я растворил тем­ницу») Федор Туманский, автор «Ду­рацкого колпака» Филимонов, кото­рому Пушкин посвятил прекрасные стихи, и др. Гораздо ближе к Пушкину были Баратынский, Денис Давыдов, Язы­ков, Рылеев, Василий Туманский, Тепляков, Катенин, Но настоящими пушкинскими друзьями, самыми близкими людьми, с которыми Пуш­кин был связан особешно тесно, были Жуковский и два лицейских товарища - Дельвиг и Кюхельбекер, позднее Плетнев и Вяземский. Двух из них, Кюхельбекера и Плет­нева, Пушкин совсем не ценил как поэтов, и дружба с ними основыва­лась на другом. Плетнева Пушкин любил млавным образом как прекрас­ного человека, находя в нем качество, которое особенно ценил: «благоволе­ние» к людям. С Кюхельбекером свя­зывали Пушкина шесть лет совмест­ного пребывания в лицее и общая страсть к стихотворству. Но, как при­верженец «Беседы», Кюхельбекер ра­но стал литературным противником «арзамасца» Пушкина. Пушкин мно­то раз вышучивал его в своих сти­хах, но и вышучивая, очень любил. Не забудем, что Кюхельбекер был од­ним из прототипов Ленского. Трех лиц Пушкин ценил и как бли­жайших своих друзей и как литера­турных деятелей: Жуковского, Дель­вига, Вяземского. Эти люди были не только поэтами, но и в большей или меньшей степени журналистами и литературными ор­ганизаторами. Жуковский издал пя­титомную антологию «Собрание рус­ских стихотворений» и одно время, после Карамзина, был редактором жжурнала «Вестник Европы». Об изда­тельской и журнальной деятельности Дельвига и Вяземского напоминать не приходится. Отношения Пушкина к Жуковско­му, Дельвигу и Вяземскому настолько различны и своеобразны, что требуют особого рассмотрения, а сейчас отме­тим, что из трех этих друзей только один, человек другого поколения держался консервативных политиче­ских взглядов. Дельвит же и Вязем ский были политическими единомыш­ленниками Пушкина: Дельвит был участником «Зеленой лампы»; Вязем­ский считался у полиции не менее «красным», чем Пушкин.

истории русской поэзии не бы­то поэта, чье поэтическое творчество так густо пестрело бы именами дру­зей или современников, как у Пуш­кина. Прежде всего мы имеем в виду его многочисленные «послания», смысл которых становится внятен только тогда, когда мы имеем доста­точное представление о лицах, к ко­торым эти послания были адресова­ны. Только тогда мы можем оценить его глубокое понимание окружающих, уменье схватить самое существен­ное в человеке, подчас изумительную его деликатность, подчас тонкую и убийственную иронию. Многие из «посланий» Пушкина яв­ляются ответными. Смысл их совер­шенно пропадает, если не знать, на что они являются ответом. Но и помимо спослании» и спо­произведения или цитат из них на­ходим мы у Пушкина. Особенно в «Евтении Онегине». Иногда эти друзья упоминаются только для сравнения. Говоря о том, что Ленский пишет стихи в альбом Ольге, Пушкин вспо­минает альбомные элегии Языкова. Ленский читает свои стихи «в лири­ческом жару, как Дельвиг пьяный па пиру». Нередко свои описания Пуш­кин сопоставляет с описаниями дру­гих поэтов, подчеркивая свою реали­стичность. («В тот год осенняя по­года» и т. д.). «Все это низкая при­рода», говорит Пушкин, «изящного не много тут». А затем он отсылает чи­тателей - любителей «роскошного слога» к описаниям зимы у Вязем­ского и у Баратынского В другом ме­сте он вышучивает фальшивое, т. е. чересчур прикрашенное, описание Одессы у поэта Василия Туманского и дает свое, вполне реалистическое, описание («В году недель пять-шесть Одесса» и т. д.). Но самый смелый пушкинский прием - это введение персонажа чу­жого литературного произведения в число действующих лиц своего рома­на. На именины к Татьяне приезжает Буянов, герой «Опасного соседа» Ва­силия Львовича Пушкина, остроумно названный тут: «мой брат двоюрод ный». В число действующих лиц. правда, эпизодических, вводит Пуш­кин и одного из своих друзей: У скучной тетки Таню встретя, К ней как-то Вяземский подсел И душу ей занять успел, И близ него, ее заметя, Об ней, поправя свой парик, Осведомляется старик. Гаким образом, Вяземский способ­ствовал тому, что свет впервые обра­тил внимание на Татьяну. Перелистывая Пушкина, мы почти на каждой странице убеждаемся, что для читателя совсем не бесполезно было бы ознакомиться с пушкинским литературным окружением. Хорошо бы некоторые из изданий «Сочинений Пушкина» издавать с поэтическим материалом пушкин­ского окружения, со всем тем, что не­посредственно связано с творчеством великого поэта, то-есть тут должны быть все послания к Пушкину, на которые он ссылается или которые он пародирует. II.

соврЕняниикъ,

впыэты

послъднгя

пушкина.

Пушкиным в 183L г. Слева -- ти­вышедшего после смерти Пушки­на, справа - страница из того же тома.

Журнал «Современник», Основан тульный лист пятого тома, первого

Саксонский посланник доносил: «Должно отметить всеобщее возму­щение и даже склонность к более сильному, чем обыкновенно, нацио­нальному негодованию, которое не ограничивается справедливыми упре­ками, но устремляется на противни­ка, как на иностранца, и требует, чтобы он был строго наказан». Ви­димо, движение носило совершенно необычный для России характер, все решительно иностранные посланники считают нужным довести о нем до сведения своих правительств. Осо­бенно характерно донесение прусско­го посланника Либермана, ярого реакционера, «Я знаю положительно, - писал он, - что под предлогом траурной колесницы и предоставить несение тела народу; наконец, де­монстрации и овации, вызванные смертью Пушкина, достигли такой степени, что власть, опасаясь нару­шения общественного порядка, при­казвла перенести тело в церковь ночью», пылкого патриотиама в последние дни в Петербурге произносятся самые странные речи, утверждающие между прочим, что Пушкин был чуть ли не единственной опорой, единствен­ным представителем вольности народ­ной и пр., и пр., и меня уверяли, чо офицер, одетый в военную форму, произносил речь в этом смысле по­среди толпы людей, собравшихся во­круг тела покойного в доме, где он скончался… Думают, что в доме Пушкина перебывало до пятидесятй тысяч лиц всех состояний, многие корпорации просили о разрешении нести останки умершего, Шел даже   вопрос о том, чтобы отпрячь лошалей Жуковский и граф А. Ф. Орлов получили анонимные письма, Орлову корреспондент писал: «Ссылка вечные времена в гарнизоны солда­том Дантеса не может удовлетворить русских за умышленное, обдуманно убийство Пушкина… Открытое кровительство и предпочтение чуже странцам день ото дня делается для нас нестерпимее. Времена Виро миновались, Вы видели вчерашнее стечение публики, в ней не было лю­бопытных русских, - следовательно, можете судить об участии и сожале­нии к убитому… Дальнейшее пренебрежение царя в

«Весь город как будто оделся в  траур, - рассказывает немец-лиф­ляндец В. В. Ленц, в то время быв­ший в Петербурге. - Перестали по­сещать театры: густые, безмолвные толпы простонародья благоговейно вступали в печальный дом, где ле­жало тело Пушкина. Похороны его были чем-то в роде народного собы­тия. Невский проспект вплоть до Аничкова моста был битком набит публикой, состоявшей из всех клас­сов общества, так что едва остава­лось место для проезда». Ленц отмечает характерную черту: в квартире Пушкина теснилось «про­стонародье». Эту же черту отмечают и другие наблюдатели. Дочь историка Карамзина, княтиня E. Н. Мещер­ская, рассказывает: «Множество лю­дей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснилось пестрою тол­пою вокруг гроба Пушкина, Женщи­ны, старики, дети, ученики, просто­людины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху Пушкина. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебей­ские почести, тогда как в наших по­волоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь и со­жалел о краткости его блестящего поприща». И старик Геккерен смущенно доно­сил своему правительству: «Долг че­сти повелевает мне не скрыть того, что общественное мнение высказа­лось при кончине г. Пушкина с боль­шею силою, чем предполагали», Сак­сонский посланник также отмечает в своем донесении, что наибольшее со­чувствие смерть Пушкина пробудила во «втором и третьем классе жите­лей Петербурга», «Это были действи­тельно народные похороны», за­писал в своем дневнике проф. Ники­тенко. И толпы эти, теснившиеся к гро­бу Пушкина, держались вовсе не так смирно и покорно, как старается представить Жуковский, Доктор Ста­нислав Моравский рассказывает: «Все население Петербурга, а в осо­бенности чернь и мужичье, волнуясь, как в конвульсиях, страстно жажда­ло отомстить Дантесу. Хотели рас­правиться даже с хирургами, кото­рые лечили Пушкина, доказывая, что тут заговор и измена, что один ино­странец ранил Пушкина, а другим иностранцам поручили его лечить. Неаполитанский посланник доносил своему правительству: «Эта дуэль оценивается всеми классами обще­ства, а в особенности средним, как общественное несчастие, и общество раздражено тем, что находящийся на русской государственной службе француз лишил Россию лучшего из Гее поэтов».

гро

зывавшихся обстоятельствами: для чего-то тайно, глухою ночью, выно­сят тело не в указанную церковь, заграждают доступ на отпевание всем, кроме избранных, глухою же ночью увозят тело Пушкина из Петербурга, на курьерских лошадях мчат гроб в Псковскую губернию с тою же тай­ною, чтобы никто не знал, что это везут Пушкина. Не удивительно, что так старались изобразить дело смирные друзья Пушпкина, главною целью которых бы­ло доказать правительству лояльность умершего поэта. Но удивительно, что почти на протяжении целого столетия, до самого последнего времени боль­шинство верило уверениям пушкин­ских друзей, совершенно не оценило серьезности общественного движения, вызванного смертью Пушкина, и со­глашалось с мнением Щеголева о «поражающих своею бессмысленно­стью мерах, принятых полицией Бен­кендорфа при погребении Пушкина». Меры, принятые полицией, были вовсе не бессмысленны, а вполне естественно вытекали из всего поло­жения дела. А дело в действительно­сти обстояло так. Стечение народа во время болезни и после смерти Пуш­кина представляло собою что-то для того времени совершенно невиданное и никем решительно не ожидавшее­ся. По показаниям различных свиде­телей у гроба Пушкина перебывало от тридцати до пятидесяти тысяч народу. Население Петербурга в то время исчислялось в 480 тысяч человек; если исключить детей, исключить солдат, не имевших возможности по­килать казармы без разрешения на­чальства, то процент для того не­культурного времени получается по­чти невероятный. По сообщению одного современника, полиция насчи­тала двенадцать тысяч экипажей, подвозивших людей, желавших по­клониться праху Пушкина. Если бы  эти экипажи поставить гуськом, по­лагая по пять метров на экипаж, то получилась бы вереница экипажей в шестьдесят километров. Извозчи­ков нанимали, просто говоря: «к Пушкину!», и извозчики везли пря­мо туда, Старичок, стоя в толпе, теснившейся у подезда квартиры Пушкина, говорил с изумлением: -Господи боже мой. Я помню, как умирал фельдмаршал, а этого не   было.

В ночь с 30 на 31 января в квар­тире Пушкина, где стоял гроб с его телом, собралось человек десять­двенадцать его друзей. Неожиданно квартиру заполнили жандармы во главе с начальником корпуса жан­дармов, генералом Дубельтом. «Без преувеличения можно сказать, - писал кн. П. А. Вяземский вел. кн. Михаилу Павловичу, - что у гроба собрались в большом количестве не друзья, а жандармы. Не говорю о солдатских пикетах, расставленных по улице; но против кого была эта во­енная сила, наполнившая собою дом покойника в те минуты, когда чело­век двенадцать друзей и ближайших знакомых собрались туда, чтобы воздать ему последний долг? Против кого эти переодетые, но всеми узна­ваемые шпионы?» И Жуковский с горечью писал гра­фу Бенкендорфу: «Назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какою-то тайною, всех поразившею, без факе­лов, почти без проводников; и в ми­нуту выноса, на которую собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились об умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви… Полиция перешла границы своей бдительности. Из толков, не имевших между собою никакой связи, она сделала заговор с политическою целью… На другой день после дуэли, до самого выноса гроба из дома, прихо­дили посторонние, приходили с ти­хим, смиренным чувством участия, с молитвою за него и горевали о нем, как о друге, скорбели и о том вели­ком даровании, в котором угасала одна из эвезд нашего отечества, и в то же время с благодарностью по­мышляли о государе, который, можно сказать, был впереди нас тем уча­стием, что так человечески за одно с нами выразил в то время. И все это делалось так тихо; не было слы­шно ни малейшего шума, не произо шло ни малейшего беспорядка; жа­лели о нем; большая часть молилась за него, молилась и за государя, Что же тут было, кроме умилительного, кроме возвышающего душу?» Все было так тихо и смирно, так умилительно. А глупые жандармы с чего-то всполошились и приняли ряд нелепейших мер, совершенно не вы-

Песни Пушкина И РОЗА. ТУАЛЕТА годъ

ЖАСМИНЪ ПОДАРОКЬ нд ЛОБИТЕЛЬШНПАМЪ

ДЛЯ

1850

ЛЮБИТЕЛЯНъ пБШЯ, В ВСЕНТ. РОМАНСОВЬ Be Птн

В пушкинскую эпоху гораздо боль­ше было талантливых поэтов, чем талантливых прозаиков. Литератур­ные друзья Пушкина почти исключи­тельно поэты. Почти со всеми круп­ными и второстепенными поэтами своей эпохи и со многими теперь со­вершенно забытыми он был связан личным знакомством или дружбой. Исключений не много: не был эн лично знаком с Полежаевым и с Тют­чевым. Пушкин вел обширную переписку. В числе его корреспондентов, считая и случайных, было не менее сорока поэтов. Не вся его переписка до нас дошла, Судя по разным отрывочным

MOGSSA.

crnators.

Tunicrpasin

ПАИКРАТОРСКОМЬ 15:30.

Ткатт».

Титульный лист редкого издания песенника «Жасмин и роза» (изд. 1830 г.), в котором напечатано восемь стихотворений Пушкина: «Романс» («Под вечер, осенью ненастной»), «Вчера за чашею пуншевою», «Кубок янтарный», «Дарует небо человеку», «Мечты, мечты», «Эльвина, милый друг, приди подай мне руку», «Гля­жу я безмолвно на черную шаль», «Ночной зефир». Кроме того, в песен­нике напечатаны еще два стихотво­рения, не принадлежащие Пушкину, но приписанные ему составителем («Заноет сердечко» и «Нужна любовь, как воздух ясный»). Появление произведений Пушкина в песенниках началось с 1825 года, когда во 2-й части «Избранного но вейшего песенника» была напечатана «Черная шаль». Стихотворение это пользовалось в песенниках наиболь­шей известностью и одним из первых вошло в песенный репертуар, в пуш­киниане зарегистрировано около со­рока песенников, изданных при жиз­ни поэта, в которых перепечатан це­лый ряд его стихотворений. Многие из стихов Пушкина, став­шие народными песнями, прочно дер­жатся в песенном репертуаре и в наши дни.

Пушкин первый почувствовал, что литература - национальное дело первостепенной важности, что она выше работы в канцеляриях и службы во дворце - он первый поднял звание литератора на высоту, до него недосягаемую: в его глазах по ПОЭТ выразитель всех чувств и дум народа, он призван явления жизни. понять и изобразить все … Пушкин был первым русским писателем ко­торыйй обратил внимание на народное творчество и ввел его в литературу, не искажая - в угоду го­сударственной идее «народности» … дицемерным тенденциям придворных поэтов - он украсид на.

родную песню и сказку блеском своего таланта, но оставил неизменными их смысл и силу. … Пушкин любил свободу искренно и жарко. M. Горький.