литературная e T a 5 a 3

СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН  

АЛЕКСАНДР

Из

Новые материалы Лирические стихотворения Элегии 8 Сказки (простонародные стихо­творения Смесь книжного магазина. Счет датирован декабрем 1836 года, - как раз в это время Пушкин заключил условие с книгоиздателем А. А. Плюшаром на переиздание в одном томе стихотво­рений, вышедших в 1829-1835 гг. В книге, по условию, должны были быть четыре части. Приведенная на­ми неизвестная заметка Пушкина, по мнению Л. Б. Модзалевского, являет­ся предварительной схемой, разде­ляющей его сочинения по жанрам и намеченной поэтом именно для этого издания, осуществлению которого по­мешала смерть поэта. Очень интересен и черновой набро­сок Пушкина: « …Смешно как веруют у нас каж­дой шутке, К. (нязь) В. (яземский), оправдывая излишество эпитетов, (делающих) русские стихи столь вя­лыми, сказал очень забавно: что все существ(ительные) сказаны и что нам   остается (заново оттенивать их при­лагательными) и проч. Добро (сове­стные) люди задумались и важно стали доказывать, что и глаголы, и деепричас(тия) и проч(ие) части речи давно уже сказаны. Если все уже сказано, зачем же вы пишете? Чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? жалкое за­нятие…». Этот черновой набросок (мы при­водим отрывки), по сообщению Б. М. Эйхенбаума, написан на одном листе с заметкой «Примеры невежливости», вошедшей (в переработанном виде) в серию «Отрывков из писем, мыслей и этом ных цветах» (1828 г.). В этом на­броске, написанном в 1827 году, Пушкин откликается на очень инте­ресный и злободневный тогда спор об употреблении имен прилагательных, обилием которых отличался стиль ка­рамзинистов. Серьезное рассуждение Вяземского-карамзиниста о том, что «все существительные сказаны» и пр., Пушкин превращает якобы в шутку, высмеивая тем самым Вязем­ского и его единомышленников. Из неизвестных текстов Пушкина, вошедших в третью книгу «Пушкин­ского Временника», отметим еще не­известную, очень неразборчивую строфу из стихотворения «Осень», в которой Пушкин обращается к своим друзьям-поэтам и называет Кюхель­бекера «Живою жертвой Леты». А. В. Никитенко в своем дневнике, 30 января 1837 г. (ст. ст.), записы­вая события, связанные с дуэлью и омертью Пушкина, отметил между прочим, следующий факт: «Пушкин умер 29-го в пятницу, в три часа пополудня. В приемной с утра до вечера толпились посетите­ли, приходящие узнать о его состоя­нии. Принуждены были выставлять бюллетени». Эти документы, долгое время быв­шие неизвестными, публикуются сей­час Л. Б. Модзалевским в «Пушкин­ском Временнике», Один из бюлле­ковского, почерком написано: Первая половина ночи беспокойна; последняя лучше, Новых угрожаю­щих припадков нет; но так же нет, теней хранился в буматах В. А. Жу­ковского и выпущен 28 января, т. е. на следующий день после дуэли, ко­гда появилась некоторая надежда на улучшение состояния больного. На полулисте голубоватой почтовой бумати крупным, необычным для Жу­и еще и быть не может облегчения. Второй из сохранившихся бюлле­теней хранился в архиве бр. Турге­невых. На другой половинке того же листа написаны трагические строки: Больной находится в весьма опас­ном положении. Б. РЕСТ. «Всякая строчка великого писате­ля становится драгоценной для по­томства. Мы с любопытством рас­сматриваем автографы, хотя бы они были ничто иное, как отрывок из расходной тетради или записки к поргному об отсрочке платежа, Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же са­мым пером, написала и великие тво­рения, предмет наших изучений и восторгов». Эти слова сказаны Пушкиным в 1836 году, почти сто лет назад, в ста­тье по поводу переписки Вольтера с де Броссом. В только что подготовленном к пе­чати третьем томе «Пушкинского Временника» (издание Академии наук СССР) впервые приводится ма­ленькая заметка Пушкина, написан­ная им приблизительно в то же вре­мя, в 1836 году. Среди каких-то вы­числений и рисунка, изображающего кусты и пень, Пушкин выписал три колонки незаконченных слов, и даже отдельных букв *). Тютч Надежда [Челоб] Как пишу Вяз. o Пуг Челоб о Лоб Эпигр. Нос Род. Партиз Мо(с)ква Вольт Тепляк П. из Т.  Заметка эта, как установил Л. Б. Модзалевский, является списком ма­териалов, намеченных Пушкиным для третьего тома «Современника». Оче­Пушкин писал во время опеш­ной редакционной работы, не закан­чивая фамилий авторов и названий произведений. Но в пометке «Вольт» мы легко узнаем напечатанную без подписи статью Пушкина «Воль­тер», - именно из этой статьи вая­ты нами слова Пушкина: «Всякая строчка великого писателя становит­ся драгоценной для потомства»… Пушкин произнес их, обращаясь к автографам Вольтера, Мы повторяем эти слова, рассматривая с волнением каждую строчку, каждое слово, на­писанное великим Пушкиным, В торопливых пометках, сделан­карандашом на обороте делового письма к поэту, предстает Пушкин­журналист, Пушкин редактор «Современника». Вот уже готова чер­наметка очередного тома! «Вяз.» - это стихотворение тн. ПI. А. Вяземского «Kennst du das Land», «Челоб» - стихотворение Д. В. Да­выдова «Челобитная», - то самое стихотворение, которое вызвало бес­конечные придирки цензора А. Л. Крылова… Так расшифровывается каждая пометка. «Род.» оказывается «Родословной моего героя (отрывок из сатирической поэмы)» Пушкина. «Нос» - отрывок из новой повести Н. В. Готоля, «Как пишу» - статья В. Ф. Одоевского романы», а «Как пишутся у нас «о Пуг» статья «Об истории Пу­гачевского бунта (разбор статьи, на­печатанной в «Сыне Отечества» в ян­варе 1835 года)», в которой Пушкин отвечает на критику историка В. В. Броневского. И даже буквы «П. из Т.» - не что иное, как «Письмо из Твери», озаглавленное «Письмо к из­дателю». подписанное инициалами A. Б., но, как недавно доказано, при­надлежавшее перу Пушкина. В другой заметке всего четыре строчки: Они написаны на обороте счета *) В квадратные скобки [ ] нами заключаются слова, вычеркнутые Пушкиным, в круглые ( ) -- пропу­щенные слова или части слов.

литературных разговоров   со-всяких ло у него какой умствований говорил, что бы­на душе, не стесняясь ни­теорией. Тут он выразительно напомнил о неблагопристойностях, встречаемых у Шекспира, и прибавил, что это был гениальный мужичок. Записки ски К. А. ПОЛЕВОГО. * Пушкину предложили написать критику исторического романа Бул­гарина. Он отказался, говоря: … Чтобы критиковать книгу, на­добно ее прочесть, а я на свои си­лы не надеюсь. «Литературная газета», 1830 г. № 45. *

Пушкин с упреком говорил о временных ему литераторах: -Мало у нас писателей, которые бы учились; большая часть только разучиваются. П. АННЕНКОВ. Материалы для биографии Пушкина. * - После чтения Шекспира, - го­ворил Нушкин, - я всегда чувствую кружение головы; мне кажется, буд­то я глядел в ужасную мрачную про­пасть. B. Ф. ЩЕРБАКОВ. - Как после Байрона нельзя опги­сывать человека, которому надоели люди, так после Гете нельзя описы­вать человека, которому надоели кни­ги, - сказал Пушкин. В. Ф. ЩЕРБАКОВ. *

Когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых душ»… то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охот­ник до смеха), начал понемногу ста­новиться все сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался совершенно мра­чен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: - Боже, как грустна наша Россия. H. В. ГОГОЛЬ. *

Рассуждая о стихотворных пере­водах Вронченки (из Байрона, Гете, Мицкевича), производивших тогда впечатление, Пушкин сказал: - Да, они хороши, потому что дают понятие о подлиннике своем, но та беда, что к каждому стиху Вронченки привешена гирька. К. А. ПОЛЕВОЙ. *

Первая из лубочных картинок к «Р омансу» (1832 г.). Под картинкой вы писано все стихотворение, озаглав­ленное «Следствие порочной любви», повидимому по предложению цензу ры  B. КИРПОТИН Из мыслей Пушкина Чтение -- вот лучшее учение. * и Критика -- наука открывать кра­соты и недостатки в произведениях искусств. Она основана, во-первых, на совершенном энании правил, кои­ми руководствовался художник или писатель в своих произведениях, во­вторых,на глубоком изучении образцовви на деятельном наблюде­нии современных замечательных яв­лений. * Изучение старинных песен, сказок т. п. необходимо для совершенного знания свойства русского языка; критики наши напрасно ими прези­рают.  Разговор «Борисе Годунове» Трагедия Пушкина «Борис Году­пова вышла в свет в последних чи­слах декабря 1830 г. Появление тра­гедии рызвало большой интерес. В № 1 «Литературной газеты» за 1881 г. была помещена следующая заметка: «Бориса Годунова, соч. A. С. Пушкина, в первое утро ра­скуплено было, по показаниям здеш­них (т.о. петевбуртских) книгопро­давцев, до 400 экземпляров. Это по­казывает, ччто неприветливые журна­апрасно винат публику за равнодушие к истинно-хорошему в нашей литературе». H. В. Гоголь в неоконченной ста­тье о «Ворисе Годунове» рисует яр­кую кастину продажи трагедии в книжном магазине. «Славная гещь! Отличная вещь! отдавалось со всех сторон: «Что, ба­тюшка читали Бориса Годунова? Нет? Ну, ничего же вы не ч е читали хогошего», бормотала кофейная шинель запыхавшейся квадратной фигуре. - «Каков Пушкин?» - ска­зал, быстро поворотившись, породс, печенный гусарский корнет своему соседу, нетерпеливо разрезывавшему последние листы. - «Да, есть места удивительные». - «Ну, рот, нако­нец, дождались и Годунова». «Как, Борис Годунов вышел? Скажи­те, что это такое «Борис Годунов?» Как вам кажется новое сочине­ние?» - «Единственно, единственно. Еще бы некоторой картины… 0, Пушкин, далеко шагнул.» «Ма­стерство то главное, мастерство…» - BOPICE

Однажды на мой вопрос, как уда­лось ему не поддаться тогдашнему обаянию Жуковского или Батюшко­на и не попасть даже на школьной скамье в число их подражателей, Пушкин отвечал: - Я этим обязан Денису Давыдо­ву. Он дал мне почувствовать, что можно быть оригинальным. М. В. ЮЗЕФОВИЧ.

Юбилей Пушкина и литературные нравы К жизни и творчеству Пушкина обращены сейчас взоры всей страны, всего культурного мира. В юбилей­ные дни следует вопомнить об одной из характерных черт Пушкина. При­мер его может иметь положительное, оздоровляющее значение для литера­турных нравов, для нашей литера­турной среды. Размышление над жизнью и твор­чеством Пушкина может помочь из­жить литературное чванство, которое достаточно сильно проявляется и среди советских писателей. Можно заметить, что чем посредственнее пи­сатель, тем больше у него замашек и претензий «гения». Он не пишет­он торжественно творит, он услужли­во подготовляет для потомства дан­ные о своем творческом процессе, - черновики, варианты, сведения об ассоциациях, подготовивших появле­ние образа, даже о технике хране­ния материалов и черновиков. У Пушкина же совершенно не бы­ло такого самочувствия «гения». В этом отношении он совершенно похож на созданный им образ Моцарта. С друзьями он чувствовал себя дру­гом, с возлюбленной - возлюблен­ным и т. д., нигде не требуя особого, добавочного внимания к себе за то, что он писатель. И в то же время каждая жилка его дышала творчест­вом. Поэтому он мог естественно и не­принужденно, не рисуясь и не ната­скивая себя, вперемежку с обычным, с житейским, в любом месте и в лю­бом собрании говорить о музах и ра­зуме, о поэзии. Это было следствием живого орга­нического интереса к творчеству, не затемненного никакими мелкими по­буждениями, И когда Пушкин писал, он думал о том, чтобы написать хорошо, чтобы создать совершенное произведение искусства, чтобы пла­стически полно выразить обуревав-ту шую его идею. Цель была - творчество, созда­ние произведения. Поучительна пушкинская тщатель­ность работы Пушкий уважал свой труд. Поэтому он изумительно тща­тельно обрабатывал свои произведе­ния для печати. Даже над теми произведениями, которые заведомо нельзя было опу­бликовать при жизни, он работал с тем же напряжением, как и над те­ми, которые должны были поспеть к определенному сроку для издания. В этом видна требовательность ху­дожника, уважение к произведению и к читателю. Читатель получал стройное, отде­ланное произведение, выполненное наиболее экономными средствами, высокохудожественное, идейно глубо­кое. Пушкин понимал, что читатель художественных произведений дол­жен был духовно обогащаться, по­лучая в то же время эстетическое наслаждение. Интерес общего дела, интерес ли­тературы стоял для Пушкина на первом плане, Личные интересы от­ступали у Пушкина на задний план. Кто из современных писателей по­дарил бы сюжет и идею своего за­думанного произведения, чтобы дать развернуться другому писателю, что­бы помочь другому творцу найти свою дорогу? А Пушкин это сделал. Известно, что сюжеты «Мертвых душ» и «Ревизора» были подарены Гоголю Пушкиным. Великий поэт дарил при этом не какие-нибудь об­резочки использованных тем, нет, он дарил свое кровное, то что собирал­ся сам развернуть в первоклассное произведение, дарил из чувства то­варищества, дружбы, долга перед ли­тературой, потому что он, Пушкин, хотя и проигрывал при этом, но ис­кусство выигрывало. «Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьезно, - рассказывал Гоголь в «Авторской исповеди», он уже давно склонял меня принять­ся за большое сочинение и, наконец, один раз, после того, как я прочёл одно небольшое изображение не­большой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами вы­ставлять его вдруут всего, как живо­го, с этой способностью не принять­ся за большое сочинение. Это, про­сто, грех!». Вслед за этим начал он мне представлять слабое мое сложе­ние, мои недуги, которые могут пре­кратить мою жизнь рано, привел мне в пример Сервантеса, который хотя и написал несколько очень за­мечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за «Дон Кихо­та», никогда бы не занял того ме­ста, которое занимает теперь между писателями, и, в заключение всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы, и которото, по словам его, он бы не отдал никому другому. Это был сюжет «Мертвых душ» (Мысль «Ревизора» принадле­жит также ему)».

Он был не весел в этот вечер, мол­чал, копда речь касалась современ­ных событий, почти презрительно отзывался о новом направлении ли­тературы, о новых теориях и, между прочим, сказал: - Немцы видят в Шекспире чорт знает что, тогда как он просто, без

Первый автограd Пунвидно (ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ) В книжном собрании ленинград­ского литературоведа 0. В. Цехно­вицера хранится французская книга «Fables de Fenelon, edition ornee de Figures». А. Paris, 1809 («Басни Фенелона, издание, украшенное гра­вюрами». Париж. 1809). Книга эта принадлежала Пушкину в начале 1810-х годов и, судя по пометкам в тексте, ряд отрывков из нее Пушкин ваучивал наизусть. На книге имеется подпись Пушкина, являющаяся по ваключению специалистов самым ран­ним из известных автографов поэта. Н. Н. Пушкиной: A Catherine На форзаце книги сделана надпись Gontscharoff а E. a принадлежит Пушкиной ровой, (Екатерине Гончаровой), над подписью Пушкина, на обороте передней крышки переплета, пометка Н. Гончаровой: Ce livre аppartient Gatherine Gontscharoff (эта книга Екатерине Гончаровой). Должно быть книта, по которой учил­ся Пушкин, была подарена Н. Н. своей сестре, Е. Н. Гонча­впоследствии Дантес. По просьбе Всесоюзного Пушкин­ского комитета книга с первым авто­прафомных скву и будет экспонироваться на Всесоюзной пушкинской выставке. Нановая сен Фенелона» и автограф Пушкина, воспроизводимый впервые. 

Эти черты Пушкина как писателя проистекают вовсе не из того, что он был какою-то иконописною фи­гурою, наполненною всякими житей­скими добродетелями и совершенства­ми. Вовсе нет! Всем известно, что иконописного не было в Пушкине ни капли, что в житейском смысле в нем было много слабостей и несо­вершенств. Но Пушкин умел отде­лять важное от второстепенного, умел мелкое подчинять главному. Недаром он написал следующие слова, когда историки обнаружили не­которые житейские слабости Вольте­ра: «Что из этого заключить? Что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печа­лят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества, что, наконец, место писателя есть его ученый кабинет, и что, наконец, независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы». же мысль он выразил в другом месте, в письме к Вяземскому, жа­левшему об утрате записок Байро­на: «Мы знаем Байрона довольно, видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. Охота тебе видеть его на судне. Тол­жадно читает исповеди, записки… па потому, что в подлости своей ра­дуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении - он мал, как мы; он мерзок, как мы! Врете, под­лецы, он и мал и мерзок не так, как вы, - иначе!». Преданность делу, общим интересам у Пушкина была так велика, что он в день дуэли не забывает заехать к писательнице Ишимовой, чтобы дать ей поручение для редактируе­мого им «Современника». Вот запи­ска, оставленная им писательнице, которой не было дома: «Покамест честь имею препроводить к Вам Barry Corwall. Вы найдете в конце книги пьесы, отмеченные ка­рандашем, переведите их, как умее­те, - уверяю вас, что переведете как нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как на­добно писать!…». Доброжелательность к товарищу по работе, добросовестность редактора, интерес ко всякому хоть чем-нибудь примечательному явлению в лиге­ратуре, - как все это поразительно в этой скупой, короткой предсмерт­ной записке! Литературная среда во время Пуш­кина была поражена многими поро­ками. Социальное окружение ее бы­ло ужасающе губительно. Социальное окружение советской литературной среды действует на нее благотворно. И все же, при всей разнице эпох, у нас еще множество недостатков в среде литераторов. Отношение Пуш­кина к литературе, писателям, ре­дакторским обязанностям, его скром­ность, необычайная требовательность к себе, добросовестность, тщатель­ность, его огромное трудолюбие, до­брожелательность к товарищам, все это должно служить нам образ­цом и примером.

KABLKS

FENELON,

PARIS,

звания посланника! Теперь дело из­менилось. Теперь, оказывается, тако­го поведения посланника совершенно невозможно терпеть. Нужна была жертва общественному негодованию, и этою жертвою яви­лись Геккерены.

моего противника, без всякого рас­суждения и желания отделить чело­века от таланта». Движение было настолько сильно, что заговорили об организованной «русской партии», якобы налравляв­шей это движение. Вюртембергский посол доносил: «Глаз стороннего на­блюдателя мог убедиться еще раз. насколько сильна и могущественна чисто русская партия, к которой принадлежал Пушкин. Непосред­ственно после дуэли большинство высказывалось в пользу молодого Геккерена, но не понадобилось и суток, чтобы русская партия изме­нила настроение умов в пользу Пуш­Геккерен-старший писал Дантесу после высылки его из России: «Ре­шительно мы подвергаемся нападкам партии, которая начинает обнаружи­кина».

общества окружали омертный одр поэта, - пишет саксонский послан­ник Люцероде, - в то время как нидерландское посольство атаковыва­лось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения элегантного молодого чело­века». Император тоже нисколько не был возмущен случившимся, Старик Геккерен писал в Голландию барону Верстолку: «Император, сообщая ро­ковую весть императрице, выразил уверенность, что барон Геккерен (Дантес) был не в состоянии посту­пить иначе». И прусский посланник доносил: «Его величество высказался вначале довольно благоприятно на счет барона Геккерена (Дантеса), при­знавая, что он совершенно не мог отказаться от вызова своего беше­ного противника, и что во время дуэли, которая, по всегдашним за­явлениям Пушкина, должна быть во всяком случае смертельным поедин­ком, поведение его было честно и смело». И вдруг, как по маловению волнтеб­ной палочки, все совершенно изме­нилось, Высшее общество лось от Геккеренов, как от ных; генерал-адютанты и камергеры затеснились у гроба Пушкина; испу­ганный старик Геккерен пишет янное письмо министру иностранных дел Нессельроде с просьбою предста­вить его оправдания императору; а император ничего и слышать не хо­чет с возмущением говорит о свод­нической роли, которую играл в этой истории «каналья Геккерен». присуждают к разжалованию в рядо­вые, и, как иностранного подданного, высылают из России, - «посажен открытый экипаж и отвезен за гра­ницу, как бродяга, без предупрежде­ния его семьи об этом решении», - с негодованием писал французский посол Барант. Старшему Геккерену отказано в аудиенции и нанесена жесточайшая обида: он уезжал толь­в отпуск, а ему от императора ко была прислана в 1 а в подарок табакерка, которую получают только посланни­ки, покидающие свой пост. Причины этой разительной пере­мены были для современников совер­шенно ясны. Дантес в своих обяс­нениях перед судом, ссылаясь на свидетелей, которых он просил до­просить, с горечью прибавлял: «Пра­вда, все те лица, к которым я вас отсылаю, чтобы почерпнуть сведе­ния, от меня отвернулись с той по­ры, как простой народ побежал в дом

своим верным подданным, увеличи­вающиеся злоупотребления во всех отраслях правления, неограниченная власть, врученная недостойным ли­цам, стая немцев, - все, все поро­ждает более и более ропот и неудо­ввольствие в публике и в самом на­роде… Ваше сиятельство, именем вашего отечества, спокойствия и бла­га государя, просят вас представить  его величеству о необходимости по­ступить с желанием общим, выгоды от того произойдут неисчислимые, иначе мы горько поплатимся за оскорбление народное, и вскоре». Как видно из всего вышеприведен­ного, раскаты негодования гремели уже над головами ближайших сотруд­ников царя и исполнителей его воли в самой непосредственной близости от императора, Дело принимало нешу­точный оборот. И самое в этом гроз­ное было то, что неожиданно прерва­лось всеобщее многолетнее рабское молчание. Появилась огненная стихотворная прокламация Лермонтова «На смерть Пушкина». Стихи эти распространились по Пе­тербургу и по всей России с необы­чайной быстротою. Современники со­общают, что они переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечи­тывались и заучивались всеми (Па­наен), что навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили та­кое громадное и повсеместное впечат­ление (Стасов). Очевидно, стихи Лермонтова сов­шадали с общим наетроением, а в таком случае они представляют не­опровержимый художественный доку­мент, свидетельствующий, до какой б­степени в то время раскалилась об­щественная атмосфера. О совершенно необычайной значи­тельности общественного движения, ввызванного смертью Пушкина, с не­меньшей силой говорит и другое об­стоятельство, Что, собственно, случи­лось? Баловень высшего света, бле­стящий гвардейский офицер ухажи­вал за женою нечиновного «сочините. ля» с незначительным придворным званием, мало кем в свете любимого ва острый язык и независимое пове­дение. Ревнивый муж вызвал офи­цера на дуэль и был им убит. Что едесь для того времени особенного? Обычная любовная история, гле рогоносец-муж играет самую жалкую роль. Бешеное же письмо его было на­столько неприлично, что дуэли избе­жать не представлялось никакой возможности. Общее сочувствие выс­шего света было на стороне офицера. «Только немногие из лиц высшего

и Главною причиною изменившегося отношения Николая к Геккеренам был варыв общественного негодова­ния, изумивший и испугавший Ни­колая, Волею-неволею пришлось по­нять, что убит великий поэт, слава и гордость России. И пришлось пере­строить все свое отношение к случив­шемуся, пришлось притвориться, что наверху смерть Пушкина расцени­вается как великая национальная по­теря, Это аделал напор снизу. Тот же напор снизу вызвал тай­ный ночной вывоз тела Пушкина из

2.

ваться и некоторые органи тоторой квартиры, отпевание его не в ука­в занной перкви, спешный увоз тела Псковскую губернию. Все эти дей­перед несуществующими как с возмущением уве­ряли в свое время лойяльные друзья Пушкина, Страх правительства был основателен: среди всеобщего молчания вдруг совер­шенно явственно зазвучал живой голос независимого общественного мнения. Самый этот факт испугал правительство, безотносительно и то­му, грозила ли какая-нибудь непо­конкретная опасность. Поспешив, с одной стороны, пере­строить свое отношение к случивше­Николай, с другой стороны, постарался преградить все пути к проявлению общественного негодова­ния. хийного массового движения. Одиннадцать с небольшим лет на­зад пушками Николая было разгро­млено восстание на Сенатской пло­щади. C той поры общественная жизнь России, казалось, замерла. В демонстрации у гроба Пушкина она впервые снова подала свой голос. Но этот голос был уже не голосом дво­рянства, вышедшего на Сенатскую площадь: дворянство смирилось и низко опустило перед самодержавием голову. За прошедшее десятилетие в России народился новый обществен­ный слой, получивший у нас назва­ние «раэночинцев». Впервые но­вый этот слой дал себя почувство­вать на похоронах Пушкина, и при­том не в виде тесного кружка, не в виде тайного заговора, а в виде сти­Нам представляется вполне очевид­ным: горячий взрыв общественного негодования заставил понять и импе­ратора Николая, что дело идет не ничтожном сочинителе, камер­юнкере его двора, а о человеке, вы­соко ценимом самыми широкими об­возбуждают преследование против нас. Прусский посланник Либерман в своем секретном донесении совер­шарахну-страхами зачумлен-призраками, Дантесу: «Надо думать что импера, отча-вполне ммогильного вым впечатлениям, но подвергнет ба­па некоторое рремя досталочно стро на некоторое времи достаточно суро­Дантесасредственная, горячую жажду публичного обвине­ния, которую вызвало печальное вмуся, лось в низших частях населения столицы с большою силою, Смерть Пушкина представляется здесь как песравненнал потеря страды. как общественное бедствие». щественными кругами страны. А в таком случае и роль Геккерена-стар­шего пришлось трактовать иначе. Уговаривал жену Пушкина ответить на любовь его приемного сына, подумаешь, какое преступление. И из-за такого пустяка требовать ото-

Титульный пист брошюры «О Бо­рисе Годунове» трещал толстенький кубик с веселы­ми глазками…» Но литературными староверами и реакционерами трагедия Кушкина была встречена очень враждебно. К числу граждебных критических высказываний относится весьма ред­кая брошюра, изд. в 1831 г. «О Бо­рисе Годунове, сочинении Алексан­дра Пушкина. Разговор помещика, проезжающего из Москвы через уезд­ный городок, и вольно практикую­щего в оном учителя российской сло­весности». Автор этого «Разговора» неизвестен. Содержание брошюры, написанной в форме диалога, сводит­ся к тому, что собеседники не мо­гут гешить гопрос о том, к какому литературному жанру принадлежит «Борис Годунов», что многие места трагедии противоречат «изящному» вкусу, В «Рызговоре» подчеркивают­ся «резкие мысли», указывающие на политическую неблагонадежность ав тора тратедии. Кончается «Разговор» так: Учитель. …надобно желать, Петр Алексеевич, чтоб это потомство как можно скорее показалось, а до позд­него не дожить нынешнему Борису Годунову». C резкой рецензией против этой брошюры выступил В. Г. Белинский, назвавший ее «школярной болтов­ней».

Значение Пушкина огромно не только в исто­рии русской литературы, но и в истории русского просвещения. Он первый приучил русскую публи­ку читать, и в этом состоит величайшая его за­Слуга. В его стихах сказалась нам живая русская речь, впервые открылся нам действительный рус­СКИй МИр. Н. А. Добролюбов