газета № 15 (651)

Литературная 

A. С. Новикову-Прибою писателя «22 мая. Если бог даст, гоэвратим­ся мы все благополучно на родину, то вранья будет по горло. А истина опять будет неизвестна для России. Я хочу сказать, что тунеядцы и без­дельники опять возьмут безнаказан­но все выдающиеся места и снова поведут Россию к разорению и ги­бели. Печально и жутко!» В новом свете предстанет перед читателями фигура вестового адми­рала Рожественского. В прежних изданиях А. Новиков-Прибой дал ее эскизно, так как не имел достаточно данных для более обстоятельной ха­рактеристики. Но весторой Пучков, столько знающий о семейной, быто­вой обстановке грозного адмирала, оказывается, жив. Он работает про­водником на железной дороге. И все те же внимательные и заботливые читатели навели Новикова-Прибоя на след. Старые приятели встретились. В памяти писателя воскресли ин­тересные эпизоды, связанные с Роже­ственоким, в том числе и такие. героем которых являлся сам весто вой Пучков. И вот написана новая большая глава об адмиральском ве­стовом с обычными для Новикова­Прибоя юмором и деловитостью. Ее нельзя читать без смеха и гнева она блестяще дополняет весь фон, с такой силой воссозданный в «Цу­симе». * Будет очень досадно, если сужде­ния критики и впрадь будут бази­роваться только на старых изданиях «Цусимы». Многие существенные дополнения и изменения, внесенные писателем в книгу за последние го­ды, остались незамеченными и не­учтенными. А ведь в общей слож­ности с тем, что Новиков-Прибой подтотовил для нового издания, эти дополнения составляют четыре пе­чатных листа! Я. РОЩИН. веты. Не без их помощи подготовил  я и новое издание «Цусимы», Поля обемистого тома испещрены поправками. Достаточно беглого оз­накомления с ними, чтобы увидеть, какую кропотливую и упорную ра­боту ведет писатель. В одном слу­чае он уточняет, что дело было «у Ладуана, около острова Борнео», не на острове Борнео, как указано во всех предыдущих изданиях; в другом месте устанавлигает, что за­держки вследствие повреждения кот­лов, механизмов и рулей произошли не 73, а 81 раз, что лейтенант Бур­дашев не орловский помещик, а кур­ский, в третьем случае между сло­вами «испортил турбину» вставляет слово «водоналивную» и т. д. * Но кроме этих мелочей к которым Новиков-Прибой относится так стро­го, есть и дополнения другого, уже капитального порядка. Они состав­ляют целые главы, перепечатанные на пишущей машинке и вклеенные в книгу, Здесь события, мельком упомянутые в прежних изданиях, разрастаются в сложные драматиче­ские коллизии, образы, данные рань­ше беглыми штрихами, становятся конкретными и волнующими. Так, по-иному будет эвучать в следующем издании «Цусимы» глава о трагиче­ской гибели «Изумруда». - Видите эти увесистые папки? Это все материалы, присланные в последнее время цусимцами: днег­ники, воспоминания, письма и т. п. Огромная руда, из которой нужно было выплавить вот эту главу. Среди новых материалов есть по­трясающие документы, показываю щие как события русско-японской войны революционизировали не толь­ко моряков, но и честных предста­вителей офицерской среды. Вот, на­пример, выдержка из дневника пра­порщика механической части «Изум­руда» Шандренко: Мих. РОЗЕНФЕЛЬД

лет

60

В лаборатории Английский вице-адмирал Усборн, оложительно расценивая «Цусиму» Зовикова-Прибоя, не может, однако, римириться с мыслью, что бывший атрос осмелигается так беспощадно азоблачать бездарную царскую офи­ерню. И поэтому почтенный вице­дмирал язвительно замечает в своей татье в «Сэндей таймс», что Нови­сов-Прибой, очевидно, питался «па­убными сплетнями». «Догадливый» адмирал «не заме­ил» в книге того, что легко увидеть i неопытному читателю: необычайно тветственное отношение автора «Цу. имы» к каждому своему слову, ко­юссальное -количество проработан­ого материала, детальное знание нографии каждого персонажа. Ху­ржник не полагается только на вою память и личные наблюдения. Весьма характерно, что А. Нови­юв-Прибой и после выхода «Цуси­ы», принесшей ему мировую славу, е считает свою работу законченной. Эн продолжает дополнять книгу, от­плифовывать ее, вносить многочис­енные поправки, уточнять некото­ые моменты с беспримерной терпе­ивостью. Свидетельством этого труда явля­этся экземпляры «Цусимы», разло­кенные на письменном столе Алек­жя Силыча. Это экземпляры разных зданий, И каждое новое издание тнюдь не ягляется копией предыду. цего. Я перелистываю страницы, равниваю отдельные сцены, описа­ия, биографические показания, - труд писателя вызывает одновре­ценно удивление и восхищение. Мне очень помогают сами чита­и,- говорит Новиков-Прибой. - рудно представить себе какой за­отой умеют они окружать писателя, ак трогательны и вместе с тем прак­ичны бывают их указания. Они все емя не забывают обо мне, и я с лагодарностью использую все их со­

Родился я 12 марта (по ст. ст.) 1877 г. в селе Матвеевском, Спасско­го уезда, Тамбовской губ. Отец мой был из кантонистов николаевского времени. Прослужил на военной службе 25 лет. За отказ от производ­ства в офицерский чин получил не­большую пенсию. В родное село он вернулся с женою, - привез с со­бою плохо говорившую по-русски польку, чем удивил своих односель­чан. Отец был широк костью, физи­чески силен, весь от земли. Жил дол­го и крелко, не поддаваясь разру­шениям времени, Смерть встретила Мой его, когда он перевалил на девятый десяток. Мать, будучи значительно мо­ложе его, не отличалась таким здо­ровьем, а непривычный крестьянский труд состарил ее раньше времени. Она была мечтательна, увлекалась сказочным миром, в мыслях устрем­лялась к небу. Село наше глухое, отсталое, окру­женное стеной дикого леса. Школы не было. Грамоте начал учить меня отец. Старинную азбуку я выучил шу­тя, но когда дошел до складов, дело затормозилось, Мне настолько опро­тивела грамота, что потом никакими мерами не могли заставить меня учиться, Отдали к дьячку, Это был крупный человек, в лохматом седом волосе, всегда угрюмый. Внешностью своей он напоминал библейского Са­ваофа, и это очень пугало меня. Но и с ним я нисколько не подвинулся вперед в грамоте. -А ну-ка ты, непокорная тварь, выходи! Я знал, что это ко мне относится, и ниже напибался над партой. Тогда священник подходил ко мне, брал ме­ня за подбородок и закидывал мне голову назад. Под его пытливым взглядом, остро упирающимся в мои глаза, я окончательно обалдевал, В мозгу не оставалось ни единой мыс­ли, точно голова моя превращалась в пустой горшок. - Врешь! Я вышибу из тебя дья­вола! Каждый день я возвращался до­мой с красными ушами, Меня удив­ляло, что небольшие пухлые руки священника могут причинить такую боль. После этого я попал в школу со­седнего села. Напрасно учительница злилась и старалась наказаниями за­ставить меня учиться, Мое сопротив­ление росло, увеличивалось. Я стал метить ей разными озорными выход­ками. Наконец сбежал домой. Мать плакала, а отец, сокрушенно качая головою, говорил: - Эх, Алеша! Несуразный ты уро­дился у нас… Затрет тебя жизнь… В продолжение трех лет мучился я над складами, Каждое печатное сло­во вызывало во мне отвращение. Я проклинал тех, кто выдумал азбуку, Однако родители мои никак не мог­ли примириться с тем, что я останусь непрамотным. Попробовали еще раз отдать меня в другое село, находив­километров десять. шееся от нас за Учительница, молодая и окромная де­вица, с белокурыми локонами, при первой же встрече хорошо улыбну­лась мне, по-материноки обняла, при­ласкала, Я сразу почувствовал, что в груди моей растаял ком накопив­шейся злобы, и потянулся к ней до­верчиво. В две зимы кончил церков­верниво, В двв знмы кончил перков-всем но-приходскую школу первым учени­ком. И тогда-то во мне проснулась сильная жажда к знанию, но дальше учиться не пришлось. Запрягся в земледельческую работу. И только вместе со старшим братом, постоянным спорщиком с духовенст­вом, я читал тогда все, что попадалось под руку: приложения к журналам, по астрономии, о Джеке-Потрошителе, уголовный кодекс, но больше всего­религиозные книги. Мать моя, очень религиозная жен­щина, определенно готовила меня в монахи, Может быть, я и действи­тельно попал бы в монастырь, если бы случайно не встретился с одним матросом (о котором у меня написан особый рассказ­«Судьба»). Матрос много мне порассказал о флоте. Под влиянием этой встречи с моряком и моя жизнь сложилась совершенно по­иному, В мыслях я после не расста­вался с морем, с кораблями, вообра­жая себя моряком. Рассказы матроса окончательно оторвали меня от зем­ли: ее не было больше в моих меч­тах, неудержимо увлекавших меня от сухопутной действительности в ве-

путь

и рях. дущий мир грез Тогда весь мир пред­ставлялся мне одним сплошным без­брежным и бескрайним океаном, и жизнь там только на кораблях - вол­ны и корабли, и больше нет ничего на свете, Деревенская глушь порою отрезвляла меня от мечтаний о морях кораблях, а порой и усиливала их. Так сложился из меня здоровый от сельской работы деревенский парень, не видавший еще большой воды, но упорно мечтавший о неведомых мо­На двадцать втором году жизни ме­ня призвали на военную службу. Я сразу назвался охотником во флот. Сверстники мои - новобранцы горевали от разлуки с родным селом и если веселились, то скорее от от­чаянного горя, чем от радости, а я горел от счастья. Служил я в Балтийском флоте. Здесь я усиленно занялся самообра­зованием. Одно время я посещал в Кронштад­те воскресную школу. До сих пор я с благодарностью вспоминаю о ее пре­подавателях. Через них я впервые познакомился с нелегальной литера­турой, здесь началось мое политиче­ское и социальное пробуждение. Из этой школы, как от прожектора, был направлен в мрак царского флота яр­кий луч знания. Но мое обучение в этой школе продолжалось не долго. Вскоре школу закрыли, некоторых преподавателей арестовали. Начались аресты и во флоте. Мне хотелось подготовиться к экзамену на аттестат зрелости и постучить в университет, но попал вместе с другцми матросами в дом предварительного заключения. На литературный вуть меня натол­кнуло знакомство о биографиями та­ких писателей-самоучек, как М.Горь кий, А. Кольцов, Суриков, Решетни­ков и др. Я понял, что можно сде­латься писателем, не обучаясь в выс­шем учебном заведении. Но дело это оказалось чрезвычайно трудным. Те­перь имеются высшие литературные школы, доступные для всех. При каж­дом издательстве есть для начина­ющих писателей литконсультации. Тонда ничего подобного не было. Мно не к кому было обратиться за сове­том. Я был предоставлен самому се­бе, Приходилось как бы заочные кур­сы брать, читая по истории литера­туры и учась по образцам лучших художественных произведений как русских, так и зарубежных класси­ков. Нужно было исполнять те или иные служебные обязанности и в то же время работать над собою, рабо­тать упорно, работать за счет отдыха и развлечений, ибо другого времени у меня не было. Первая моя статья, в которой я призывал матросов посещать воскрес­ную школу, была напечатана в газе­те «Кронштадский вестник». Это ме­ня окрылило. Я стал мечтать о лите­я ратурной деятельности, С этой целью. когда я плавал с эскадрой адмирала. Рожественского на Дальний Восток, вел дневник C 1907 по 1913 год скитался за стему». А о праницей как политический эмигрант: жил в Англии, Франции, Испании, Италии и в Северной Африке В Ан­глии прошел через «потогонную си­Писал мало, лишь в часы отдыха. во время империалистической вой­ны и в первый период революции со­забросил литературную работу. В 1906 г. я написал две брошюры пусимском бое: «Безумцы и бес­плодные жертвы» и «За чужие гре­хи». Но они немедленно были кон­фискованы. В 1914 г. «Книгоиздатель­ством писателей в Москве» была при­готовлена к печати моя первая кни­га - «Морские рассказы». Но гря­нула война, а по военному времени книга оказалась нецензурной, Приш­лось разобрать набор. И только в 1917 году, после свержения царизма, тем же издательством она была вы­пущена в свет. В литературе я работаю немного больше тридцати лет. Но из них од­ну треть нужно выкинуть. За это время, зажимаемый царской цензу­рой, я с трудом проникал в периоди­ческую печать. А так как кроме двух брошюр у меня не было издано ни одной книги, то я считался как бы незаконнорожденным писателем или, как раньше в деревнях говорили, «за­уголышем». И только при советской власти для меня наступила возмож­в миллионных тиражах. ность выпускать овои произведения A. НОВИКОВ-ПРИБОЙ

A. С. Новиков-Прибой в конце девяностых годов. 

К. ПАУСТОВСКИЙ КРЕПКАЯ ЖИЗНЬ Прежде всего я должен оправдать заголовок этой статьи, Слова «креп­кая жизнь» ни в коей мере не озна­чают жизнь, крепко сколоченную, благополучную, устойчивую. Здесь слово «крепкий» должно пе­редать понятие свежести. Так мы говорим - скрепкий соле­ный ветер», «крепкая снежная кру­па», «крепкий яблючный сок», Поня­тие силы и свежести вызывает у нас представление о крепости. Такое же представление вызывает у меня жизнь Алексея Силыча Новикова­Прибоя. Очень часто мы испытываем жесто­кое сожаление из-за того, что чужая жизнь не принадлежит нам. Это так­же относится к Новикову-Прибою. Хотелось бы целые куски этой жиз­ни пережить самому. Это чувство мы испытываем всегда, когда сталкива­емся с настоящей человеческой био­графией. природу - один из самых великих стимулов к оздоровлению человека. Немыслим человек социалистического общества, равнодушный к природе. Имя Новикова-Прибоя крепко свя­зано с «Цусимой». Но до «Цусимы» Новиков-Прибой создал цикл книг, пде быт, борьба и страдания моряков старого флота переданы со скупой, но выразительной силой, цикл рас­оказов, пропитанных запахом гава­ней, океанов и соли. писателя, Здесь тема настолько по­трясает, что перестаешь замечать все то, что принято замечать у писате­лей: язык, стиль, композицию. Ког­да книга поражает настолько, что пе­рестаешь улавливать, как она напи­сана, - это удача, Это значит, что она сделана на основании еще не ра­скрытых нами во всей полноте зако­нов подлинного литературного ма­стерства. «Цусима» стала великой удачей   Сила «Цусимы» не только в про­стоте и точности, Сила ее - в оби­лии захватывающего материала и в теме - громадный флот, великая и бестолковая армада идет на смерть, как под топор палача, и об этом зна­ют все. Идет через весь мир, через душные океаны, экватор, тропики, штормы и синие штили. Трагичность этого погребального плавания так велика, что хочется читать о нем все больше и больше, и каждая частность приобретает в общем свете этой трагедии значи­тельность и особую силу. Массовый читатель и мы, писате­ли, должны быть благодарны Нови­кову-Прибою за его тромадный твор­ческий труд, за прямоту и честность его писательской мысли, за пример простоты, скромности и дружбы, ко­торый он дает нам всей своей жиз­из нью. Новикову-Прибою на-днях испол­няется шестьдесят лет Я желаю Алексею Силычу, чтобы жизнь его и в дальнейшем вызыва­ла у нас ту благородную зависть, которая толкает человека к усовер­шенствованию самого себя.

На всех морях и океанах  Как-то раз в одном из дальних лаваний, нанявшись матросом вто­ого класса, автор этих строк беспри­инно попал в число бесславных травильщиков» («травлей» называет­я вранье). Произошло это на кор­е, во время воспоминаний старого одшкипера, участника пусимской рагедии. Заканчивая свой рассказ, подшки­ер заявил: - Лучше всего это описано у Но­икова-Прибоя. Я рассказываю лишь в, что видел на овоем корабле, а пи­атель дал полную и верную карти­И моментально разговор перешел к роизведениям Алексея Силыча. Читали?--раздались восклица­ня, действительно полная картина! -Что и говорить, Мовиков-Прибой -сам соленый моряк, на себе испы­вл. Потому и пишет так. Бывалый словек! - Морская душа,--авторитетно за­етил один из стариков. - Что ни зьмется описывать, бой гибель скадры, подводников, «Коммуниста» шторме, все верно до последней вклепки. Но как это ему дается? Ты, оди, думаешь он в Москве сидит, не ылазит из кабинета? Можешь не еспокоиться, он везде побывал на воем веку и знает всех старых мо­яков, на всех морях. - Совершенно верно,подхватил ругой матрос, он знает моряков и юдится только с моряками, В Мос­ве в его доме всегда полно нашего ароду. Как только моряк приезжает Москву, он гребет к Новикову-При­ою, и живет у него, и ест, и пьет … иви, сколько хочешь, как свой че­ювек. ал? - А ты сам, случаем, не пробо­Смех прокатился по корме. Я счел уместным сообщить о том, ат новиков-Прибой любит морское бщество. Не надо, мол, преувеличивать, но в вартире писателя очень часто мож­ю встретить матросов, кочегаров с Герного моря, Балтики и Дальнего Востока. В большинстве это участни­и Пусимы Увлекшись, я рассказал о его жиз­и, скитаниях и приключениях, о На каждом пароходе советского торгового флота есть библиотека. Самые популярные, любимейшие книги моряков это произведения Алексея Силыча Новикова-Прибоя. «Цусиму» на судах называют «кни­гой-невидимкой». Новшкова-Пошбоя никовла не найдешь на полке библиотечного шкафа, и «Цусима» невидимкой пе­релетает из каюты в каюту, из куб­рика в кубрик. Книг Новикова-Прибоя нет в шка­фу. Матрос еще в начале рейса взял «Цусиму», «Подводников» или «Жен­щину в море» и зап записал на свое имя. Но, прочтя книгу, он передал ее близкому приятелю, а тот не мог от­другу, и казать своему вот, к отчая­нию библиотекаря, которому эту ра­боту поручили в качестве обществен­ной нагрузки, произведения Новико­ва-Прибоя загадочно исчезли. Но нет автора, который бы пользо­вался такой любовью, как Новиков­Прибой. Правдивость, простота его пленяют моряка, он чувствует Алек­сея Силыча своим писателем и как патриот моря, превозносит его пе о перед друтими. Прочитав хорошую книту доселе неизвестного ему автора, мо­ряк, похвалив ес, обязательно доба­вит: Моряки в большинстве своем - культурный, начитанный народ, лю­бят литературу и свободные часы от­дают чтениюжизнь, - Отличный писатель! Здорово сработано! Конечно, это не Новиков­Прибой, новполне толковый писа­тель. Но если произведение выше всяких похвал,товорят: … Пишет, как Новиков-Прибой! …В Атлантическом и Тихом океа­нах, в полярных морях, на Земле Франца Иосифа, у берегов Шпицбер­гена, в тропиках, у берегов Чукот­ки, Камчатки и Сахалина, ва всех океанах и морях, где плавают суда под флагом великого Советского Сою­за, мужественные славные советские моряки знают, любят и горлятся сво-ее им большим писателем-Новиковым­Прибоем. том, как писалась «Цусима», и о эло­ключениях этой рукописи. Я рас­сказал далее, как ныне неутомимо ра­ботает писатель и как он скрывается из Москвы за город, чтобы его не отрывали от занятий телефонные звонки и письма. Я рассказал, что это жизнерадост­ный, простой, веселый, юный по характеру человек, страстный охот­ник и путешественник. Никто не перебил меня, в глубокой тишине слушали меня моряки. Ночью, когда все уже спали, прия­тель-матрос подсел ко мне на на койку и спросил: - Она у тебя с собой? -- Кто,- не понимая вопроса, уди­вился я,кто она? Книга. Книга о Новикове-При­бое? … У меня нет такой книги. Я лич­но знаком с Новиковым-Прибоем… - Ты это брось,-рассердился мат­рос, и его лицо мгновенно стало уг­рюмым и подозрительным -Я же те­бя по-приятельски прошу, Ведь мы же с тобой с глазу на глаз… Станет такой большой человек водить с то­бой знакомство. Другое дело­старые моряки, им есть что рассказать, это я понимаю, Я тебя прошу в натуре… Как название? Не получив ответа матрос оскорб. ленно хлопнул дверью. Со следующего дня большая поло­вина команды парохода относилась к моим словам с холодной, рас­сеянной вежливостью. Стоило мне, забывшись, что-либо рассказать, слу­шатели с веселым огоньком в глазах перемитиватись, и кто-нибудь обяза­тельно, как бы невзначай, об являл: - Бывает! Ты все знаешь. У тебя, гляди, такие знакомые, как Новиков­Прибой Только в последние дни по возвра­щении из рейса мне кое-как удалось восстановить свою репутацию. В конце рейса, котда, списавшись с парохода, я уезжал в Москву, про­вожавший меня приятель-матрос ска­зал: - Может быть, ты действительно знаком с Новиковым-Прибоем, но… не может быть, чтобы о нем не былокни­ги.





Нужна ли писателю хорошая би­ография? Об этом спорят, но мне кажется азбучной истиной, что хоро­шая биотрафия - это полноценная жизнь, а прекрасная книга рождает­а прекрасная книга рождает­ся только как плод этой полноцен­ной и созидательной жизни. Биография не бывает случайной. Биография - это человек. Никто не сможет доказать, что Горький слу­чайно стал писателем, а не пекарем или железнодорожным стрелочником. Поэтому, когда возникают законные разговоры и тревоги о слабости лите­ратуры, о среднем качестве книг, то разгадку следует искать прежде все­го в биопрафии каждого отдельного писателя. Новиков-Прибой соединил лучшие две профессии в мире­морскую и писательскую, Может быть, морю он и обязан тем, что стал писателем. Но у Новикова-Прибоя есть еще третья профессия. О ней равнодуш­ные горожане учоминают с уомеш­кой, а люди, у которых вместо ума и сердца - толетые портфели с «дело­выми отношениями», считают долгом презирать. Новиков-Прибой охотник. Это значит, что он знает и любит

 

ную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Би­ли потому, что это было доходно к сходило безнаказанно» (Сталин). Роман «Цусима», раскрывший чость причр лость на примере войны 19041905 гг., крупный вклад в советскую литературу. Роман рассказывает о гибели старо­го, но он мобилизует на борьбу с вра­гом сегодня. Наша армия и флют сов­сем не похожи на старые царские флот и войска, Они нанесут сокру­шительный удар каждому, кто посме­ет нарушить границы Советской стра­ны. Мы вправе сейчае ждать от Нови­кова-Прибоя книги об этом новом Красном флоте. Новое произведение, которое пишет сейчас Новиков-Прибой, будет посвя­щено судьбе человека, прошедшего каторгу старого флота, а ныне счаст­ливого командира на одном из со­ветских кораблей. А. С. Новиков-Прибой прошел длин­ный путь учебы у жизни, от матро­са «Затертого» (таков его первый псе­вдоним) до любимейшего массами со­ветского писателя. Хочется закончить статью строками самого Новикова-Прибоя. Он написал их для «Литературной газеты». «Я прожил 60 лет, но мне кажется, что родился я только 20 лет тому на­зад. Как писатель, я рос и совершен ствовался вместе с Советской стра­ной, Моя родина дала мне все. горжусь, что дни моей жизни проте­кают в Советском Союзе. Сталин для меня является нодосягаемым идеалом. Он знает, любит и понимает писате­лей, Под руководством Сталина соз­дана мощь нашей страны, Будем бла­годарны ему и большевистской пар­тии, преобразившим нашу жизнь. Я обещаю сделать все, чтобы оружием сил, опособство­вать дальнейшему процветанию вели­кого социалистического госудадства».

зумии правящей клики, о разложе­нии, пнилости и пибели самодержа­вия В 1904-1905 году обнаружилось точно и непререкаемо, что самодержа­вие прогнило насквозь. Путь россий­ской эскадры в Японокое море чуть сленых, чуть росеийокого дво­рянско-буржуазного строя. Ни геро­изм матросов, ни безумная храбрость отдельных офицеров не смогли спа­сти обреченной на слом оистемы во­енно-феодального империализма. Книта Новикова-Прибоя высоко па­триотична, ибо она показывает вели­кий русский народ, боровшийся с иноземным врагом. Народ, который не победил потому, что был опутан пре­дательством, овоекорыстием и бездар­ностью правящего класса, Достаточно вспомнить страницы, посвященные героическому командиру Блохину и всей команде крейсера «Дмитрий Донской». Крейсер один отстреливалоя от ше­сти японских крейсеров, а два из них вывел из строя. «Донской», весь избитый, с проса­чивающейся в трюмы водой, с кре­ном на пять градусов, продолжал свой тяжкий путь. На нем мало осталось пушек, но он упорно отбивался от японцев. Передняя труба на нем бы­ла вся продырявлена осколками, а вадняя оказалась развороченной сни­зу доверху, Тига упала, ход умень­шилоя, но крейсер, словно обеспоко­снный своей собственной судьбой, продолжал двигаться вперед, унося на себе трупыы, кровь и бой, отчаяние и надежды всех, кто топтал его палу­буз Насквозь протнивший режим рож­дал командиров, ведших войска на поражение. Адмиралы Макаровы бы­ли трагическими исключениями.

C. РОЗОВ

отарытом море в долгие дны оди­них люди. Новиков-Прибой хоро­шо знает матросскую среду, но он не ползучий бытописатель, а подлин­ный реалист. Вюпомните одну из его самых удач-ком. ных повестей - «Женщина в море». ночества обнажаются человеческие страсти, тоска переходит в безумие, а страсть в неистовство, Новиков­Прибой показывает и грубую физио­логию, но он находит яркие и лири­ческие слова о том, как прекрасен человек, как умеет он побороть низ­менные и низкие чувства, Героичен и прекрасен человек. Чувство гордости за человека, вы­шедшего из народа, не покидает пи­сателя на всем протяжении его твор­ческой жизни, «Подводники», «Ера­лашный рейс», - это та же реали­стическая линия, правда о людях и жизни. У Новикова-Прибоя вы не найдете вылощенной и выхолощенной фразы, не найдете словесных изысков и по­брякушек, Слово для него - прав­да, правдивым словом он рассказы­вает о жизни, рассказывает безыскус­ственно, честно и прямодушно, Ли­тературные эстеты не любят Новико­ва-Прибоя. Страшная правда его книг лежит вне эстетского восприя­тия. 3

чтоб сильнее любить сегодняшний и завтрашний день. Многомиллионный читатель Страны советов считает Но­викова-Прибоя подлинным художни­Художественную зрелость, полно­кровное мастерство Новаков-Прибой обнаружил, создав замечательную книгу «Цусима», Эта книга разош­лась в сотнях тысяч экземпляров, она известна не только в СССР, анакомы с нею широко и за границами Совет­ской страны. Смысл этой книги, ее основную идею отражает следующее место из первой книги «Цусимы»: «Перегруженная углем и запасами, измученная походом и дезорганизо­ванная духом безверия, она (эскадра) медленно подвигалась к пропасти. Это понимали все, начиная с любого командира и кончая последним галь­юнщиком. И все-таки мы не повер­нули обратно. Почему? Потому, что младшие флагманы не противодейст­вовали командующему, а судовые командиры не осмеливались возра­жать младшим флагманам, а офи­церы не могли ослушаться команди­ров, а кондуктора, боцманы, капралы и матросы просто были не в счет. Ка­залось, никто уже не мог предотвра­тить приговора истории. Все люди находились на своих местах, все ис­полняли свои обязанности, Из труб вываливал дым, за кормой вращались винты, бурля незнакомые воды, и корабли, черные и молчаливые, с ви­дом бесстрастного покоя, шли вперед, чтобы похоронить в пучине чужого моря раздутую славу Российской им­перии и последнюю надежду нашей манчжурской армин»1. Матрос броненосца «Орел» второй тихоокеанской эскадры Новиков-При­бой выдает свидетельство о бедности российскому царизму. Книга нашисана «кровью сердца», здесь - итог пережитото, передуман­ного, запечатленного, В «Цусиме» правда о закате самодержавия, о бе­1 «Цусима», книга 1-я, стр. 410,

ОRиков-ВиооИВ миром старые - крестьянские и мат­росские - счеты, Он ненавилит от­вратительное, нажившееся на бедняц­ких слезах российское кулачество. В рассказе «Порченый» автор изоб­ражает бывшего солдата П. Колдоби­на - паука, кровососа. Показывает одним-двумя штрихами, описывая обстановку жизни Колдобина. У Кол­добина есть все - и кисейные за­навески и искусственные цветы в фарфоровых кувшинчиках. «В перед­нем углу, на божнице, заблестели но­вые иконы в посеребренных оправах, больших киотах с золотым виногра­дом, а на стенах - пестрые лубоч­ные картины: стральный суд, генера­лы, голые женщины. В простенках между окон, выходивших на улицу, висело овальное зеркало, правда, кри­вое, уродовавшее лицо, но зато боль­шое и в раме, окрашенной в вишне­вый цвет, с резьбой наверху». Лого­вище зверя выписано спокойной ру­кой художника. Эта безвкусица жилья кулака отражает внутренний мир ми­роеда, который хочет внешне жить «как все», который под ширмой бла­голешия окрывает темные и злые де­ла, Кулак дан не как размалеванная карикатура, а как отвратительное жизненное явление. В творчестве A. Новикова-Прибоя есть и элементы романтизма. Некото­рые неудачливые критики зачисля­ют его в «певцы моря», Нет ничего ошибочнее этой оценки, А. Новиков­Прибой­певец человека, его радо­сти, страданий, побед над самим со­бой и окружающей действительно­стью прошлого. Море в произведени­ях писателя - лишь фон, лишь хо­знакомый пейзаж. Главное в

 1 газетная и журнальная работа, По­настоящему писателем Новиков-При­бой становится только при советской власти, хотя пишет уже 30 лет; кни­га, создавшая ему заслуженную по­пулярность, - «Пусима». Новиков-Прибой - оптимистиче-

Шестьдесят лет назад, 12/24 марта 877 года, в глухом селе Матвеевском, пасского уезда, Тамбовской губер­ми, родился А. С. Новиков-Прибой. Лальчику, копда он начал учиться, рамота давалась туго, ибо безграмот­ые и жестокие педагоги отбивали якую охоту к знанию, Стоило толь­мальчику поступить в учение к ало-мальски чуткому человеку, кото­ый сумел его приголубить, прила­жать и внушить ему веру в себя, как овиков-Прибой становится одним из амых талантливых учеников. В нем проснулась безмерная жажда кзнания мира и людей, Мальчик чи­ал все, что попадало под руку, на­иная с Джека-Потрошителя и кон­ая астрономней. Случайная встреча озбуждает в нем любовь к морю, ождает мечту стать матросом, При­ыв на военную службу эту мечту существил. Новиков-Прибой попадает в Бал­гийский флот. Служит и учится, учится и служит. Служит со скреже­том зубовным, учится любовно, глу­боко и по-настоящему. Книги раскры­вают ему глаза на гнусную окружаю­щую действительность. Самое страшное событие, оставив­шее впечатление на всю жизнь: рус­жо-японская война, Цусима. Страш­дое, потому что народ расплачивался жизнью за прехи царизма. Баталер Новиков выжил среди страданий и стонов, предсмертных хрипов герой­ских моряков, отбивавших яростные атаки японцев, Потом бесконечные скитания (Англия, Франция, Испа­чня, Северная Африка), случайная

ский писатель, Человек, прошедший его тяжкую и суровую жизнь на кораб­лях царокого флога в годину бесче­ловечной бойни, он всегда верит в че­ловека, он подлинный гуманист. У него находятся ярюие и гневные сло­ва по адресу придворного льстеца и беадарного военачальника Рожест­венокого, Но о большой любовью пи­шет он о рядовом матросе, погибаю­щем в далеком и безвестном Корей­ском проливе. Все расоказы и романы Новикова­Прибоя крепко посолены шуткой и юмором. У него нет абстрактных об­разов, он всегда конкретен, люди его живут подлинной жизнью. Он пока­зывает, как в страшных и тяжелых условиях закаляются и заново рож­даются люди. Возьмите, например, «Цусиму», вторую книгу, Она расска­зывает о смерти и умирании, но яс­но видишь и ощущаешь, читая ро­ман, что в грохоте канонады, среди взрывов онарядов прозревают матро­сы. Они, или их младшие братья, в 1917 году, в Великую Октябрьскую Пролетарскую революцию, вместе с большевиками, под их руководством будут штурмовать старый калиталк­спический мир.  2

Когда вышли первые рассказы Но­викова-Прибоя, критический влликуша Ю. Айхенвальд писал: «Эти рассказы … пнетущая правла, Эта правла ло важнее литературы, но все же не ли­тература». Эстетствующий буржуа ставил писателя вне литературы. Рабочие и крестьяне нашей страны по-другому расценивают рассказы, по­вести и романы Новикова-Прибоя. Они любят, они читают и перечиты­вают по многу раз его произведения. Они видят в писателе человека, про­думавшего и прочувотвовавшего жизнь прошлого, проклявшего былое, показавшего ужас вчерашнего дня

Царокая Россия была бита, «За от­слова, в меру моих сталость военную, за отсталость куль­турную, за отсталость государствен-

Новиков-Прибой ненавидит старый мир насилия и ала, У него е этим рошо