Литературная  Казалось   Поэт и газета - это сопоставление чаще и чаще выныривает из газет­ных статей. «Чистые» литераторы орут: газета снижает стиль, газета повседневно­стью оттягивает от углубленных тем. «Газетчик», с легкой руки Тальни­кова, начинает становиться в опреде­лении писательских размеров чуть не бранным словом. В последних критических статьях (Гроссман-Рощин в журнале «На ли­тературном посту», Тальников в «Красной нови», Горбов в «Красной ниве» и т. д.) это эстетское высокоме­рие начинает становиться угрожаю­щим, тормозящим революционную ли­тературу фактом. Газетчики, отгрызайтесь! Газетчик против углубленных тем. Ерунда! Мелочность темы это -- мел­кота собранных фактов. Можно написать основанный на случайном событии памфлет на Чем­берлена. Давать углубленную литера­туру - это не значит заменить Чем­берлена космосом. А это значит по­добрать именно на этого Чемберлена большее число именно его касаю­щихся фактов, типизировать, систе­матизировать, обрабатывать, но с единственным устремлением, - если фельетон был щелчком, -- углублен­ная литературная вещь пусть ляжет кулаком на чемберлений цилиндр. единственную борьбу активных аги­таторов строительства коммуны про­тив эстетов с проповедью аполитич­ности, против отображений задним числом и прочей архаической и ми­стической чуши. Мы настолько сейчас изощрены в поэтической технике и в способах вла­дения словом, что состязаться в этой области скучно и непродуктивно. Было много противоречивых опре­делений поэзии. Мы выдвигаем един­ственное правильное и новое - это «поэзия - путь к социализму». Сейчас этот путь идет между газет­ными полями. Нелепо относиться к газете как к дурному обществу, принижающему поэтическую культуру. Технически газета это - 1.000.000 экземпляров и больше ничего. Давай газете, пропускай через газе­ту вещи любой литературной точен­ности, Злободневность вещи являет­ся результатом не наспех склеенных строк, а запасом поэтических оборо­тов и заготовок, делаемых поэтом за­Союз советских писателей Грузии возбудил ходатайство ССР об организации музея В. В. Мая­Багдади, под В. Маяковского правительством Грузинской ковского в доме, где родился На рисунке Маяковский в селе Кутаиси, и сооружении памятника поэту. И. Тимофеева - улица имени В. в Багдади. A. ДЫМШИЦ  B. Маяковский. литературе  бы ясно… годя, но в тренировке на быстроту вы­полнения и отзыва по массе анало­гичных фактов. Газета не только не располагает писателя к халтуре, а, наоборот, иско­реняет его неряшливость и приучает его к ответственности. Чистое поэтическое толстожурналь­ное произведение имеет только один критерий - «нравиться». Работа в газете вводит поэта в другие крите­рии -- «правильно», «своевременно», «важно», «обще», «проверено» и т. д. и т. д. Эти требования возбуждают поэти­ческую изобретательность. Например в «Комсомольской правде» есть лите­ратурная страница. На ней часто по­являются стихи, В разгар борьбы с хулиганством какой-то поэт писал в лирическом стихотворении о подстре­ленной им птице что-то вроде: Герами прокатилось эхо. Убил я птицу. Для чего убил? А просто так, для смеха. Разве убийство для смеха не есть лирическая апология хулиганства? Я нарочно привожу пример наибо. лее близко изкой мне и правильно бьющей газеты, конечно, не могущей сделать такой ляпсус ни в одной публицисти­ческой заметке, привожу только как разницу подходов. Здесь вина исклю­о Прочтут и забудут. Сегодняшний лозунг поэта - это не простое вхождение в газету. Сего­дня быть поэтом-газетчиком - зна­чит подчинить всю свою литератур­ную деятельность публицистическим, пропагандистским, активным задачам строящегося коммунизма. Только с этой точки зрения надо понимать лозунг, выдвигаемый нами проливовее оывлим лефовоким по­зунгам - «амниотия стихам и поэ­мам». До сих пор литературные группи­ровки боролись между собой по фор­мальным отличиям. Стеклов - за ямбы, а Леф - за другие размерчики. Сейчас мы против литературных борьбишек! Мы, газетчики, часто сами винова­ты в умалении нашей работы. Мы прибедняемся, завидуя вдохновен­ным, и почесываем им пятки рецензи­ями, библиографиями, отчетами и т. п. Нам надо пересмотреть писателей без различия родов словесного ору­жия - по их социальной значимости. Выступление на обсуждении «Бани» в клубе 1 образцовой типографии  * * * 30 октября 1929 г. мы нашу пятилетку выполняем в че­тыре года, это и есть своего рода ма­шина времени В четыре года оделать пятилетку - это и есть задача вре­мени. Как суметь себя и свое время сорганизовать так, чтоб пятилетку в четыре года сделать, Это - машина темпа социалистического строительст­ва. Далее говорили, что я дал своему Изобретателю фамилию Чудаков. выступал на сезде изобретателей. и я знаю, что изобретатель действитель­но, прежде всего, чудаковатый чело­век. Я знаю изобретателей, как лю­дей, занятых своей идеей, которые на­деются, что за них по организацион­ному вопросу вступятся товарищи, и поэтому хотят заниматься своей рабо­той, и часто им бюрократ в такой ра­боте становится поперек дороги, Я не хотел его дурачком сделать. Затем товарищ говорил о том, что концовка недостаточно слажена. Вот и Мейерхольд мне указал, что может быть фейерверк чрезвычайно простое разрешение дела - это внешшяя кра­сивость. Я подходил к этому вопросу так, чтобы и апитация была, и завер­шение было фееричным, Я и думаю, что это очень интересно и в театре до сих пор не применялось. Я хочу, чтобы получилась и агитация - бю­Сокольнический круг, а не театр, Вот мой подход. Но это не значит, това-

рищи, что я от больших проблем от­гораживаюсь дешевыми эффектами. хочу, чтоб агитация была веселая, со звоном. очень благодарен товарищам, что они подбодрили меня, Если бы рабо­чим я был вепонятен, я думаю, они не сидели бы здесь, А я вижу­сидят и слушают, и смеются в нуж­ном месте, где я написал, чтобы сме­ялись,… значит понимают, а то чего же смеяться стали бы? И напрасно меня товарищи обвиняют в том, что я сюда пришел после двух выступле­ний в Политехническом музее, Может быть товарищи думают, что я в По­литехническом музее выступал перед теми, кто на один день из Соловков приехал? Там тоже сидели советские служащие, вузовцы, рабочие. У меня 150 мест есть, которые я раздаю сам. Там тоже аудитория квалифицирован­ная, мне нужно выслушать и их мне­ние, и поэтому напрасно думают, что я подлизываюсь, А я к хозяину в пос­леднюю очередь прихожу, Если бы я пришел и просил -- выслушайте ме­ня, меня никто не хочет слушать, - тогда другое дело. Я не подхожу к вам бюрократически - отзвочил, и с колокольни долой, Я по-действитель­ному хочу увидеть и услышать то, чего я не понимаю. Вы понимаете та­дитораи за внимание и обещаю все свои вещи читать у вас.

Я скажу несколько слов относитель­но выступавших адесь товарищей. Прежде всего должен сказать, что я никогда не считаю какую-нибудь вещь законченной, сделанной, что я, мол, «памятник себе воздвиг нерукотвор­ный». Я твердо верю в творческие си­лы рабочего класса и прихожу в нму за помощью, чтобы этот нерукотвор­ный памятник сделать рукотворным. Я воякие замечания принимаю к све­дению и стараюсь ими воспользовать­ся. Тут один товарищ указал, что я ос­меиваю трудности. Он ссылался в подтверждение этого на то, что вот Победоносиков диктует машинистке­раньше, мол, ездили в трамвае по 5 копеек, а теперь по 10 копеек. Но я здесь осмеиваю не наши трудности, а осмеиваю бюрократический подход. Бюрократу все кажется хорошо, все правится. А мы говорим: как бы так сделать, чтобы, если раньше ездили за топеск телерт Ведь наш 10-копеечный трамвайный тариф нами был принят тоже о точки зрения рабочей целесообразности. Я бичую бюрократов в этом примере как и во всей пьесе. Оптимистенко --- то­который я прочитал, выступает очень мало), это Иван Иванович, который по всякому поводу звонит Сергею Ники­тичу, а если Сергей Никитич несогла­сен, то Никандру Федотовичу, а если Никандр Федотович несогласен, то тог­да Семену Пирамидоновичу, Все эти типы вместе должны составить общую фитуру бюрократа. Указывали на то, что Чудаков изо­брел такую пустенькую вещь, как ма­шина времени. Нет, товарици, то,

«Пупкин и русский оноромантизм» К столетию трагической гибели ве­чительных работ. Множеством цен­ных публикаций, статей, отмечен­ных новизной и оригинальностью ряда положений, биографических очерков, проблемных и историко­литературных исследований отклик­нухась наша литература на анамена­тельную дату, имеющую для нас не только мемориальное, но прежде всего огромное общекультурное зна­чение. В ряду этих работ несомненно вид­ное место принадлежит специальной работе Б. Мейлаха, его книге «Пуш­кин и русский романтизм». Ценность и значение книги Б. Мей­лаха определяются прежде всего со­четанием теоретического кругозора с большой конкретностью наблюде­ний и выводов, богатством и тща­тельностью в подборе фактических материалов. Этим единством методо­логических установок и конкретного анализа историко-литературных явле­ний, их органическим взаимопроник­новением отмечена вся работа тов. Мейлаха в целом. И это обстоятель­ство явилось для автора и для его работы верной гарантией против вульгарного социологизирования, про­тив вреднейшего антиисторического, априорного обобщательства, которые еще частенько у нас встречаются. Исследование Б. Мейлаха - ра­бота специалиста-пушкиниста. Ав­тор хорошо ориентирован в спорных вопросах, в специальных проблемах, обсуждаемых пушкинистами, он ши­роко владеет достижениями предше­ствующей пушкинианы, новейшшими принципами чтения и подачи пуш­кинских текстов и т. д. Но вместе с тем его работа выгодно отличается на фоне традиционных специально­пушкиноведческих исследований, в которых до последнего времени ца­рили узкий биографизм и «бескры­лое» публикаторство, преобладали комментационные и текстологические этюды, а попытки широкого обобще­ния и изучения творческой пробле­матики почитались ревнителями старо-академических традиций пло­дом вредной игры воображения, Новый документ, новый вариант не просто «любопытны» и «интересны» для Мейлаха. Они ему нужны. Нуж­ны для того, чтобы прочнее, незыб­лемее обосновать ими ряд широких, обще-теоретических и историко-лите­ратурных выводов. Публикуя во II главе своей рабо­ты новые архивные материалы о «Вольном Обществе любителей рос­сийскойсловесности», Мейлах обо­гащает ими свою аргументацию при установлении эстетических связей взглядов Пушкина и декабристов, а обращаясь неодновратно и, в част­ности, в IV главе, к текстологиче­скому анализу рукописей лириче­ских произведений Пушкина, он это Сделает не ради самоцели, не ради псевдо-научного «щегольства», а для того, чтобы на примерах из творче­ской лаборатории великого поэта показать всю вадорность и идеали­стичность популярных в свое время г37).утверждений о близости Пушкича к школе Жуковского и реакционных романтиков. Большая фактическая «оснащенность» книги придает ее по­лемическим моментам подлинную силу убедительности, Автор реши-через тельно разоблачает фальсификаторов эстетических взглядов Пушкина из лагеря идеалистического, буржуавно­го литературоведения и делает это, противопоставляя им значительную сумму конкретных фактов, ими со­знательно игнорировавшихся и за­малчивавшихся. и о в ро­и Пушкине ряде и ских позиций и эстетических воззре ровной вмстой со робти ляется также подход к пушкинско­му, прогрессивному, революционному романтизму не как к этапу его ли­тературного развития, противостоя щему последующему Пушкину-реали. сту, а как к неот емлемому элементу художественното метода великого на­родного поэта. Здесь Мейлах безуслов. но оригинален, ибо до сих пор еще живы ошибочные попытки традици­онного противопоставления Пушкина. романтика и реалиста и рассмотрения пушкинского романтизма, как явле­ния лишь эталного и преодоленного, вытесненного «эрелым» Пушкиным. Следует отметить, что в книго Мейлаха имеется ряд содержатель ных экскурсов методологического, историко-литературного и лингвиств­ческого порядка, которые хотя и тес­но связаны с основной ее - пуш­кинской темой, тем не менее оказы­ваются шире ее, представляют так­же и самостоятельный интерес. Так, например, I глава его работы, посвя­щенная вопросу о романтизме и ос­нованная на изучении взглядов Мар­кса, Энгельса, Ленина на экономиче­ский романтизм, на романтизм, как мировозаренческую категорию, и вы­сказываний A. М. Горького о рево­люционной романтике, безусловно интересна для нашей литературно­критической мысли, работающей над созданием эстетики социалистическо­реализма. Страницы, посвященные литературной теории декабристов, Жуковскому, дискуссии о языке го первой четверти XIX века, так же отмечены самостоятельностью и но­визной ряда утверждений и наблю­дений. Но было бы наивно полагать, что этой книгой уже все сказано и все разрешено в пределах взятой темы. Широкое изучение пушкинского ро­мантизма ею с «повестки дня» пуш­киноведения отнюдь не снимается, а ставится с большей настойчивостью. К тому же целый ряд больших и существенных вопросов, связанных с романтизмом Пушкина, не вошел в поле зрения автора. А между тем изучение южных поэм и прозы Пуш. кина, ряда его незавершенных за­мыслов, к которому в своей работе еще не приступил Мейлах, имеет не меньшее значение, чем анализ пуш­кинокой лирики и критических ста­тей и заметок поэта, на котором он базируется, Изучение прозы Пушкина тем слож­нее, что она обычно рассматрива­лась, как «антиромантическая». между тем, снятие и разоблачение в пушкинской прозе условно-романти­ческих штампов, «снижение» ходуль­ных героев прозы типа Загоскина с одной стороны, или Марлинского с другой, не должно препятствовать установлению и в прозе Пушкина черт романтизма, взятого не по-фор­малистски, не в его узко-«стилевом смысле, а в ето мировозаренческом и художественно-творческом содержа… нии. Несомненно, более глубоко и пр дробно, нежели это сделано Мевна. хом, должна быть рассмотрена про лема народности, как основы пуш кинского романтизма. Ведь пушкин ское настойчивое обращение к фол клору, его стремление изучить нарон одновременно питало революционную его песни, сказки и предалия романтику Пушкина - политическо го борца и художника-мастера. Спе­дует помнить также, что в своем ин­тересе к фольклору Пушкин опять­таки был «созвучен» романтика декабристам, изучавшим народное творчество и писавшим агитацион­ные песни для народа (К. Рылсев, A. Бестужев, М. Бестужев). Тема пушкинского романтизма тема исключительно просторная и в пушкиноведении одна из первооче­редных. К нейеще не раз будут эб­ращаться наши литературоведы. И книга Мейлаха будет и для них для нашего читателя, полного о чего интереса к Пушкину, цен пособием. Ибо,изучая «позиции Пущкина в основных литературно­теоретических дискуссиях эпохи, в -вопросах о языке и народпости роли поэта и функции искусства», она с большой убедительностью до­казывает, что Пушкин «всем овоим творчеством принадлежал к действен­ному, критическому, направленному против феодальной России романтиз­му», и правильно показывает прео ственность нашей литературы по т­ношению к Пушкину, усматривая основу этой преемственности в альном пушкиноком «сплаве реализ­ма и устремленного вперед ромин­тизма», в том, что Пушкин до конца дней своих не отходил сполнаот революционно-романтическихпозв­ций и, отбрасывая влияние реакци­онных романтиков, шел к великолеп­ному синтезу реализма и романти -синтезу, выражавшему мощ ный социальный оптимизм и бога­тейшую историческую интуицию Пушкина, В этом значение и бес опорная ценность книги Б. Мейлаха.



Выступление состоялось 30 октября 1929 г. на вечере, организованном ре­дакциями журнала «Даешь» и газеты «Жизнь печатника». Маяковский про­чел три акта «Бани», после чего со­стоялось обсуждение, Речь Вс. Мей­чтоГерхольда на этом вечере и несколько 

отзывов выступавших рабочих были напечатаны в журнале «Даешь», 1929 г. № 12. Речь Маяковского печатается впер­вые по стенограмме, сохранившейся в бумагах Маяковского. Стенограмма не правлена Маяковским.

Выступление на II с езде союза воинствующих безбожников   10 июня 1929 г. мистикой. Владимир Ильич в письме к Горькому писал, что католический священник в сутане, растлевающий  девушек, не так страшен, как демо­кратический поп без рясы, закручи­вающий нам головы красивыми сло­вами. Мы обещаем работой ответить на призыв сезда. В наше время мы должны со всей ответственностью сказать, что если еще можно так или иначе понять безмозглых из па­ствы, вбивающих в себя религиозное чувство в течение целых десятков лет, так называемых верующих, то писа­теля-религиозника, который работает сознательно, и работает все же рели­гиозничая мы должны квалифициро­вать или как шарлатана или как ду­рака. Товарищи, обычно дореволюцион­ные ихние собрания и сезды конча­лись призывом: «с богом», - сегодня сезд кончится словами: «на бога». Вот лозунг сегодняшнего писателя.

Товарищи! Федерация советских писателей поручила мне приветство­вать второй с езд безбожников. Това­рищи, я с некоторой неловкостью при­нял это предложение и охотно бы от него отказался, так как считаю его немножко вегетарианским. Если бы они мне дали две-три антирели­гиозных пьесы, или если бы они дали мне 10--15 антирелигиозных романов, то я пришел бы сюда, выложил бы на стол и сказал: вот вам наши при­ветствия. К сожалению, товарищи, наша антирелигиозная литература еще слаба. У нас были величайшие богоборцы, скажем, как Достоевский, величайшие богоискатели и богостро­ители, скажем, Толстой, у нас были   просто величайшие богодураки, огромное количество мелких лириче­ских подпевал а ля: Дорогой изумительный боже, помоги пролить мне любовь, И из листьев последнее ложе для раба своего приготовь… и т. д. Мы можем уже безошибочно раз­личать за католической сутаной мау­зер фашиста. Мы можем уже безоши­бочно за поповской рясой различать обрез кулака, но тысячи других хит­росплетений через искусство опуты­вают нас той же самой проклятой



Статья Маяковского «Казалось бы ясно» появилась в журнале «Журна­лист» № 4 в феврале 1929 г. Ни в один сборник, ни в собрание сочинений Маяковского она не вошла. Статья была напечатана в разделе «Дискус­сия» под общим заголовком «Газета и литература». Рядом с ней был напе­чатан «Ответ» Вяч. Полонского, напи­санный в резко полемических тонах. Соглашаясь с Маяковским, что «га­зете нужна литература» и «литера­туре нужна газета», Полонский в то же время считал, что газетная работа Маяковского ничего не дает газете и читателю. «В. Маяковский и его друзья, - писал Полонский, - появ­ляются в газете. Выигрывает опа что­нибудь? Нет». Вряд ли сегодня нужно об яснять грубую ошибочность этого голословно­го утверждения Полонского. Она ясна каждому.

Критик Тальников упомянут Мая­ковским в связи с его статьей в кни­ге № 8 «Красной нови» за 1928 г., в которой он резко отзывался о Мая­ковском-газетчике, о заграничных сти­хах и очерках Маяковского. поэмам» - ло­Маяковстны «Амнистия стихам и вунг, провозглашенный на докладе «Левее Лефа» в сентябре 1928 в Политехническом музее. этом докладе Маяковский выступил против огульного отрицания лефами всех будто бы отживших форм искус­ства и заявил, что он «амнистирует» и Рембрандта, и песню, и поэму с од­ним условием, - чтоб они работали на социалистическое строительство. (См, отчеты об этом вечере в газетах «Комсомольская правда» 28 сентября 1928 г., «Наша газета» 28 сентября и «Вечерняя Москва» 27 сентября.). B. К.

***

ствием от Федерации писателей на открытии сезда СВБ 10 июия 1929 г. Маяковский выступал с После приветствия Маяковский прочел с езду свое стихотворение «Шесть монахинь». Печатаем по тексту стенографиче­ского отчета II с езда СВБ (изд-во «Безбожник», М. 1930). В собрание сочинений не вошло. Кому принадлежит цитируемое Маяковским четверостишие -- мы не установили. Письмо В. И. Ленина М. Горькому, о котором упоминает Маяковский, написано в ноябре 1913 г. из Кракова. Владимир Ильич писал:

привет-«Католический поп, растлеваю­щий девушек (о котором я сейчас случайно читал в одной немецкой газете), - гораздо менее опасен именно для «демократии», чем поп без рясы, поп без грубой религии, поп идейный и демократический, проповедующий созидание и со­творение боженьки. Ибо первого попа легко разоблачить, осудить и выгнать, - а второго нельзя вы­гнать так просто, разоблачить его в 1000 раз труднее, «осудить» его ни один «хрупкий и жалостно шат­кий» обыватель не согласится». (Сочинения Ленина, т. XVII, изд. 3-е, стр. 82).

Наряду с этими дружескими упо­минаниями есть и замечания совсем обратного порядка. Еще никто не об­ратил внимания на то обстоятельство, что в шестом действии в характери­стику основного об екта своей сати­рической ярости - Победоносикова­Маяковский ввел отдельные черты врага народа Троцкого. Фраза Побе­доносикова «Не теряйте политику дальнего прицела» напоминает обана­логичной формуле этого предателя. А вот описание багажа Победоносикова: та-«Вагонетка с перевязанными кипа­ми бумаг, шляпными картонками, портфелями, охотничьими ружьями и шкафом-сундуком Мезальянсовой. четырех углов вагонетки четыре сеттера». Сравним эту ремарку, а также сле­дующий за ней разговор о «громадном универмаге», с такой заметкой «Прав­ды» (от 12 февраля 1928 «На станцию Фрунзе приехал Троц­кий в сопровождении семьи в спе­циальном мягком вагоне. Публика была поражена обилием багажа Троц­кого (свыше 70 мест) и наличием бар­ских удобств, с которыми ехал вы­сланный из Москвы Троцкий. Особо обращало на себя внимание то об­стоятельство, что Троцкий привез с собой охотничью собаку и большой набор охотничьих принадлежностей. «Что за барин приехал?» - спраши­вали на станции». сооб-Книга Сходство явное. Несомненно, Мая­горо-ковский воспользовался этим щением для описания подготовки Победоносикова к от езду. Злободневная для своего времени, эта замечательная пьеса живет и се­годня, Маяковский бьет по извраще­ниям самокритики, издеваясь пад спониманием» самокритики Победо­новым (его реплики в дей ствии). В образе Победоносикова би­чуется чванство, отрыв от масс, за­знайство, помпадурство, шумиха, за пора.которой нет реального дела. Угодни­чество, подхалимство получили яркое отражение в образах Бельведонского и Оптимистенко. Колоссально выросла наша страна за семь лет, прошедшие со дня смер­ти Маяковского. Черты, которые, по словам Фосфорической женщины, от­крывают путь в будущее, «радость работать, жажда жертвовать, неуто­мимость изобретать, выгода отдавать гордость человечностью» - эти чер­ты все чаще и чаще отмечают дела людей нашей страны. Но еще не ушли в прошлое пережитки капитализма в сознании, с огромной силой и убеж­денностью атакованные Маяковским. Многие сцены «Бани» и сейчас ока­вываются современными - и те, в которых он славит наш ход к ком­мунизму, и те, в которых он громит пережитки капитализма. ТакМая­ковский и теперь участвует в нашей жизни, борется вместе с нами за укрепление социализма.

A. ФЕВРАЛЬСКИЙ В лаборатории Маяковского-драматурга Работа над «Баней» была более сложной, чем работа над «Клопом». На заседании художественно-полити­ческого совета театра им. Мейерхоль­да, посвященном читке и обсужде­нию «Бани» (23 сентября 1929 г.), Маяковский говорил: «Вторую пьесу писать трудней. Мне было писать ее трудней и потому, что остается мало времени для обдумывания и всегда стоит опасность, чтобы новая пьеса не была сделана из обрывков старо­го, и потому, что аппетит приходит во время еды, так же как страсть к театральной работе… «Клопа» я дей­ствительно писал почти с листа. Эту вещь я переписывал пять раз». К большому труду, потраченному Мая­ковским на создание черновой руко­писи «Бани», прибавилась большая дополнительная работа, отразившаяся в многочисленных вариантах. Читая пьесу на различных собраниях, Мая­ковский замечал ее пробелы, подчас на недочеты ему, по его просьбе, ука­зывали слушатели, а в начале репе­тиций и актеры - участники спек­такля. Маяковский всегда вниматель­но прислушивался к замечаниям и некоторыми из них пользовался как материалом, наталкивавшим его на мысли о тех или иных дополнениях Первоначальные черновые рукопи­си «Клопа» и «Бани» и черновые ва­рианты этих пьес, не вошедшие в окончательные тексты, позволяют проследить путь создания этих про­изведений Маяковского. к пьесе. В черновую рукопись «Бани» Мая­ковский ввел много вставок. Некото­рые из них носят существенный ха­рактер. Вот примеры, показывающие, как вставки расширяют и углубляют характеристики. Бюрократ Победоносиков во втором действии в ответ на предложение на рисовать его портрет заявляет (встав­ки везде выделены): «Ни в каком спучае! Для подобных глупостей я, конечно, от кормила вла­сти отрываться не могу, но если не­обходимо для полноты истории и ео­ли на ходу, не прерывая работы, [разрешаю] 1, то пожалуйста». В том же действии он говорит: «В то время, когда вся страна 1 В квадратных скобках -- слова, вычеркнутые Маяковским. налаживается, бумаги годами лежат в полном порядне, для прошений и жалоб и отношений -- конвейер…» О том, как правка заостряла текст, свидетельствует реплика диктующе­го статью Победоносикова во втором действии, расшифровываемая в виде двух вариантов: идет] я веду мое учреждение к со­циализму…» Эти вставки и замены оттеняют глупую напыщенность и самовлюб­ленность Победоносикова. Вставки в реплику приспособлен­ца-журналиста Моментальникова в первом действии ярко расцвечивают его характеристику: «Совершенно, совершенно верно, сотрудник… сотрудник дореволюци­онной и пореволюционной прессы. Вот только революционная у меня как-то выпала. Понимаете, белые, Крым, подполье… Пришлось торго­вать в лавочке. Не моя - отца или даже, кажется, дяди. Сам я рабочий по убеждениям. Я когда-нибудь на­пишу мемуары. Но теперь, когда опять стране понадобились интелли­гентные, культурные силы и, разу­меется, еспи будет хорошая допж­ность, мы пойдем» 2. Слова, включенные в реплики ху­дожника Бельведонского во втором действии, усиливают черты подхалим­ства: «Какая скромность при таких за­слугах!… Как сапожок чисто блестит, прямо хоть пизни». «Карандаш дро­жит. Не передать диалектику харак­тера при общей бытовой скромности». В пятом действии Двойкин отвеча­ет Фосфорической женщине на ее недоумение по поводу быстрых успе­хов рабочего класса: «У вас, товарищ, должно, просче­тец в исчислении годов вышел. Не­верие в рабочего мы уже в прошлом году ликвидировали». Вставки другого порядка дают лю­бопытные детали. Вот язык зарапортовавшегося бю­рократа (Победоносиков во втором действии): «Что? Издеваться? И над своим непосредственным ответственным на­чальством и над посредственным…, т. е. безответственным… да нет, что я говорю! Вообще - тенью Маркса»… Характеристика «образцового» уч­реждения (Иван Иванович в третьем действии): «…Директивы выполняются, цир­куляры проводятся, рационализация Эта реплика дается по тексту черновой рукописи, не вполне совпа­дающему с окончательным текстом. Это же относится и к некоторым дру­гим репликам.

каждой пяди стройка» (там же), и многие другие. Разночтения вариантов в целом ме­нее значительны, чем разночтения черновой рукописи, - это говорит о том, что основа текста (во всяком слу­чае первых четырех действий) была закреплена уже в первом варианте после черновой рукописи, а в даль­нейшем шла уже преимущественно обработка деталей. Но все же и в вариантах есть ряд интересных раз­ночтений. Так, в одном из текстов, напечатанных на машинке, есть кие фразы: Бельведонский: «Уголь дрожит и крошится, вас надо каменным углем, вас надо антрацитом рисовать со­гласно вашему общественному поло­жению» (второе действие). Победоносиков: «Я ва машину вре­мени. Я только всегда говорил, что при наших ограниченных бюджетах нечего кидаться в прошлое время. Зачем рыться в моей грязи, т. e. в пыли истории? Но если путешество­вать в будущее время, на лучшие ме­ста и оклады, - пожалуйста, сколь­ко угодно» (пятое действие). В этом же экземпляре записан та­кой набросок заключительной репли­ки Победоносикова: «[Автор пьесы, автор машины, что время смахнет каждого, мешающего шагам коммунизма]». «Автора! Режиссера! Отвечайте, что вы этим хотели ска­зать, для чего вы этот огород дили? Бубните]. Орете, что время смах­нет помехи шагающему коммунизму? Агитка! Плакат! Не-ху-до-же-ственно!» текоте роли Победоносикова на­ходим такой стишок, произносимый этим приспособленцем (пятое дей­ствие): «С цепью старого грязного быта Красной женщине кончить ру-Рабство примуса будет разбито. Ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра». *

«А Эс Пушкин, знаменитый автор «Евгения Онегина» и оперы того же названия». «Александр Семеныч Пушнин, не­превзойденный автор как оперы «Ев­гений Онегин», так и пьесы того же названия». В том же действии фразу Бельве­донского «Луи Каторз, прозванный так за т за то, что был Людовиком четыр­надцатым», Маяковский меняет на следующую: «…Луи Катора четырнадцатый, про­званный так французами после рево­люции 48 года за то, что шел непо­средственно после тринадцатого». Обильные в первых четырех дейст­виях, вставки сильно уменьшаются количественно в пятом и почти исче­зают в шестом. Зато именно пятое и шестое действия были особенно значительно переделаны и дополнены в дальнейших вариантах пьесы. В процессе работы над вариантами была проведена кардинальная пере­работка пятого действия, придавшая ему большую стройность. Если разде­лить окончательный текст этого дей­ствия на восемь кусков, то последо­вательность кусков по черновой кописи будет такая: 1, 2, 7, 4, 3, 6, 5, 8. В черновой рукописи нет почти все­го начала шестого действия, в том числе и «Марша времени». Речи, про­износимые Победоносиковым и Опти­мистенко в шестом действии, в том виде, в каком они записаны в черно­вой рукописи, не удовлетворяли Мая­ковского. В дальнейших текстах он заменяет их другими - остроумней­шими стандартами канцелярской фразеологии. Дополняется и стано­вится более под емной речь Фосфо-ми: рической женщины. Кроме того, по­являются и иные куски текста, обо­гащающие пьесу: фразы режиссера о «щупальцах империализма» (третье действие), укрепляющие политиче­скую основу пъесы фразы Велоси­педкина: «Машину мы пустим и, ко­нечно, пойдем, если ячейка пошлет» (пятое действие) и реплика Фосфори­ческой женщины о том, что у нас «на 

русском выводов представляется

мантизме

своих

утверждений ряд стоятельной Целый проблем

само-

свежей.

историко-литературных разрешен в ней к и совершенно оригинально к как

по-новому, Мейлах

смело

подошел

Пушкину,

крупнейшему тику своего

литературному к как времени,

поли­вождю

литературной революции 20-х гг. прошлого века. И именно потому, что ему удалось показать Пушкина «тонкого литературного политика, героически совершавшего свое вели­кое дело создания реалистической литературы, несмотря на тысячи пре­пятствий, которые ему чинило само­державно-крепостническое государ­ство», Мейлах сумел по-новому осве­тить и литературные связи, и Пушкина, эсте­и са­роман­тические мую возарения проблему пушкинского

«Баня» была злободневной пьесой. Кроме того, что в ней получили вы­ражение проблемы, волновавшие тог­да нашу общественность, по текоту ее рассыпано немало упоминаний о конкретных лицах. Так, Мезальяноо­ва говорит о том, что Понт Кич «был у Анатоль Васильича», а в одном из вариантов эти слова заменены таки­«хотел быть у т. Бубнова», - как раз во время работы над пье­сой А. С. Бубнов заменил А. В. Лу­начарского на посту наркома по про­свещению. . Иван Иванович называет массу имен; среди них есть и имена, ука­зывающие на определенных лиц: «Я показываю наши достижения, как любит говорить Алексей Макси­мыч».

тизма. Вопрос об отношении декабристов к Пушкину, трактовавшийся до сих по пор преимущественно о точки эре­ния дичных связей и использования деятелями тайных обществ пушкин­ской политической лирики, В. Мей­лах перевел в плоскость установле­ния единства литературно-политиче-ки, Об одноименной книге Б. Мей­лаха. Изд. Академии наук, М.Л. 1937 г.