Литературная

№

газета

21 (657)

3

На службе

A. МАКАРЕНКОМ

культуры

NO PASARAN!   ние повести, которую в любой фаши­стской стране ждет костер. В этой книге Эптона Синклера раз­говор с фашизмом идет в открытую: война ему об явлена на смерть, Эта позиция писателя определила звуча­Непримиримая ненависть к фашиз­му и понимание, что эта чума угро­жает всему миру, помогли Синклеру выйти за пределы трафаретного без­зубого христианского социализма. «No pasaran!» - безусловно новое яв­ление в творчестве Синклера. Здесь он признает, правда, с наивностью, вызывающей улыбку, существование классовой борьбы и подтверждает правильность марксистокой теории примером непримиримого политиче­ского расхождения членов одной бур­жуазной семьи. Два двоюродных бра­та, очень близких по воспитанию и привычкам, неожиданно оказываются в противоположных лагерях. Руди Мессер - антифашист, Эрни Мессер -заядлый фашист. Смертельная угроза демократии - фашизм раз­делил мир на два лагеря. Бороться с оружием в руках можно только по ту или иную сторону баррикад. Эрни показан убежденным фаши­стом, готовым быться на смерть про­тив красных, но фигура эта очерчена манизма», Все фашистское окруже­ние, коричневый дом в Нью-Йорке, бандитские повадки немецких фаши­стов, натурализовавшихся в Америке и насаждающих там «традиции гер­манского фашизма», коррупция, шпи­онаж, звериная ненависть к рабочим всего мира и демократии изобличены в книге до конца и очень решитель­но. Руди Мессер - в начале книги по­литический младенец - проходит сложный нуть от аполитичного обы­вателя до героического защитника Мадрида. Его эволюция раскрыта Синклером жизненно и правдиво, без насильственного вмешательства ка­кой-либо «христианской девы», при­аванной «воспитать героя». го ло и ко Сближение сактивнымиантифаши­стами, вопиющие факты фашистских зверств, события в Испании, сама жизиь заставили Руди понять, что борьба против фашизма - дело все­передового человечества. Он сме­и мужественно пошел своим пу­тем - возглавил отряд добровольцев отправился в Испанию. Там они были приняты в ряды интернацио­нальной бригады и преградили Фран­путь к Мадриду. Интернациональный характер ис­панских событий раскрыт Синкле­ром чрезвычайно убедительно. Соци­алисты, анархисты, коммунисты беспартийные антифашисты действу­ют сомкнутыми рядами, Все они го­товы отдать жизнь за победу Испан­ской республики. События в Испании происходят только на двадцати последних стра­ницах книги. Эти страницы, посвя­щенные борьбе интернациональной бригады, написаны с глубоким вол­нением, с искренним восхищением героями, со всех концов собравшими­ся к стенам Мадрида, чтобы в реши­тельной борьбе, опытными руками и

  

ГЕРОИЧЕСКАЯ БОРЬБА и венности. Вывает и так, что запутав­шись в синтаксической прелести рас­сказа, автор теряет точность мысли, и читатель в некотором недоумении принужден даже возвратиться назад и перечитать прочитанное. Но этот, надеемся, временный у автора недостаток искупается боль­шим занасом действительного знания боевой жизни, умелой подачей самых разнообразных подробностей: чита­тель видит не только массы бойцов, но и пейзаж, и оружие, и тачанки, и всякие бытовые аксессуары, мно­жество вещей, которые, однако, и остаются только вещами, не снижая не закрывая настоящую большую сущность событий. В описании этих вещей автор очень экономен и умеет расположить их просто и убеди­тельно: треногих пулеметов острели башлыки. Пелипенко увидел, как от пулеметов отлетали черные гиль­зы, моментально гом». заметаемые сне-

«Исторические документы» Пятого полка Наш читатель, который следит за корреспонденциями с испанского те­адра военных действий (а есть ли чи­татель, который не следит за ними?), отлично знает об огромной роли, ко­торую сыграл в защите Испанской республики недавно влившийся в ре­улярную армию Пятый полк. вго стальные роты давно уже стали темой не только сухих военных сводок, но и героических песен, распеваемых да­леко за пределами Испании. Гораздо меньше знает наш чита­тель о совершенно исключительной культурной и пропагандистской рабо­те, которую проделали славные бой­цы полка; эта огромная работа бле­стяще показывает, что вооруженный рабочий класс умеет защищать не только свою жизнь, свою землю своих детей, но и культурное наследие ве­ков, которое он считает не меньше своим и не менее ценным достоянием, чем завод, который построен его ру­ками, чем земля, которая полита его потом. И руководители, в первую оче­редь политические комиссары Пятого полка, поступили правильно запечат­лев в ряде издании эту работу, кото­рая войдет славной страницей в исто­рию борьбы испанских трудящихся против мирового фашизма. Вст перад нами присланные изла­тельствем Пятого полка шесть книже­нак «Исторических докумонтов (н дая из них, вне всяких преувеличе­ний, - документ огромной историче­ской ценности. Издатели этих замечательных кни­жечек стремились показать цивили­зованному миру, какая из борющихся в Испании сил является защитницей культуры и какая ее злейшим вра­гом. Вот два номера этой библиотечки, седьмой и восьмой. Седьмой назы­вается «Защита культуры». В нем рассказывается о том, как Пятый полк собрал в ноябре прошлого года выдающихся испанских ученых, пи­сателей, исследователей и предложил им уехать из Мадрида в более без­опасные места, в частности в Валён­сию. Документы этого небывалого в ис­тории примера, когда вооруженные бойцы именем народа вывезли из осыпаемого снарядами города лучших людей своей нации, «необходимых для построения новой Испании, в ко­торой не будет безграмотных», - страница, которой никаким врагам никогда не удастся вырвать из исто­рии славной борьбы испанского про­летариата. В следующей брошюре больше ил­иостраций, чем текста; она называет­ся «Фашистская бомбардировка», Газрушенные улицы, рассыпавшиеся в щепы убогие лачуги и пышные дворцы, бездомные, убегающие от по­жаров дети и женщины, груды мусо­ра на месте прекрасных произведе­ний искусства, -- какой текст может лостойным образом прокомментиро­вать эти следы варварских налетов на мирное население, на библиотеки и школы, на музеи и госпитали? Пети­ом набранный текст немногословен, но убедителен: это перечень улиц и номеров домов, разрушенных обстре­лом. Четыреста с лишним номеров: коти данные относятся толькок диям 10-19 ноября и 6--12 декабря», гла­сит немногословное примечание. Прекрасным приложением к этой брошюре служат три отдельно издан­ных Пятым полком плаката с много­численными фотографиями, Один из них показывает, что сделали фаши­сты с музеем Прадо, который они раз­рушили по специальному заданию; другие два плаката изображают «рабо­ту» немецких «Юнкерсов» и итальян­ских «Капрони» 16 декабря прошлого года и 4 января текущего. Здесь уже уже никаких слов не надо… Все эти фотоматериалы рассчита­ны, разумеется, в основном на зару­бежного читателя; их цель -- пока­зать мировому общественному мне­нию правдивую картину варварства фашистов. Книжечка с заголовком «Агитация среди врагов» рассказывает об огром­ной работе полка среди войск Франко и Мола. Уже через несколько дней после начала военных действий Пя­тый полк понял огромное значение агитации среди солдат враждебного лагеря. К 15 сентября уже столько сделано в этой области, что газета «Милисиа популяр» печатает подробную ин­струкцию по организации этой рабо­ты. Инструкция, построенная «на опыте нашей гражданской войны, на опыте европейской войны и больше всего на опыте гражданской войны в Советском Союзе», подробно разби­рает как техническую сторону вопро­за, так и содержание агитации. Пятый полк вырабатывает целый ряд способов доставки возаваний, от простого перебрасывания их в короб­ке от папирос до детских воздушных шаров, ракет и всякого рода мета­тельных сооружений, Так же разно­образится содержание их в зависи. мости от того, к каким частям они на­правлены: к «добровольцам», к на­сильно мобилизованным, к мароккан­цам или к другим группам вражеских войск. Весьма действенной оказы­вается и устная агитация при посред­стве громкоговорителя.   Ярко рассказано об агитации среди республиканских рабочих и крестьян «Важнейшим лозунгом полка было завербовать в течение восьми дней две тысячи отборных человек. Воен­ные обстоятельства требовали бросить людей, которые создадут эти четыре батальона, в огонь раньше, чем эти батальоны будут окончательно сфор­мированы». Поставив себе такую за­дачу, Пятый полк не может не выпол­нить ее. Спешно создается уличный театр, пишется для него пьеса «Че­тыре ударных батальона». Текст ее и составляет содержание двенадцатой брошюры. Подвижный, стремитель­ный, этот театр - он весь умещает­ся на одном грузовике - привле­кает внимание зрителей на уличных перекрестках, у ворот фабрики… И зритель, подлинный массовый зри­тель, слышит слова, которые живут в нем самом, видит на сцене персона­жей, которых он безошибочно отож­дествляет с собой или со стоящим рядом, и взволнованный, захвачен­ный, он врывается всей массой в ход спектакля, подхватывает призывы актеров, издевается над обыватель­ской трусостью и, перебрасывая мост импровизированных театральных от подмостков к театру военных дей­ствий, записывается в отряд. занного с ним. «Первая стальная» -- так называется рассказ, в котором Рамон Сендер с присущим ему богат­ством изобразительных средств и ма­стерством описания массовых сцен, передает несколько эпизодов боев, которые пришлось вести первой ро­те Пятого полка и одному из ее слав­ных героев, капитану Маркесу. Так же содержательны и другие два выпуска, дающие образцы худо­жественного слова, возникшего в Пя­том полку или непосредственно свя­Стихи, собранные во второй из этих книжек, частью написаны для газеты «Милисиа популяр», частью читались авторами у микрофона радиостанции Пятого полка, частью присланы бой­цами народной милиции с линии ог­ня. Этот сборник стихов отражает два одинаково характерных для се­годняшней Испании явления: актив­ный переход лучших поэтов на сто­рону народного фронта, их неразрыв­ную связь с массами, и, с другой сто­роны, возрождение народной поэзии, народного романса. Здесь блестящие патетические строки романсов Ра­фаэля Альберти о защите Мадрида и смерти Ганса Беймлера, его же на­писанные в духе народных фарсов строки о церкви, стихи таких изве­стных поэтов, как Хосе Бергамин, Эмилио Прадос, Луис де Тапиа, луч­шее из стихотворений памяти Аиды Лафуэнте, автором которого являет­ся аргентинский революционный поэт Рауль Гонсалес Туньон, сражаю­щийся в рядах испанского пролета­риата. Но здесь, чередуясь с ними, и анонимные или до сих пор безвест­ные авторы: Боец милиции, Антонио Оливер Бельмас -- боец Гранадского фронта, В. де Бода -- боец батальо­на Тельмана и т. д. д. выгодский

Специалисты-критики найдут в книге Первенцева много недостат­ков, обязательно упрекнут его в под­ражании Гоголю, в перекличке со многими местами «Тараса Бульбы». Но ведь влияние Гоголя всвсе не та­кое уж плохое влияние, и читатель только поблагодарит Первенцева за восстановление страстной гоголевской эпической приподнятости. Хорошую книгу написал Аркадий Первенцев о борьбе, о победах, о стра­даниях красного казачества Кубани, о том, с каким величавым и вместе с тем простым героизмом отдали ка­заки свои жизни за дело Ленина - Сталина, за дело невого человече­ства. Будут читать эту книгу гражда­не Советского Союза, будет читать ее молодежь, и комсомольцы, и пионеры, многих она научит горячей страсти борьбы; а ведь борьба у каждого из нас впереди, борьба с жестоким вра­гом, вооруженным предсмертной яро­стью. Такие книги, как раз такие, воспи­тывают людей, они умеют показать самую глубокую красоту человека в борьбе за освобождение, они умеют привлечь человеческую личность к этой красоте подвига, сделать подвиг полным нового содержания. У венцева подвиг - не личная эстети­ческая поза, здесь он совершшенно не­обходимое и совершенно естествен­ное движение, вызванное крепкой связанностью масс, удивительным чувством единства коллектива. Гоголевский тон очень часто откры­то прорывается у Первенцева: «Впереди сотни гарцевал Николай Латышев, рядом с ним, перегнув­шись, играя клинком, нагнетая руку для страшного удара, скакал Нали­вайко. Может чуял Наливайко, что на этой земле сегодня последний раз прозвенят подковы его вороного ко­ня… но скакал казак Наливайко, заморозив на красивомлице какую-то страдальческую и одновременно зло­вещую улыбку». А вот концовка рассказа о конф­ликте комбрига Кочубея со штабом, когда довелось его казакам вытаски­вать батька через окно штабного ва­гона: < - Да не пошкарябали мы тебя, батько, як тащили с первого классу? Кажись стекло хрустнуло. - Нет, хлопцы, не пошкарябали, только тащили вы меня за плечи, а те за ноги, и хрустнула у меня нога, а не стекло. Надо испытать, может ошибся я с перепугу. Давай гопака. Пер-«У на да к тив и о Плясал Кочубей, приговаривая: - стнуло. Не, ничего». Не, ничего. Мабудь стекло хру­Или еще: «А тут, полюбуйтесь. Даже сам Пе­липенко, считай уже почти полков­ник, выволок седло из клуни, кинул «Апостола», и чорт его знает, ког­он успел подтянуть подпруги. Мо­жет на скаку? Так бывает, но только при очень уж большой спешке, как примеру под Воровсколесской про­Покровского, когда сам команду­ющий 9-й колонной носился по бое­вому полю в одних исподних штанах ночной рубашке». В самом подборе имен, в отдельных сюжетных ходах Первенцев помнит Гоголe. Необходимо признать, что очень часто читатель чувствует недо­статок стилистической техники, часто звуковое движение фразы слишком царапает слух и нарушает впечат­ление величавой эпической торжест­О романе А. Первенцева «Кочу­бей»; журнал «Октябрь» № 1, 2, 1937 г.

плен разведчиков Пелипенко и Воло­ди происходит с совершенно излиш­ним эффектом неожиданности. Увлек­шись здесь чисто фабульным дости­жением, автор явно не соразмерилве­личину этой неожиданности с вели­чиной убедительности. Этот эпизод так и остается не раз ясненным, автор так и не показал читателю, почему это вдруг сам Кочубей, с целой сот­ней оказался чуть не в центре не­приятельского расположения. И в других местах можно заметить на­клонность автора к некоторому гицер­болизму, несколько сходному с ги­перболой Гоголя, но, к сожалению, не обладающему столь же гипнотизиру­ющей силой. Читатель верит, что Старцев, полевой комиссар, мог про­нести на плечах раненого товарища пятнадцать верст в пустыне, но ни­когда не поверит, что тот же Старцев нарочно возвращается, чтобы взять на плечи и принести в Астрахань труп умершего. В романе много уделено внимания попытке освобождения из тюрьмы матери Балахонова, но самая попыт­ка почти не изображена. Такое неу­мелое распределение действия в ро­мане встречается довольно часто, Вдруг откуда-то вынырнул Щербина, лицо во всех отношениях третьесте­пенное, не ему начинает уделять ав­тор целые страницы и даже сообщает, Подробно изображается, как Щербина удирает от разгневанных казаков, мену: приговоривших его к смерти за из­«Поверху двигались всадники, Щербина ясно видел их черные силу­эты. «Кукла» раздувала ноздри, при­готовясь заржать. Он схватил ее мор­ду обеими руками, целовал: - Кукла, куклочка, молчи, молчи, кукла. Таманцы исчезли. По сухой терно­ватой балке продирался Щербина, ве­дя в поводу качающуюся, обессиле ссилен­ную лошадь». Прочитав этот абзац, читатель обя­зательно предположит, что Щербина, с таким трудом спасшийся от казаков, еще не вышел из действия, что он ав­тору еще нужен и нужны его пере­живания, В противном случае зачем же было так подробно его изображать. Оказывается, нет. Буквально в сле­дующей же строчке автор просто го­ворит: скоро Щербина был опознан и зарублен, как предатель, бойцами XI армии. Все эти недостатки очень легко ис­править, и это обязательно нужно сделать в отдельном издании кни­ги. Тем более нужно сделать, что Пер­венцев написал очень волнующую и нужную книгу. Она в особенности хо­роша для юношества. Люди здесь по­казаны во весь рост, показана и идея, вдохновляющая этих людей. Недаром Первенцев заканчивает роман волну­ющим образом Володьки-знаменосца: «Плывут знамена в горячем степ­ном воздухе, колыхаются. Вот по­дул от Каспия ветер, слышится коман­да товарища Хмелькова: «рысью». Разматывает Володька штандарт во всю ширину алых полотнищ, разме­танная полощется грива и кажется ныряет в увалах и лощинах порыви­стая лодка под бархатным парусом. Мальчишка же Вододька и все детское ему свойственно. А потому оглянувшись, точно думая, что и это стыдно перед усатым товари­ством, украдкой целует краешек дорогого полотнища партизанский сын, мчится вперед, смеется, и солн­це играет золотыми махрами».

Новая книга Эптона Синклера

бывших фронтовиков остановить на­ступление обединенных сил фаши­зма. События отнесены к тем дням, ко­гда регулярная армия испанского на­рода только рождалась, когда созда­валось единое командование. Несмотря на то, что Синклер по существу занимает обычные свои по­зиции внеклассовой характеристики персонажей и подчеркивает главным образом национальные черты своих героев, он удачно выходит из поло­жения, правильно характеризуя на­циональные особенности их антифа­шистских настроений. Синклер пони­мает, что итальянцы борются против Муссолини, а немцы против Гитлера в Испании потому, что они в силу условий не могут бить их еще так в своих странах, но вместе с тем всех их обединяет ненависть к междуна­родному фашизму; победа испанско­го народа - это их личная кровная победа. В своей повести Синклер решитель­но выступает против антисемитизма, разоблачая фашистов, и показывает в образе Изи Блоха социалиста, героя, погибшего в бою за Мадрид. Ни одной из политических партий Синклер не отдает предпочтения. Он защищает идею единого фронта и симпатизирует всем борцам-антифа­шистам. Очень может быть, что Синклер в едином фронте видит воплощение своего идеала социализма. Но эта кон­писателя. цепция не выступает в книге, до кон­ца выдержанной в духе боевого и ге­роического отпора международному Фашизму. На этом правильном пути Синкле­ру угрожает серьезнейшая опасность. Он все еще не видит, что троцкист­стая банда пашистотон гнусные предатели и злейшие враги народа. Руди даже думал о том, что­бы привлечь их в добровольческий отряд, но, к счастью, он этого не сде­лал. Синклер угадал чутьем художника, что не место троцкистам в антифа­шистском фронте. Синклер выражает в этой книге симпатии к Советскому Союзу. Он ци­тирует слова товарища Сталина о том, что мы дадим сокрушительный отпор империалистическим агрессо­рам, чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в советский огород. Но при всем этом Синклер недостаточно понимает значение со­ветской политики мира. Он изобра­жает Советский Союз в образе «рус­ского медведя», желающего, чтобы его оставили в покое. Это свидетельству­ет о политической ограниченности Но не этими провалами опреде­ляется характер и значение его кни­ги. «No pasaran!» - знаменательное явление в американской и мировой литературе. Открытый и громкий призыв к солидарности с испанским народом и к борьбе против фашизма такого крупного писателя, как Эптон Синклер, отражает дальнейший рост антифашистских настроений среди интеллигенции Запада и Америки. A. МИНГУЛИНА

«Кочубей последним оставлял штаб горницу куркульского дома. По пу­ти приказал Левшакову захватить попавшуюся ему на глаза большую сковородку. Наней застыл белый жир и кусочки­недоеденной колбасы. Адютант пучком соломы смахнул жир, оглядевшись, сорвал с печки пе­струю занавеску и завернул в нее сковороду… - Все одно ж бросите сковородку, - сетовала хозяйка. - Вернем, ей бо, вернем, - уве­рял Левшаков, - ожидай днями об­ратно. Какая же у меня будет кухня без сковородки». Но за сеткой вещей и подробностей все время в романе видишь массы людей. Между другими, не заслоняя их, высится монументальная фигура самого Кочубея. За исключением немногих мест ро­ман написан хорошим языком, но в своей конструкции несет большое ко­личество неувязок и неудобных мест. Последнее, вероятно, проистека­ет из неопытности автора. Этот «простой кубанский казак по­разил его буйным размахом неукро­тимого атамана вольницы, безыскус­ственностью поступков, каким-то не­угасимым огнем его беспокойной и целомудренной души, верующей в ве­ликое дело вождя партии - Ленина». В Кочубее есть нечто не только от Тараса Бульбы, есть кое-что и от Ча­паева, но в то же время он по-своему колоритен и по-новому убедителен. То обстоятельство, что в Кочубее много партизанского, что он не раз­бирается во многих деталях поли­тики и даже военного дела, что ему трудно читать обычную военную кар­ту-все это не снижает его облик. Главное в Кочубее, это - искренняя сила души, поднявшейся против от­вратительного старого мира. Таковы и все его казаки и, в особенности, его ближайшые помощники: Латышев, Михайлов, Левшаков, Наливайко. В романе они мало отличаются друг от друга, но это не вызывает у читателя ощущения однообразности. Это по­тому, что то общее, что дается в ро­мане, что присуще им всем, оно неотрывно прекрасно. Попадаются довольно часто грубые конструктивные ошибки. Живому бойцу Айса уделено всего несколько строчек, но его похороны описыва­ются на нескольких страницах, и это сделано, вероятно, только потому, что автор не мог победить искушения описать сложный ритуал черкесского отневания. Освобождение взятых в 



ПО СТРАНИЦАМ ЖУРНАЛОВ В № 2 журнала «Знамя» помеще­на глава из книги английского пуб­лициста Эрнста Генри «Гитлер над Россией». Глава эта посвящена за­рубежной агентуре Гитлера и свя­зям германских фашистов с фашиста­ми граничащих с СССР государств - Румынии, Польши, Финляндии. Ра­зобрав различные варианты планов Гитлера нападения на СССР, усилен­ную подготовку Германии к войне, Э. Генри делает вывод: «Все международные эксперты ут­верждают, что советская авиация, вне всяких сомнений, занимает уже сейчас первое место в мире. Энтузи­азмом к воздуху в Советском Союзе охвачены десятки и сотни тысяч ря­довых рабочих, школьников, служа­щих, изучающих летное дело в сво­бодные часы, ибо они убеждены, что в социалистическом обществе каждый должен уметь летать и будет летать. Не только человеческий фактор, не только воздушная техника социализ­ма, но также географическое положе­ние делает воздушную армию социа­лизма непобедимой. Как бы ни была сильна воздушная армия Геринга, она совершенно беспомощна против огромной территории Советского Сою­за И напротив: воздушная армия со­циализма несет неизбежную гибель фашистской Германии. География сделала этот подарок стране социа­лизма. Воздушная контратака красного воздухофлота будет разрушительной для фашистской Германии, для ее во­енной индустрии, для технического аппарата войны, для фашистской мо­билизации и, прежде всего, для со­циальной и политической системы воинствующего фашизма. Это будет последний неизбежный акт трагедии этой войны, которая станет трагедией Гитлера».

И. ДУКОР

Поэтому монтажи Хартфильда ну­жно уметь не только смотреть, но и читать. Фактурные детали, скомпано­ванные в том или ином плане, стано­вятся буквами. И, внимательно вчи­тываясь, зритель поймет, чья кровь стекает с лезвий топоров, чья голова пробита на деревянном помосте, чьи морды символизированы тиграми и гиенами, чей кулак вознесен над тол­пой и к чему он зовет. Книгу о Джоне Хартфильде, недав­но изданную Изогизом, должны знать все. Хартфильд делает на Западе большое революционное дело. Но он и нам раскрывает многое, то, что у нас, в стране победившего социализ­ма, давно уже ушло в область преда­ний. Хартфильд работает в капита­листическом окружении, и сюжеты его монтажей, обладая огромной взрывчатой силой, являются вместе с тем наглядным пособием по изуче­нию капиталистической цивилизации, ее изнанки. И еще что очень важно: как и Мая­ковский, Хартфильд является под­линным новатором. Революционное содержание у него органически выра­жено революционной формой. Харт­фильд стал родоначальником фото­монтажа - революционного, массово­го по своей идейности и по своим ма­териальным возможностям. Еще в эпоху Парижской Комму­ны о фотографии говорили как о «жи­вописи бедных». Хартфильд сохра­нил лучшие традиции этого изрече­ния, обогатив его всеми средствами современной изобразительности и опытом классовой борьбы в эпоху, когда одна шестая часть всего мира практически строит социализм. Последнее замечание. Книга Хартфильде издана пятитысячным тиражом, для избранных. Необходим дешевый массовый тираж, который обеспечил бы нашему читателю зна­ние одного из лучших и наиболее близких нам художников Запада.

рыве великого гнева и вознесенный, как знамя, над огромной толпой. И, как всегда в искусстве, невероят­ное становится близкой, знакомой действительностью. Зритель начинает ненавидеть глубокой кровной ненави­стью тигров во фраках и гиен в ци­линдрах. Рука зрителя невольно сжимается в кулак, и тогда кулак, взметнувшийся в фотомонтаже над толпой, отвечает тем же жестом. Монтаж у Хартфильда всегда сю­жетен. В свое время некоторые тео­ретики фото совершенно правильно предсказывали, что и в тех случаях, когда фотохудожник будет ограничи­вать себя моментальным снимком, и тогда, когда он будет пользоваться инсценировкой, фоторежиссурой, - ему все равно, больше чем живопис­цу, придется столкнуться с сюжетом. Почему? Потому что у живописца са­ма изобразительная деталь может быть сюжетной. Для фото такая за­дача сужается. Живопись обладает несравненно большими ресурсами в области изобразительной культуры. Поэтому так важен для фото типаж, уменье найти положения и ситуации самые характерные.

Хартфильд   Восемьдесят лет фотография каза­лась символом убожества творческой мысли. Можно было бы привести бе­сконечное количество высказываний писателей, художников, музыкан­тов, с непререкаемой ясностью гово­рящих о том, что фото являлось для них антиподом искусства. Когда нуж­но было бить противников доказа­тельствами от противного, когда ну­жно было приводить упреки в раб­ском натурализме, всегда обращались к фото как наиболее яркому примеру. И именно такие примеры всегда каза­лись наиболее убедительными. Рядом с поэзией или живописью фото су­ществовало только на правах бедного родственника, которому оставляли, в лучшем случае, задачу механического массового распространения, какого­то распредпункта при высоком, под­линном искусстве.         Фото как искусство развивалось упорно и наперерез всем этим выска­вываниям. В течение последних двух десятилетий оно завоевало свое пра­во на самостоятельное существова­ние. Фотомонтаж Хартфильда родился в окопах империалистической войны. Он был тогда стихийным протестом против войны. Маяковский эпохи 1914-1916 гг. и Аартфильд - братья по крови, Об этом времени Хартфильд рассказыва­ет: «Цензурные условия военного вре­мени не позволяли высказывать ан­иимпериалистические мысли, осо­бенно в письменной форме. Солдаты  на фронте прибегали ко всяким хи­тростям, чтобы познакомить своих родных в тылу, часто еще одурманен­ных шовинистическими идеями, с бытом окопов. Надо было показать Дающую пропасть между жизнью на фронте и жизнью буржуазных туне­Вадев. Солдаты, между прочим, поль­зовались таким средством: они скле­ивали фотографии, различные газет­ные вырезки и т. д., соединяя, напри­мер, героев, павших за родину, с ка­кой-нибудь картиной из журнала, иллюстрирующей быт капиталисти­ческих паразитов. Два-три метких, ос­трых слова дополняли мысль. Боль­ше ничего. Это было началом». Итак, начало было уже в элемен­тарном противопоставлении фронта и тыла. И это естественно и закономер­но. Элементарные противопоставле­ния стали потом трансформироваться в большие социально-художествен­ные обобщения. Настоящий Хартфильд, наш Харт­фильд, становится художником и аги­татором с мировым именем после вступления в германскую коммуни­стическую партию (с самого начала ее существования). Именно партия научила его социальному видению мира, великой любви и великой не­нависти, пафосу созидания новых ценностей и пафосу разрушения умирающей морали и эстетики капи­талистического Запада. Фронтовые окопы, в которых рождалось элемен­тарное, почти физиологическое про­тивопоставление, стали колыбелью боев за социализм. Особенностью монтажа Хартфиль­да является то, что он пользуется не только фотографиями. Им привлека­ются и тексты, и краска, и рисунок. Поэтому монтаж Хартфильда и яв­ляется подлинным монтажем, Но не в этом только дело. Какими бы сред­ствами ни пользовался Хартфильд, он всегда анцентирует социальный смысл того нового, что несет в себе тот или иной факт в монтаже. И то­гда монтаж становится боевым зна­менем. Обложки издательства «Ма­лик» и заглавные страницы журнала   «А. I. Z.», получившие сейчас миро­



Сюжетность Хартфильда всегда глубоко идейна. Хартфильд обладает изумительным чутьем исторического, уменьем поднять любой факт до мас­штаба огромного, классового обоб­щения, И если сюжет так важен для фото, то в монтаже он приобретает еще большую емкость, И тогда кры­шка гроба с сорок восьмым парагра­фом, опускающаяся на рейхстаг, или обнаженная женская нога, воткнутая в чернильницу, становятся жуткими новеллами о фашизме, о нравах бур­жуазной прессы и т. д. и т. д. Доста­точно нескольких мазков, двух-трех фото, пары фраз, цветного пятна, что­бы все стало ясным и незабываемым. Фотомонтажи становятся лозунгами великой классовой борьбы. В фотомонтажах Хартфильда нуж­но отметить их внутреннюю динами­ку. Это незастывшие ряды противо­поставленных друг другу фотогра­фий или текстов, Каждая фактурная   деталь несет в себе свою композици­онную функцию.

Фотомонтаж Д. Хартфильда, посвященный строительству социалистической Москвы фигурой человека во френче и сапо­гах мощно возвышается Димитров. В огромном пустом зале распластан сорок восьмой параграф. На предсе­дательском же столе-тиара, цилиндр и стальной шлем со свастикой. Крыш­ка гроба с тем же сорок восьмым па­раграфом обрушивается на здание рейхстага, Голова, плотнозакутанная, как в противогаз, в листы бур­жуазных газет. Голова тигра с оска­ленной пастью, вылезающая из фра­ка и туго накрахмаленного ворот­ника. Расцветка головы тигра пере-

вую известность, становятся замеча­тельными документами борьбы рабо­чего класса, В истории массовой ху­дожественной пропаганды их можно сравнить только с окнами сатиры Роста. И перед изумленным зрителем про­ходят как будто невероятные вещи. Обычная свастика превращается в связку четырех топоров, с которых стекает кровь. Она же превращается в деревянную подставку, на которой лежит человек с пробитой головой. Над маленькой, почти карикатурной

кликается с расцветкой галстука Фут­болисты с непомерно вздувшимися кожаными мячами вместо голов. Ну­ли вместо голов на элегантных муж­ских фигурах в смокингах и белосне­жных пластронах. Обнаженная жен­ская нога, воткнутая в чернильницу. Гиена в цилиндре и с орденом на длинной, хищно вытянутой шее, кра­дущаяся между трупами по полям войны. Беременная женщина с от­ромным животом, с глубоко запавши­ми страдальческими глазами, на фоне тех же трупов, Кулак, сжатый в по­