газета № 21 (657)

Литературная

БЛАГИЕ ПОЖЕЛАНИЯ И ПЛОХАЯ РАБОТА О деятельности Института литературы при Академии наук СССР  обычайной берется за выполнени труднейших и ответственнейших тем не учитывая ни своих сил, ни воз можностей. Год назад институт заду. мал создать в пятилетний срок двад­цатитомную историю русской лите­ратуры до Октября, В течение всего первого года сотрудники, работаю­щие над этой темой, дискутировали проблему об историческом литератур ном процессе, о периодизации ру ской литературы. Проблема эта таки ими не была разрешена. Не ры­решил также институт вопроса народ­ности в художественном произведе­нии, проблемы реализма и романти ма. Каждый том «Истории» намечено выпустить об емом в 40 печатных ли­стов. Учитывая институтские темпы, становится ясным, что за 4 года исто­рия русской литературы (а общий об ем ее - 800 печатных листов) созда­на не будет. Отделы института работают изоли. рованно друг от друга. Архив, где хранятся рукописи, не согласовывает своей работы со всей научно-иссле­довательской деятельностью институ. та. В архиве хранится около трех с половиной миллионов рукописей и других документов, Описано же на них не более 20 процентов. Охраняется архив плохо. Не отвечает своему назначению и музей института. Это скорее собрание экспонатов, расположенных по внеш­ним признакам, чем советский музей Он абсолютно аполитичен и не дат посетителям никакого представления ни о развитии русской литературы в целом, ни о политико-идеологиче­ском облике того или другого писа­теля. Все эти недостатки проистекаю от того, что в течение шести лет в Институте литературы не было на­стоящего хозяина, директора, который бы систематически организовал и ру­ководил его работой. Не мало вреда нанесли учреждению и хозяйничавшие в нем враги наро­да - Каменев и Оксман. В последние месяцы Институт ли­тературы не раз обсуждал свое тяже­лое положение. Сотрудники его осо­знали, хотя и не полностью, свои ошибки. Однако все планы перестрой­ки до сих пор остаются в области благих пожеланий. Заслушав доклады, президиум Академии наук в основном согласил­ся с выводами комиссии. В вынесенной, по сообщению Лебе­дева-Полянского, резолюции намечен ряд мероприятий по оживлению ра­боты института и его организацион­ному укреплению. B. ТОНин Президиум Академии наук СССР и брать. их обсудил вопрос о состоянии Институ­та литературы при Академии наук. На заседании были заслушаны клад заместителя директора институ­та академика А. С. Орлова и доклад председателя комиссии Академии ук, обследовавшей работу института, т. 1. И. Лебедева-Полянского. В результате обсуждения было вы­явлено, что Институт литературы отвечает своему назначению. Он стал крупнейшим научно-исследова­тельским учреждением, он не об еди­и не возглавляет научную рабо­ту в области советского литературове­дения. Докладчики констатировали, что научно-исследовательская работа в институте не организована. Производ­ственные планы из года в год не вы­полняются. Из намеченных по плану 1936 г. 38 тем институт выполнил (притом не до конца) 11. Семнадцать тем были с плана сняты, а десять перенесены на следующий год. Плохо работает ученый совет. На­учно-исследовательская работа подме­нена издательской деятельностью, но она, как выяснилось, велась бесси­стемно, плохо. Редактировались изда­ния небрежно, иногда даже в гран­ках. В выпущенную институтом к пушкинским дням книгу «Горький о Пушкине» редактор С. Д. Балухатый вставил цитату из «Клима Самгина», которая ни в какой мере не может ха­рактеризовать отношение великого пролетарского классика к создателю русской литературы. Из-за небрежной редактуры и не­достаточно высокого научного каче­ства отдельные книги пришлось разо­Слабо воспитываются научные кад­ры. Младшие чаучные сотрудники предоставлены сами себе. Системати­ческого руководства и контроля над работой нет. Совершенно не развита в институте самокритика. Общественность мало активна. П. И. Лебедев-Полянский указывает, что в ящик для предложе­ний о работе института, вывешенный комиссией, поступило лишь одно за­явление, да и то не от научного со­трудника, а от пожарника. Научные сотрудники, особенно стар­шие, стараются «не задевать» друг друга. Поэтому, как заявил Б. Эйхен­баум, научные заседания скучны, вя­лы, безжизненны, а кулуарные раз­говоры интересны. Плана научно-исследовательской работы на 1937 г. институт до сих пор еще не имеет. Нет у него также твердого перспективного плана рабо­до­на­не не ты на будущее. Иногда институт с легкостью не-

ПАВЕЛ МЕДВЕДЕВ



СТИХИ и ПЕСНИ o С ТАЛИНЕ 



Неизвестный роман В. К. Кюхельбекера поднимал­больших и ярких чувствах, об «испе­хельбекер никогда еще не ся, «Последний Колонна» - самое крупное и лучшее из прозаических его произведений. Если учесть, что до сих пор изве­стны только три небольших прозаи­ческих произведения Кюхельбекера, относящихся к 20-м годам, - повесть «Осада города Обиньи» («Невский зритель», 1820 г., ч. I, март), эстон­ская повесть «Адо» («Мнемозина», 1824 г., ч. I) и рассказ «Земля без­главцев» («Мнемозина», 1824 г., ч. 11), то само собою понятным станет зна­чение «Последнего Колонны» для конкретной постановки проблемы кю­хельбекеровской прозы и ее эволю­Существенно также и то, что ро­ман этот одно из последних, ес­ли вообще не последнее, его про­изведение. Думается, что все это обеспечива­ет «Последнему Колонне» очень зна­чительное место как в творчестве са­мого Кюхельбекера, так и в исто­рии русской романтической прозы 30-40-х годов прошлого века, в тра­дициях А. Бестужева-Марлинского, В. Одоевского и др. К этому позднему, уже умирающе­му в русской литературе, романтиз­му «Последнего Колонну» присоеди­няет очень многое - и сюжет, и стиль, и мировоззрение автора, этого «романтика в классицизме». Не слу­чайно роман посвящен В. Одоевскому. «Последний Колонна» - роман о пеляющей любви», о смерче безудерж­ной страсти и безумной ревности, ко­торые в конце концов губят и ху­дожника Джиованни Колонну и тех, кого он любил, - молодую чету Прон­ских, сжигаемых Колонной. В согласии с мистико-идеалистиче­скими тенденциями своего мировоз­зрения, особенно обострившимися в отчаянных условиях сибирской ссыл­ки, Кюхельбекер провел в романе идею «предопределения», трагической идею спредопределения», трагияоот не отводится такое большое место та­инственным персонажам, вроде ста­рика Граумана, и всевозможным ции.преданаованяет По Кюхельбекеру Джиованни Колоп­не суждено, предопределено стать Каином. Но любопытно и очень ана­менательно, что самые сильные и впе­чагляющие страницы в романе не эти, И, аате, которые согреты дыханием жи­вой жизни, страницы, где Колонна, уверенный, что человек - не раб судьбы, борется, любит, страдает. Хотел того Кюхельбекер или нет, но роман его не столько утверждает мистическую идею «предопределе­ния», сколько безбожную, атеистиче­скую мысль Пушкина: Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неиз яснимы наслажденья - Бессмертья, может быть, залог!… Передо мною лежит большая, в полный писчий лист, тетрадь из плотной, тряпичной, с желтоватым реестре предполагаемого собрания своих сочинений («Русская старина», т. 110-й, стр. 109). Рукопись рома­оттенком, бумаги. На первой странице ее написано: ПОСЛЕДНИЙ КОЛОННА. 1832 и 1843 год. На обороте этой же страницы посвящение: Роман в двух частях. Посвящается Князю Владимиру Феодоровичу Одоевскому. -- Последующие 42 страницы сплошь, без полей и без поправок, исписаны очень характерным почерком -- мел­ким, но четким, наклонным и ост­рым, со своеобразными крючками на буквах б, д, ж. Это полный текст романа: две ча­ча­сти, 16 писем разных лиц к разным лицам. На 44-й странице, вслед за оконча­нием романа, записка на француз­ском языке к мадам Глинке. Под B. К. нею -- инициалы автора -- на, как и большинства произведений Кюхельбекера, написанных им после 14 декабря 1825 г. в крепостях и си­бирской ссылке, считалась утерян­ной. Теперь, в № 4 журнала «Звезда» «Последний Колонна» будет впервые опубликован - почти через сто лет после написания. Однако не только давностью определяется значение этой публикации. Прежде всего, «По­следний Колонна» очень живо и ин­тригующе написан. Это - интересное художественное произведение. Казалось бы, самый жанр «рома­на в письмах» неизбежно сообщит «Последнему Колонне» некоторую статичность и однообразие. Кюжель­бекер счастливо избег этого благодаря, тому, что связал все повествование единым, энергично развертывающим­ся сюжетом, умело распределяя дра­матические акценты, гвел в эписто­лярное русло романа диалог, дневник Колонны и газетные сообщения, при­дал самим письмам стилевое разно­образие в согласии с индивидуаль­ностью их адресатов, обогатил фабу­лу рядом интересных экскурсов в область искусства и литературы, не пренебрег «описательной поэзией» и т. п. Вряд ли мы ошибемся, если ска­жем, что на такой уровень мастерст­ва прозаического повествования Кю­

ВЯВЛИОТЕКА «ОГОМЕЦ: № 13-14 (1 000-1 001) ЖУРнаЛьнО-ГАЗЕТНОЕ огалинацие МОСКВА - 12:89

Тысячная книжка «Библиотеки Огонек»

Не подлежит сомнению, что перед нами - беловой автограф романа B. К. Кюхельбекера «Последний Ко­лонна». До сих пор о нем было известно только одно - что он был написан Кюхельбекером. Об этом сам Кюхель­бекер сообщил Жуковскому в письме от 21 декабря 1845 г. из Кургана в

«СТИХИ И ПЕСНИ О СТАЛИНЕ» Небольшие, аккуратно изданные книжки «Библиотеки Огонек», начав­шие издаваться в 1926 году, заслу­женно пользуются широкой попу­лярностью у массового читателя. Наряду с изданием избранных произведений мировой и русской классической литературы, в «Библи­отеке Огонек» печатались лучшие произведения современных советских писателей, в том числе и молодых. Редакция «Библиотеки Огонек» готовит теперь к двадцатилетию Ве­ликой Пролетарской революции ряд антологий национальных литератур Советского Союза. Одновременно го­товятся и книжки на оборонные те­мы. На-днях вышел тысячный выпуск «Библиотеки Огонек» «Стихи и песни о Сталине» (Составители сбор­ника - Еф. Зозуля и Ал. Чачиков). В сборник включены стихи и песни о великом вожде В. Маяковского, Де­мьяна Бедного, Сулеймана Стальско­го, Джамбула, Гасема Лахути, Сакен Сейфуллина, А. Суркова, А. Проко­фьева, Н. Заболоцкого, A. Жарова, Дж. Алтаузена, Алы Токомбаева, A. Чачикова и др. Избранные произведения Короленко В 1886 году В. Г. Короленко напи­сал для журнала «Северный вестник» рассказ «Федор Бесприютный». Одна ко рассказ ни в 1886 году, ни позд­нее в журнале не появился: он был запрещен цензурой. Цензор Кассович мотивировал за­прещение рассказа тем, что Королен­ко «имел намерение представить на суд читателя выяснение одного из крайне щекотливых социальных во­просов, с целью указать на несостоя­тельность некоторых условий обще­ственного строя». Впервые «Федор Бесприютный» был опубликован в 1927 году в жур­нале «Красный архив». В настоящее время он печатается в сборнике из­бранных сочинений В. Г. Короленко, издаваемом «Academia», под редак­цией, со статьей и комментариями A. Котова. Кроме этого рассказа в книгу во­во­шли: «Слепой музыкант», «Сон Мака­ра», «В дурном обществе», «Соколи­нец», «Река играет», «Огоньки», «Го­сударевы ямщики» и др. Иллюстрирована книга рисунками А. А. Шишова.

В. Кюхельбекер ПОСЛЕДНИЙ КОЛОННА 8. (Отрывки) * Художник Джиованни Колон­на, принявши приглашение рус­ского офицера Юрия Пронского, едет с ним из Рима в Петербург. Здесь он встречается с невестой Пронского - Надеждой Горич и влюбляется в нее. Итальянские друзья Колонны - «отец духов­ный» Фра Паоло и художник Фи­липпо Малатеста в своих пись­мах предостерегают Колонну. По­следний отвечает: Письмо 9-е. Санктпетербург, в ноябре. Колонна к Филиппо Малатеста. Несколько раз принимался я за перо, чтоб отвечать тебе на послед­нее твое послание, и несколько раз перо выпадало из рук моих: в груди моей странное смешение чувств: до­сада, признательность, стыд, гор­дость, раскаяние, негодование. Так и быть: пусть замолчит досада и гор­дость и негодование: вы меня худо понимаете, но любите и беспокоитесь о моем счастьи и добродетели ; бед­ный Джиованни в вас только нашел бескорыстную дружбу… Впрочем, это письмо к тебе одному: если не жела­ешь, чтоб я прервал всякую связь с тобою, не показывай того, что пи­шу, - монаху; строгость его правил и предрассудки звания не позволят ему с настоящей точки смотреть на мои поступки. Как бы кто добр ни был, какое бы ни принимал участие в судьбе ближнего, во всяком из нас, грешных, самолюбие поневоле возбу­ждает ощущение почти приятное, ко­гда узнаем, что сбылось зло, нами предвиденное, нами в таком случае предсказанное, если не последуют тем советам, которыми премудрость наша так щедро снабжает всех и ка­ждого, не рассуждая: мы сами не за­были бы собственных правил наших при подобных обстоятельствах? Нес­частный гибнет, потому что он--он, а не другой кто, а друзья его воскли­цают: «не говорили ли мы, что все это точно так случится!», Это торже­ство и я ныне могу доставить вам, хотя и не вполне, потому что вы все­*) Печатается впервые. Ред.  таки кое-чем ошиблись. Часть про­рочества Фра Паоло оправдалась на деле: мое очарование исчезло, я про­снулся. Монах не солгал: не для на­шего народа, а всего менее для меня, та духовная любовь, к которой спо­собны одни наши заальпийские со­седи. Так! Я люблю со всеми теми мучениями ревности и чувственно­сти, какие только можете предпола­гать в итальянце, художнике, во мне. Судьбу свою знаю: страсть, сожига­ющая меня, положит конец моему безотрадному бытию. * Возлюбленного крестьянской девушки Насти угнали в Си­бирь. Настя сошла с ума. Вот ее песенка: 1. уже, где, - историю про какого-то живописца же Спинелло: эта исто­рия как раз пояснит вам все стран­ное и необыкновенное в рисунках его товарища по ремеслу, г. Колонны. Представьте, сударыня: Спинелло написал образ св. архангела Михаи­ла и что же? Попираемому архистра­тигом дьяволу придал, не зная того и сам, черты своей невесты! Не ска­жете ли вы тут, что он ненавидел девицу, с которой только еще сбирал­ся вступить в законный брак? Добро бы, если бы она была уж его сожи­тельницей… Г-н сочинитель истолко­вал все это весьма остроумно и удо­влетворительно: Спинеллово вообра­жение, говорит он, день и ночь было занято лицом бесценной ему девуш­ки, вот почему это лицо и легло про­тиву воли его под его кисть, когда вздумал он представить духа тьмы, не под стать других живописцев, от­вратительным чудовищем и сущест­вом страшным, но вместе и прекрас­ным. Что-нибудь подобное вероятно случилось и с вашим господином жи­вописцем Колонною… Вдобавок по по­бочным фигурам видно, что все это аллегория, хотя несколько и темная… Чувствую, Глафира Ивановна, что я взялся не за свое: иной, пожалуй, скажет, что не мне быть истолкова­телем произведения искусства, кото­рое навсегда осталось мне чуждым. Но - о творениях живописи, ваяния, водчества, даже стихотворства может же, кажись, судить всякий, одарен­ный рассудком и некоторым вкусом: это ведь не то, что занятия более важ­ные и полезные, в которых встреча­ются и запутанности и затруднения и вопросы казусные и требуются ос­новательные знания форм и законов… Знавал я во время своего служения в Петербурге кое-кого из этих господ сочинителей, которых теперь более величают поэтами и литераторами: ни один из них не умел нацисать порядочную деловую бумагу, да и су­дить о достоинстве таковой не был в состоянии… Единственно нелицемерная друж­ба к вам, милостивая государыня, и ревностное желание успокоить вас заставили меня приняться за перо и пуститься в рассуждения о предме­те, право, того нестоящем…



Понеси ты их в гостинец, В память другу моему; Ведь шепнул же мне мизинец: Улететь тебе к нему! * Глафира Перепелицына, при­живалка Пронских, находит в комнате Колонны эскизы его картины «Смерть Авеля», при­чем ее поразило сходство лица Авеля с Юрием Пронским, а Каина - с самим Колонной. Предчувствуя недоброе, она пересылает эти эскизы своему приятелю, судебному чиновни­ку Сковороде и его жене, про­ся у них совета и указаний, Приводим отрывок из ответ­ного письма Сковороды: Письмо 16-е.

По полям ли я ходила, У ручья ль сидела я, Белой ручкой я манила, Призывала соловья. 2.

Титулярный советник Сковорода к майорской дочери, девице Глафире Полтава, 18 января. Ивановне Перепелицыной.

…Варвара мне тетка, а правда сест­ра: подозревать г-на живописца в злодейском умысле, единственно по приложенным картинкам, никак не­возможно. В свободное от службы время люб­лю заглядывать в современные (как ныне выражаются) издания, особенно после хорошего обеда, лежа у себя в кабинете на диване и запивая ко­фейком со сливками трубку Жуков­ского. Это, скажу вам, сударыня, ис­тинное наслаждение; тут попеременно и читаешь и дремлешь и узнаешь разные диковинки: про пятипольное хозяйство например или про желез­ные дороги, и чугунные дома, и па­ровые машины, да про сиамских близнецов, и как г-н Булгарин, не­смотря на то, что ругал г-на Полево­го в продолжение десяти почти лет в каждом листке своей газеты, всег­да питал к нему, Полевому, глубокое уважение, всегда восхищался его вы­спренними дарованиями, а тем паче ныне ими восхищается, когда Поле­вой стал его товарищем в одной и той же спекуляции по части книж­ной промышленности. Все это, мило­стивая государыня, крайне удиви­тельно и заманчиво… Прочел я, между прочим, не помню

Соловью я говорила: «Соловей мой, соловей! Ветру выскажи кручину Боль, тоску души моей». 3. Ветер, ты метешь равнину, Пыль метешь с горы крутой: Замети мою кручину В край далекий и глухой. 4. Не черешни, и не вишни, И не груши там растут: Там растет и медь и злато, Там копают и куют. 5.





2 67 романа «Последний Колонна» В. К. Кюхельбекера.  

Там и он, сокол мой ясный: В клетке мой сокол сидит; А кафтан на нем-то красный, А на ножках цепь бренчит. 6.

Долго я ждала певичку, Ту певичку -- соловья… Приманила же я птичку: Вот послушалась меня! 7.

Ай, спасибо, соловейко! Прилетел, да и в мороз: Душу, светик, обогрей-ка возьми от наших слез; И

Факсимиле начала рукописи

В результате этой длительной, не­прекращающейся и в общем очень плодотворной работы над изучением «Слова» удалось, если и не вполне растолковать многие его трудные, загадочные места, то во всяком слу­чае значительно приблизиться к их уяснению. Широкое привлечение к исследованию произведений мировой литературы -- письменной и устной  и в первую очередь литературы рус­ской оригинальной и переводной, а также устной народной поэзии да­ло возможность поставить «Слово» в историко-литературную перспективу, ратурные овязи и его ближайнтую по­осмысления способствовало уясне­нию его идейного существа и его связи с исторической обстановкой Киевской Руси XII века. То, что добыто в итоге изучения «Слова», позволяет высказать о нем следующие общие положения. Богатый поэтический стиль его определился воздействием на его ав­тора как книжной, так еще больше устной литературы. При учете книж­ных влияний на «Слобо» не следует. однако, впадать в те крайности, ка­кие в свое время допустил Вс. Мил­лер, сильно преувеличивший эти вли­яния. Но тем не менее точка зрения на «Слово» как на памятник, отразив­ший в себе известные особенности стиля предшествовавшей и сбвре­менной автору книжной литературы, не отнадает, В переводных и ориги­нальных произведениях русской ли­тературы XI--XII веков мы найдем ряд устоявшихся поэтических фор­мул, художественных образов и сти­листических оборотов, которые род­ственны с теми, какие мы находим в «Слове» и которые помогают нам уяснить его стилистическую тради­цию. Неоднократно проводились сло­варные и фразеологические паралле­ли к «Слову» из библии, из летопи­си, из переводной повествовательной литературы, из произведений митро­полита Илариона и Кирилла Туров­ского, но все эти параллели гово­рят лишь о существовании опреде­ленной стилистической традиции, в известной мере общей для «Слова» и указанных памятников. Картина получается приблизительно такая, как если бы мы, изучая творчество Пушкина, отмечали в его поэтичес­ком хозяйстве ряд образов и ходя­чих формул, которые и до Пушкина вошли в прочный литературный оби­ход. Заподозрить лишь на этом ос­новании Пушкина в подражании ко­му-либо из его предшественников или современников было бы так же не­справедливо, как несправедливо и 

H. ГУДЗИЙ

бели рукописи скептические толки усилились. Особенной силы они до­стигли в 30-х годах XIX века, когда  против подлинности «Слова» с боль­шой настойчивостью заговорили Сен­ковский и­с кафедры Московского  университета­Каченовский. Скеп­тическое отношение к «Слову» было лишь частным проявлением скепти­ческого отношения группы историков и критиков к прошлому русской ис­тории, которое представлялось им как эпоха культурно очень бледная, почти варварская. Специально же в отношении «Слова» скептиками, глав­ной стороны, отсухствие в дравней хоть сколько-нибудь приближающих­ся к нему, с другой­указывались особенности его языка, будто бы не находящие себе параллелей в язы­ке древнейших русских памятников. Такое упорное нежелание со сторо­ны некоторых исследователей «Сло­ва» признать его подлинность побу­дило их противников, для обоснова­ния своей положительной точки зре­ния на памятник, тщательнее и на­стойчивее ваняться изучением пред­шествовавшей и современной «Сло­ву» древней русской литературы и старого русского языка; в результате этих изучений уже к 40-м годам вы­яснилась с полной очевидностью не­основательность позиций скептиков. Горячим защитником подлинности «Слова» был, между прочим, Пушкин, который еще в 1832 г. вел на эту те­му в стенах Московского университе­та оживленный спор с Каченовским. Затем Пушкин работал над «Словом» до последних дней своей жизни, на­мереваясь издать его со своими об­яснениями и, быть может, со своим переводом, но успел лишь сделать ис­правления и пометки в переводах­рукописном Муковского и печатном Вельтмана, а также написать нача­ло статьи, в которой дан решитель­ный отпор скептикам и предложено об яснение некоторых спорных мест «Слова» В 50-е годы «Словом о полку Игореве» живо интересовались К. Маркс и Ф. Энгельс в связи со сво­ими занятиями историей славян. с 40-х годов у нас появля­ется ряд исследований по «Слову», связанных с именами Буслаева, Ти­хонравова, Вс. Миллера, Александра Веселовского, Потебни, Смирнова, Барсова и их продолжателей, и в дальнейшем не проходит года, чтобы изучение «Слова» не обогатилось не­сколькими работами русских и за­падноевропейских ученых, в той или иной мере углубляющих наше по­нимание и научное освоение зна­менитого памятника.

ми в автора «Слова» подозревать в ка­ком-либо сознательном подражании. «Слово» сопоставлялось и с рядом памятников западноевропейской сред­невековой литературы - со сканди­навскими сагами, с «Песнью о Ролан­де», с «Нибелунгами», с германской поэмой «Ваотариус», с французски­романсами XII и предшествующих веков и т. д. Но во всех этих сопо­ставлениях мы найдем лишь те об­щего характера сближения, которые об ясняются прежде всего тем, что и «Слове» и в соответствующих за­падноевропейских памятниках мы ным эпосом, который по самому су­феодальной эпохи, должен был за­ключать в себе общие мотивы и об­щие стилистические формулы.   Еще очевиднее глубокая и органи­ческая связь «Слова» с русской на­родной поэзией, как показали это многочисленные исследователи, на­чиная еще с Максимовича. Несмотря на то, что первые записи нашего уст­но-поэтического материала относятся лишь к XVII веку, и следовательно мы не знаем документально образцов народной поэзии, современной «Сло­ву, мы все же, ввиду большой ус­тойчивости народной эпической и пе­сенной традиции, имеем все основа­ния сопоставлять «Слово» с суще­ствующими записями проиаведений народной поэзии. О связи «Слова» с фольклором сви­детельствуют и мифологические эле­менты памятника, его насыщенность анимистическими представлениями. Автор «Слова», видимо, принадле­жал к дружине киевского князя Свя­тослава и был не только выдающим­са поэтом, но и очень образованным по тому времени человеком, какие, кстати сказать, исчислялись в древ­неи Гуси отнюдь не единицами, Но высокий книжный уровень нашего автора не отгородил его от той бога­той фольклорной стихии, которая развивалась в толщах широкой на­родной массы и которая была такой древней, как древен был живой народный язык, Смелое обращение автора к народному творчеству яв­ается основной причиной его боль­пой поэтической удачи и большой эмоциональной и лирической силы его произведения. Изучение «Слова» с точки зрения исторической убеждает нас в том, что  оно представляет собой очень боль­шую познавательную ценность, ярче, чем всякий другой русский матери­ал, отражая характернейшие особен­ности феодального быта Киевской Ру-

си и существенных моментов ее поли­тического уклада. Автор не ставит себе целью соблюсти буквальную ис­торическую точность в передаче по­следовательных моментов игорева по­хода, а стремится к возбуждению пре­жде всего эмоций жалости и участия к игоревой беде и к уяснению всего происшедшего в плане определенной политической ситуации. С этой целью он дает ряд сменяющих друг друга лирических картин, в которых факти­ческий элемент отходит на задний план и уступает место образному опи­санию отдельных, наиболее драмати­бой Игоря и его волска. На словах ог­ва» на деле идет по его стопами вместо традиционной воинской пове­сти создает одновременно страстную лирико-эпическую песнь и волную­ший публицистический памфлет сам становясь судьей не только настоя­щего, но и прошлого русской исто­рии, неоднократно отвлекаясь от описаний, чтобы перейти к рассужде­ниям и горестным размышлениям о судьбах русской земли и, наконец, к прямой агитации за сплочение всех русских сил в борьбе с врагом. Лич­ная авторская оценка, публицисти­ческое комментирование описывае­мых событий все время сопровожда­ют повествование о них у нашего ав­тора. Он стоит перед нами в позн­ции оратора, говорящего от первого лица и обращающегося к своим слу­шателям. С обращения и начинается «Слово»: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о полку Игореве, Игоря Святославлича?» - спраши­вает автор, и далее обращение к «братьям» повторяется у него еще пять раз. Он отходит на задний план лишь для того, чтобы предоставить «золотое слово» киевскому князю Святославу, которого он считает во­площением подлинной политической мудрости и в уста которого влагает свои заветные чаяния о прекращении княжеских усобиц и союзе князей во имя интересов всего русского наро­да. Большая политическая идея, ле­жащая в основе «Слова», находилась в полном соответствии с передовой политической практикой своего в ка и с живыми запросами современ­ности, и исключительная литератур­ная ценность «Слова» обусловливает ся как раз тем, что оно было обще­народно по силе и талантливости претворения в нем фольклорной сти­хил.

«Слово о полку  Игореве» (К 750-летию со времени его написания) ля русския» и три переводных ви зантийских повести. трудникам А. Ф. Малиновскому и Н. Н. Бантыш-Каменскому понадо­билось целых пять лет для прочтения   памятника, его перевода, комменти­рования и правки корректур, и лишь в 1800 г. текст «Слова» был напеча­тан (в Москве) в количестве 1200 экземпляров. Издание было озаглав­лено: «Ироическая песнь о походе на половцев удельного князя Новогоро­да-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским язы­ком в исходе XII столетия, с пере­ложением на употребляемое ныне наречие». Вскоре после открытия па­мятника с него снята была копия для Екатерины II, впервые опубли­кованная в 1864 г. В 1812 г. дом Мусина-Пушкина на Разгуляе в Москве сгорел, и среди других рукописей погибла в огне и хранившаяся у владельца дома руко­пись, содержавшая в себе «Слово о полку Игореве» Таким образом погиб единственный старый список его, и мы обладаем теперь лишь поздней копией его конца XVIII в. и перво­печатным текстом, большинство эк­земпляров которого, сложенных в до­ме Мусина-Пушкина, также погиб­ло, благодаря чему это издание ста­ло библиографической редкостью. В пору, когда над рукописью «Сло ва» работали Мусин-Пушкин и его сотрудники, палеографическая прак­тика находилась еще в зачаточном со­стоянии, и потому и екатерининская копия и первопечатный текст «Сло­ва» заключают в себе ряд ошибок, не вызывающих у нас сейчас никаких сомнений. Показательно, что в ряде случаев оба текста в деталях между собой разнятся: мусин-пушкинское издание исправило некоторые ошиб­ки, имевшиеся в екатерининской ко­пии. Однако несомненно, что ошиб­ки и искажения имелись уже в са­мой дошедшей до нас рукописи «Сло­ва». Филологическая и палеографи­ческая критика екатерининской ко­пии и первого издания «Слова» за-

ставляет думать, что полибная ето  вательно, между нею и оригиналом памятника была разница более чем в 300 лет. Но дошедший до нас список вос­ходил, разумеется, не непосредствен­но к оригиналу, а к какому-то спис­ку, в свою очередь переписанному с более раннего списка. Какое количе­ство таких промежуточных копий от­деляет единственную известную нам рукопись «Слова» от его автографа, нам неизвестно, но скольно бы их ни было, много или мало (скорее мало, чем много), 300 лет слишком дли­тельный период, за который столь своеобразный по стилю и столь бога­тый по своему фактическому напол­нению памятник неизбежно должен подвергнуться порче и искажениям. Переписчику XVI века очень многое из того, что и как сказано было в «Слове», в значительной мере было уже непонятно Отсюда - немалое ко­личество темных мест в нашем па­мятнике, которые в течение более 130 лет пытаются разгадать многочи­сленные ученые его комментаторы, не только русские, но и западно-евро­пейские. За двадпать лет, прошедших со времени первого издания «Слова» до его гибели, никто из работавших над памятником не занялся проверкой точности этого издания, тем болес, что рукопись продолжала все время пребывать в руках ее владельца, и когда настала пора серьезной фило­логической критики текста «Слова», пришлось вносить истравленияНачиная этот текст, руководствунсь смысловыми соображениями, а также далиыми лингвистической и пелеог рафической науки. Уже вскоре после издания памят­ника стали раздаваться голоса скеп­тиков, отрицавших его древность и даже подлинность. Были при этом столь крайные отрицатели подлинно­сти «Слова», которые усматривали в нем подделку нето самого Мусина­Пушкина, нето Карамзина, После ги

Сравнительно рядовое собятие древней русской истории -- столкно­род-Северского князя Игоря и трех бывших с ним в союзе других кня­зей -- его родичей-с половцами, за­кончившееся поражением русских войск, вызвало к жизни величайшее произведение нашего старого геро­ического эпоса «Слово о полку Игореве». Хронологические данные, извлекаемые из самого памятника, свидетельствуют о том, что оно мог­ло быть написано не ранее конца 1185 г. или начала 1186 г. и не позд­нее 1187 г. Следовательно, датиров­ка «Слова» может быть установлена с точностью до двух лет - факт поч­ти необычный для недатированных произведений старинной мировой литературы вообще и русской в част­ности. Таким образом, на 1936--1937 годы приходится 750-летний юбилей того памятника, который является подлинным сокровищем нашей лите­ратуры и ее гордостью. В 1797 г. в октябрьском номере французского журнала «Spectateur du Nord» появилось следующее сооб­щение, написанное на французском языке и принадлежавшее Карамзину: «…два года тому назад открыли в наших архивах отрывок поэмы под названием «Песнь Игоревых воинов», которую можно сравнить с лучшими поэмами Оссиана и которая написа­на в ХI веке неизвестным автором Слог, исполненный силы и чувства высокого героизма, разительные изо­бражения, почерпнутые из ужасов природы, составляют достоинства этого отрывка…» Таково было первое известие о «Слове о полку Игореве», приобретенном в 1795 г. собирателем русских древностей гр. А. И. Муси­ным-Пушкиным в Спасо-Ярославском монастыре. «Слово», как и большин­ство дошедших до нас произведений древней русской литературы, оказа­лось в составе сборника, открывав шегося «Хронографией» и содержав­шего в себе еще «Временник», или «Летописание русских князей и зем­