Литературная

газета

№

21

(657)

Прощание с Ильфом 15 апреля. Дом советского писателя в утра полон народу. Москва прощается с писателем, который за короткий срок сумел за­воевать огромную популярность, с художником, который мог еще много дать полюбившему его читателю. 0 глубокой печали говорят лако­ничные надписи на лентах венков. Непрерывно сменяется у гроба по­четный караул. Прощается с другом Евгений Пе­тров. Нам вспоминаются слова Лиона Фейхтвангера, сказанные недавно в частной беседе. Знаменитый немец­кий писатель говорил о творческом содружестве Ильфа и Петрова. - В истории литературы, - зая­вил нам Фейхтвангер, - было много случаев творческого содружества: Гонкуры, Поль и Виктор Маргерит и др. Мне и самому приходилось при­влекать соавторов для работы над пьесами. Но никогда еще я не видел, чтобы содружество переросло в такое творческое единство, чтобы резуль­татом совместной работы двух писа­телей являлись такие органичные, монолитные произведения, как «Две­надцать стульев» и «Золотой теле­НОК»…

Иван КАШКИН 



Чарлз Суинберн Италия Кавура и карликов Эммануи­лов ранит, дважды берет в плен, дважды заточает Гарибальди на Ка­прере, чтобы без помехи заняться устроением монархии. Вернулись на родину, рассеялись по свету или то­мились в ссылке итальянские и фран­цузские революционеры. В 1872 г. умирает его ближайший друг и вдох­новитель республиканец Мадзини. Вокруг Суинберна - другие люди. В английской литературе еще уси­ливаются мещанские тенденции. Су­инберна еще теснее окружают друзья его юности -- прерафаэлиты, которые даже социальные вопросы ставили в сугубо эстетическом плане и в от­рыве от действительности. Оставшись один, лицом к лицу с этой средой, Суинберн не может устоять против нее. В 70-х гг. Суинберн попрежнему кипит, но безудержная растрата сил, неоправданная, как раньше, большой целью, дает себя знать очень скоро. Наступают периоды тоски и апатии, и в 1879 г., после особенно острого эпилептического припадка, полу­инвалид Суинберн покидает Лондон и до конца жизни (он умер в 1909 г.) остается в деревенской тиши в доме из своих друзей-прерафаэли­тов. Он прожил еще 30 лет. Это были 30 лет творческого умирания. Теперь он замыкается и сторонится людей. Он живет как бы в безвоз­душном пространстве, населяя его тенями прошлого. Кажется, что герои его исторических трагедий: «Шасте­лар», «Босуэлл» (1874), «Мария Стюарт» (1881), «Марино Фальеро» (1885) ему ближе и понятное совре­менников. Он не создает уже стихов, равных своим «Предрассветным пес­ням». Его стихи 80-х рг.---это стихи слом­ленного жизнью человека, который ищет опоры в общении с природой. Его отношение к Англии постепен­но эволюционирует. Он всегда доро­жил честью и достоинством Англии, «Олудя, кога она увловааеь ной Англии Мильтона и Шекспира. Теперь, в 80-х гг., после постигшего его краха, он закрывает глаза на судьбы Италии, Его любовь к Анг­лии переходит в почтительное прекло­нение перед родной землей в ее незы­блемости и неизменности: Мели, мели, мели побережий, Мили, мили, мили пустырей, Дольмен древний, скалы, мох - все те же С первых, страшных мирозданья дней. Край со дня творения первозданно свежий Временем забытый в наготе своей. Вся открыта благости, покою Окрыляется и растет душа… Мысли о земле здесь не беспокоят, Страшная суровая земля здесь хороша. Больной, сломленный Суинберн го-

Алджернон



К 100-летию со дня рождения стание Мадзини и Гарибальди и вер­нули Папу на римский престол Суин­берн в своей «Песне Времен Поряд­ка» (Бонапарто-метерниховского «по­рядка», наступившего после револю­ций 1848 г.) воспевает революционе­ров, не смирившихся перед реакцией. Внеред, в просторы морей, Где не словят нас короли. Земля во власти царей, - Мы уйдем от владык вемли. Там сковали цепи свободе, Там подачками куплен бог; Трое нас в море уходит, И в тюрьме не докличутся трех. Не подвластны ярму их моря. Трое нас в море уходит, Обрубив за кормой якоря. Они уходят, чтоб вернуться и снова поднять борьбу против папской ти­рании. Мы кровавый вскинули флаг, Полинял он уже и поблек. Проклятье продажной земле, Где разгул разбойных пиров, Где кровь на руках королей, Где ложь на устах у попов. Но сожмется разжатый кулак, Вспыхнет тлеющий уголек. Мы причалим снова к земле, В кандалах будет Папа грести,одного Бонапарте-ублюдок в петле Будет пятками воздух скрести… Прямо в зубы лихой непогоде Мы уходим, цепью гремя; Коль троих надежда уводит Рабов - меньше тремя. Не смирить им вихрь на свободе, и и в Спим одеста Сиберна долгое время была именно надежда счеты с пелжвистнод ему реавциег  олирость такими олеми как Виктор Гого Унтт МоО берн один из первых в Европе отдал позднее пишет ему «Послание в бери сближается с национально-рес­публиканским движением. Одну за другой он пишет «Песнь об Италии», лленную Малании (4967), щенную Гюго, и наконец, восторжен­ные «Предрассветные песни» (вышли 1871 г.) Суинбери проклицает пал­ство и тиранию, славит республику, ободряет униженную Францию, взы­вает о помиловании осужденных на смерть ирландских революционеров, горько укоряет Англию, бесстрастно взирающую на то, как, расправив­шись с национал-республиканцами, итальянская буржуазия руками Ка­вура коронует в Риме Виктора-Эмма­нуила. Суинберн воспевает победив­шую и снова униженную революцион­ную Италию, Он зовет: С полей, от станков и из тюрем Вперед, навстречу бурям! Живи - твое дело живо! Вставай - ведь кончилась ночь! Несколько раньше, в те же 60-е годы, он создает свою лучшую тра­гедию «Аталанта в Калидоне» с ее

Алджернон Чарла Суинберн - один , из крупнейших мастеров английской поэзии прошлого столетия. Это богато, но односторонне одаренная, пылкая, впечатлительная, неустойчи­вая натура. Суинберн - чистейшей воды лирик даже в своих драмах. Яркая поэтическая эмоция, искрен­ность и смелость, кипение и бунтар­ство, исключительное мастерство, тя­га к большим темам -- всем этим в избытке был наделен рыжеволосый неистовый юноша--Суинберн -- ко­стер на ветру, как звали его друзья в ту пору, когда он ворвался в чопор­ную литературу начала 60-х гг. как поэт-берсеркер, сокрушитель лице­мерной морали викторианской Анг­ЛиИ. Еще в середине 40-х гг. Энгельс пи­сал в своей книге «Положение рабо­чего класса в Англии»: «Шелли, ге­ниальный пророк Шелли, и Байрон со своим чувственным пылом и горькой сатирой на современное общество имеют больше всего читателей среди рабочих; буржуа читает только так называемые «семейные издания», ос­копленные и приспособленные к сов­ременной лицемерной морали». К в0-м годам положение еще ухуд­шилось. Английской поэзии были утрачены боевые традиции Байрона и Шелли, Поэты-чартисты были за­быты. Немногих ценителей насчиты­вало крутое творчество Роберта Бра­унинга. Зато многие восхищались идиллической красивостью Теннисо­на или «бесплотными» стихами прера­фаэлитов. В основной массе своей английская поэзия вырождалась в по­эзию для старых дев. Суинберн в св н в своих юношеских «Поэ­мах и балладах» бросил яростный вы­зов лицемерию и консерватизму анг­лийского общества. Он не просто эпа­тирует, он прямо-таки оглушает бур­жуа, воспевая необузданную страсть, и порочную красоту, полнокровную жизнь, но и упоение гибелью. Назло чопорному, лживому аскетизму, он воспевает всяких «страшных», демо­нических женщии: «Преславную До­ют хвалу идущие ради нее на смерть: …Я чашу пил окровавленных губ Твоих, Фаустина. Вино и яд змеиный был В их пьянящей пучине: Ведь дьявол у бога давно отбил Тебя, Фаустина. *). Когда в 1866 году «Поэмы и бал­лады» были наконец напечатаны, против них восстали все блюстители ханжеских традиций. Испуганный издатель стал скупать книги по мага­зинам. Тогда кэмбриджские студен­ты, в знак протеста, толпой вышли на улицу, распевая эти преследуемые стихи. Одновременно они пели и «Песнь времен Революции» того же Суинберна. Это напоминало о том, как парижские студенты с бурного спектакля «Эрнани» шли на похоро­ны Ламарка, а с похорон - на бар­рикады. Опять, как во времена Бай­рона, была прорвана замкнутость английской поэзии, был нарушен ее Вывести Суинберна из этого бес­плодного брожения могла только под­линно прогрессивная среда, И Суин­берн находит ее в Лондоне 60-х гг. Это был Лондон - убежище полити­ческих эмигрантов, исходный плац­дарм международного национально­освободительного движения. Лондон Герцена, Кошута, Мадзини. Сюда с острова Гернсэй явственно доносился голос неукротимого изгнанника - Виктора Гюго. Здесь, в этой среде, клокотало негодование против «ко­ронованного ублюдка», узурпатора и душителя народов Наполеона III. Еще свежа была память о том, как интервенты - войска «Наполеона Маленького»-задавили в Риме вос­сонливый застой. Но, конечно, это было вино из чаши Гюго и Бодлэра,А и это была буря еще только в ста­кане вина. пе-) Переводы стиховых примеров сделаны автором статьи.

17 ч. 30 м. Вынос гроба с телом Ильфа. У здания Дома советского пи­сателя -- гражданская панихида. На ней присутствуют почти все москов­ские писатели, огромное число чита­телей, запрудивших улицу и приле­гающие переулки. С глубокой грустью говорит А. Фа­деев о потере, понесенной нашей ли­тературой. Ильф показал советским писателям пример чрезвычайно бережного отно­шения к слову, упорной работы по овладению культурой, активнейше­го внедрения в социалистическую действительность. Он был подлинным представителем нового литературного поколения: воспитанный революцией, он жал ее пнтересами и воой сндой со дорлне ся вперед. - Высокие качества художника и общественника, - говорит от имени редакционного коллектива «Правды» И. Лежнев, - сделали Ильфа прав­дистом, борцом за социалистическую правду, идейным, глубоко принципи­альным человеком, непартийным большевиком. - Эти качества, - заявляет И. Ба­бель, -- завоевали ему всеобщее ува­жение в писательской и читатель­ской среде. Ильф боролся за прекрас­ное будущее человечества, и он сам был уже частицей этого будущего… Ильф совершил свой последний маршрут - от Дома советского писа­теля. В семь часов вечера состоялась кре­мация. 3. *

E. Петров в почетном карауле у гроба И. Ильфа в зале Дома советского писателя. ва Он Сибирский поэт Никандр Алексеев - не начинающий. Он пишет и пе­чатается уже лет тридцать. За его плечами - богатый житейский опыт, города, страны, встречи с людьми. жил на Западеи внает его. Зре­и немногословным, Большинство сти­хотворений написано самым канонич­ным четырехстопным ямбом, от ко­торого не приходится ждать большой свежести. Но когда ямб Алексеева укреплен волевой интонацией, он звучит полновесно: Но он, пилот, машину ринув В бушующие облака, Он понимал: суров Берингов, Над ним победа нелегка. Смиряя нервы, мысля чаще О жизни, брошенной во мглу, О ценности, принадлежащей Уже не одному ему, Стремил полет по курсу Норд а сознавал на всем лету: И Он -- глаз, он - взмах крыла народа, Взмывающего в высоту. Это «крепкие», как любят выра­жаться критики, стихи, Но дело не в одной «крепости», В самом их рит­ме - целесообразная энергия поле­та. Мысль свободно переходит из строфы в строфу, это дает стихам широкое дыхание. В стихах Н. Алексеева есть карти­ны Запада: кинозал в Париже во время демонстрации фильма эпохи империалистической войны; несколь­ко привычный, знакомый из практи­ки символистов, портрет банкира, склоненного над картой, вычисляю­щего доходы войны и колоний; еще один кинозал: демонстрация в Пари­же нашей октябрьской кинохроники. Стихи о Микуле Селяниновиче - интересная попытка полемизировать Наконец, идет ряд безусловных стихотворений, связанных впрямую с сибирской действительностью: про­мыслами, охотой, зверьем тайги. Их жалко раздергивать цитатами: «На Иртыше», «Клад», «На Алтае». Не­давно Сибирь нашла отражение в интересной, романтической книге Виссариона Саянова «Золотая Олёк­ма».  И. Ильфа - Мария Николаевна, Фото П. АНТОКОЛЬСКИЙ

В центре вдо­Л. Великжанина (Союзфото).

Никандр Алексеев Но это книга воспоминаний - и исторических и личных. Сибирь Саянова - таинственная, несколько сказочная по красоте стра­на, закутанная синей дымкой времен­ной дали, Это сто раниой ковыми датами, полна охотнических и земляных запахов, яркой зелени, людских голосов. Она живет, дви­гается, строится. Особенно хочется выделить стихо­творениe «Партизаны». Это самая большая вещь в сборнике. Не все строфы в нем одинаково ценны, не­которые невнятны по мысли, Кое­что растянуто. Но в основном это стихи с наибольшей интонационной свободой у Алексеева, с наибольшим «равгоном» и подемом. Они свежи и по языку. Здесь он как будто рас­стается с символистской традицией, часто сковывавшей его в предыду­щих стихах, и расстается легко и на пользу для себя! Вот, наудачу, несколько разроз­ненных строф из «Партизан»: … Отчего же, скажи, отчего зады­милось, С четырех запылало селенье сто­рон? Небеса не вини. Разве неба неми­лость Офицерский послала сюда эскад­рон?… … Мать моя, расскажи: ты какому кащею Променяла лицо - на лицо мерт­веца? Нелегко между тех, кто с пенькою Находить, признавать своего куз­неца. … Умирать, я уверен, умеет не каж­дый, Но готов партизан победить или пасть - За свою драгоценную каждому два­жды, За свою молодую советскую власть В этом стихотворении, в лучшей его части, есть таудача, которая мо­жет его сделать народной песней, как это было когда-то с замечательными* стихами «Славное море, священный Байкал». замаскированным высказыванием о ми, вытекающими из новых общест­винение в переверзианстве. нашей современности. рассматривал «Петра 1» Алексея Тол­стого не как историческое произведе­ние, а как решение вопроса о том «по­зволительно ли принести столько жертв ради революции». Эту идею и поддерживали его Не трудно заме­тить здесь старую троцкистскую ма­неру клеветать на историю с истори­ческого тыла. Вряд ли нужно напо­минать известное замечание Сталина в беседе с Эмилем Людвигом о бес­смысленности параллели между Пет­ром I-м и советской современностью. Плеветнический характер высказы­ваний Ваганяна, клевета его как на советску действительность, так и на советского писателя достаточно оче­видна.алочно оче  ПоэтомуонСодал Серебрянский полемику с теми кри­тиками, которые расценивали обра­щение советских писателей к истори­ческой тематике, как форму ухода их от современности. Другим недостатком книги являет­ся беглость оценок. За исключением тех авторов, о которых говорилось выше и на которыхСеребранский ос­танавливается более длительно, он называет еще десятка три западно­европейских, русских и советских й, ети учесть, что такое ко­личество авторов и их произведений разместилось в небольшой книжке размером всего около 7 печатных ли­стов, становится ясным, что Сереб­рянский сам обрек себя на такую краткость и беглость суждений, кото­рая провоцирует его подчас на вы­воды поспешные и неверные. Было бы лучше, если бы автор, например отраничил список произведений, при­влекаемых им к анализу, дав более подробный и глубокий разбор мень­шего числа их. Или, если бы автор расширил об ем книги. Это было бы более правильно, потому что дало бы Серебрянскому возможность расши­рить те разделы своей книги, в кото­рых он говорит о советском роменоясняет не ограничиваться главным образом теми историческими произведениями, ценность которых бесспорна. Говоря о Пушкине, Серебрянскяй усиленно акцентирует испуг Пушки­на перед крестьянской революцией. Оговариваясь, что Пугачев «не был для Пушкина исчадием ада», Сереб­рянский считает, что в «Капитан­ской дочке» выражена пушкинская концепция, которая «характеризуется, как известно, определенным взглядом на крестьянское движение как на бунт бессмысленный и беспощад­ный» (стр. 38) Автор чувствует, оче­видно, сам, что ежели положить та­венных отношений в нашей стране», Серебрянский дает в своей книге по­дробный и обстоятельный анализ ро­манов Толстого, Чалыгина, Весслото: Шторма и Тынянова. Он раскрывает и ту противоположность советского трудящихсяподхватывали вели-единомышленники. пой гордости, звучат в произведени­их советских романистов по-новому, глубоко интернационально. Автор правильно указывает на то, что «ро­дословная революции - вот в чем глубинное содержание лучших про­Выяснение спепифики советского исторического романа, обстоятельный анализ ряда лучших произведений советских романистов, разработка изведений советского исторического жанра…» Совершенно правильно отмечает Серебрянский и то, что основными темами лучших представителей исто­рического романа: «являются темы классовой борьбы, широких массовых народных движений, острых общест­венных конфликтов, эпохи войн и волюционных потрясений». Подходя к определению сица ра», автор привлекает при этом вы­сказывания Белинского, Добролюбо­ва, Писарева. жаимен проблемы народности и связанных с ней вопросов о тематике, языке и подходе к истории, - таковы несом­ненные достоинства рецензируемой книги. Но она имеет и ряд серьезных не­достатков. Они не сводят на-нет по­ложительные стороны работы, но в значительной степени снижают и на­учную ее ценность и ее политиче­скую заостренность.

Стремление к сжатости, к прозаи­ческой точности, присущее Н. Алек­сееву, - само по себе здоровое стрем-

ритмическом порядке. Особенно это относится к стихам, открывающим сборник - о встрече с Мальро: На первый раз Мальро хотелось Среди иных советских тем Взять только мужество и смелость Для героических поэм. то это, как не зарифмованная на­спех проза? Бывает, что стремление к сжатости ваставляет автора сажать на про­странстве одной короткой строфы, как на грядке, пеимоверное количе­ство существительных. И вот они стоят, притертые друг к другу, в разных падежах:

… И дать оценки позолоте, Которой тронуты листы, Заката золоту в пролете Под башней площади «Звезды». Речь поэта, как всякая иная чле­нораздельная речь, дышит в глаго­лах, в действии, а в этой строфе нет воздуха, потому и не хочется следить за мыслью автора. У Никандра Алексеева есть свое мастерство, знание языка, есть - в какой-то степени -- свой язык; даже в тех случаях, когда он загружен областными речениями, веришь в его поэтическую подлинность. Есть и своя тема, связанная с сегодняшней, строительной и молодой Сибирью. Это поэт-реалист. Он знает жизнь. глубокие недра родной земли, чело­веческий завоевательный труд. Поэту хочется пожелать больше­го разнообразия и свежести в выборе средств выражения, особенно, когда речь идет о ритме. Появление его стихов в Москве можно только при­ветствовать *. Сборник стихов сибирского поэта Никандра Алексеева принят к чати Гослитиздатом.

знаменитым хором: «Еще прежде на­нит от себя мысли о земле со всем ее сегодняшним и насущным, гонит чала времен» и другим, начинаю­щимся: Когда псы весны гонят зиму прочь, лесов и полей владычица Расстилает свои узорочья, Когда зелен лист и летит пыльца И короче становится ночь… Тогда же он пишет и свои лучшие лирические стихи. Этот взлет был са­мым значительным периодом в его творческой жизни. При виде кипучей деятельности Суинберна, казалось, что в его лице ожил неукротимый дух Шелли. Однако Суинберн недол­го удержался на этой высоте. Посвятив свое творчество борьбе за освобождение народов, Суинберн очень остро переживает в 70-х гг. спад волны национально-революционного движения. Крах «Наполеона Маленького» не оправдал надежд Суинберна, респуб­лика кровавого карлика Тьера по свирепости, с которой она расправля­лась с коммунарами, мало чем отли­чалась от монархии Бонапарта. Осво­божденная, с помощью Гарибальди, страстную заботу о ее будущем. Он старается забыться, созерцая круго­ворот природы. Конец века. Великодержавная Бри­тания охвачена шовинистическим угаром. Хэнли и Киплинг становятся глашатаями английского империа­лизма. О каком-либо коренном пере­ломе во взглядах Суинберна говорить не приходится. Однако такова была сила шовинистического угара, что по­терявший внутреннюю сопротивляе­мость Суинберн откликается на про­исходящее противоречиво и путан­но, а во время англобурской войны нишет несколько шовинистических стихотворений. Эти старческие сти­хи Суинберна, как и все его произ­ведения последних лет, очень слабы и в чисто художественном отноше­нии. В них едва узнаешь блестяще­го и пламенного поэта 60-х гг., и вполне естественно, что особое вни­мание привлекает Суинберн именно этой, лучшей поры своего творче­ства. 

Евгением Петровым, Союзом совет­ских писателей и редакцией «Лите­ратурной газеты» получены многочи­сленные телеграммы и письма с вы­ражением скорби и соболезнования по поводу безвременной смерти Ильи Ильфа. Алексей Толстой телеграфирует, что он глубоко потрясен огромной ут­ратой, понесенной советской литера­турой. Скорбные телеграммы получены от с былиной. союзов советских писателей Украи­ны, Белоруссии, Грузии, Армении, Чувашии и многих других республик и областей СССР, а также от отдель­ных писателей, художников, работ­ников театра и кино и читателей -- студентов, школьников, командиров и бойцов Красной армии, стаханов­цев полей и заводов.

К. МАЛАХОВ

Основной недостаток заключается в том, что автор очень мало и глухо полемизирует с ошибочными, враж­дебными теориями исторического ро­мана, которые еще не так давно име­ли хождение в нашей критической литературе.

из-под которого высовывались троц­кистские уши и зубы. Для клеветнических «теорий» троц­кистских последышей, о том, что со­ветский исторический роман являет­ся романом дворянским, что для нас национального прошлого не сущест­вует, что оптимистическим произведе­нием может быть у нас только исто­рический роман и т. п., у Серебрян­ского должны были найтись аргумен-

кую концепцию в основу «Капитан­ской дочки», будет трудно об яснить это реалистическое правдивое проиа­ведение. Поэтому Серебрянский дела­ет ряд оговорок о том, что «сила пуш­кинскогореализма проявляется преж­де всего в критике того помещичье­го произвола, который переполнил чащу народного терпения», что об­раз Пугачева нарисован так «что его положительная роль сохранилась до наших дней» и т. д. и т. п. Но все эти и другие оговорки и поправки не могут скрыть того факта, что Сереб­рянский основным своим тезисом от­дань вульгарнойсоциологии. Если бы концепция «Капитанской дочки» выражалась в том, что пуга­чевское движение только бунт бес­смысленный и беспощадный, как мог бы Пушкин дать в «Кайитанской доч­ке» с такой об ективностью и с таким реализмом пугачевское восстание, как смог бы он с таким явным сочув­ствием показать Пугачева - органи­затора, полководца и несомненно ве­ликодушного человека. И прав тов. Александров, когда он в своей статье в № 1 «Литературного критика» за­мечает, что «слова о бессмысленности и беспощадности русского бунта оп­ровергаются содержанием «Капитан­ской дочки». Любопытно, что при об ясцении по­зиций таких не похожих друг на дру­га писателей, как Диккенс, Гюго и Пушкин, автор прибегает к гумани­стическим идеям, как к всеспасающе­му средству и универсальному об яс­пению. Он пишето Пушкине, что «идея гуманисттческого реформатор­ства… составляет… сильнейшую сто­рону его исходной точки зрения и его реалистического метода». То, что в романе Диккенса «очень мало псто­рической правды», Серебрянский об - тем, что в нем «очень много гуманистических искажений реаль­ных событий и народных характе­ров». Говоря о Гюго, Серебрянский пишет: «Мораль романа и гуманисти­ческие тенденции Гюго - «от страха взглянуть правде в глаза». Столь же бегло, но еще более су­рово расправляется Серебрянский с Анатолем Франсом. Посвятив роману «Боги жаждут» ровным счетом две странички, Серебрянский спешит сде­лать вывод о том, что роман «только внешне историчен, но подлинной ис­тории в нем нет…», «вырождение ис­торического жанра здесь очевидно»,  заключает Серебрянский. Основную

беду он видит в том, что в основе романа лежит «скептицизм, полный горечи, и предельная разочарован­ность». Трудно понять, почему это столь сурово инкриминируется Ана­толю Франсу. В известных замечани­ях товарищей Сталина, Кирова, Жда­нова говорится о необходимости «по­казать, что французская (и всякая иная) буржуазная революция, осво­бодив народ от цепей феодализма и абсолютизма, наложила на него но­вые цепи, цепи капитализма и бур­жуазной демократии…» Марко в «18 Брюмера», указывал на то, что «в классических строгих преданиях рим­ской республики гладиаторы буржу­азного общества нашли идеалы и ху­дожественные формы, иллюзии, по­обходимые им для того, чтобы скрыть от самих себя буржуазно ограничен­ное содержание своей борьбы, чтобы удержать свое воодушевление на вы­соте великой исторической трагедии». Следовательно, если Анатоль Франс, не будучи марксистом, не смог дать в своем романе правильного об ясне­ния движущих сил Французской ре­волюции и ее результатов, то все же у него были основания для скепти­ческого отношения и для разочарова­ния в результатах Французской рево­люции, которая не освободила народ от рабства вообще, а только сменила цепи. И хотя Анатоль Франс не сде­а центром своего романа револю­ционный народ, плебеев, но, тем не менее, яркие образы якобинцев он Роволюционный судья и худож­никварист Гамлен, секретарь во­оного комитета Фортюне Трюбер, Урающий от туберкулеза и до по­соднеи минуты думающий и рабо­тающий для того, чтобы доставить оружие революционным войскам, - разве хотя бы эти образы только внешне историчны, как считает ребрянекий? Во всяком случае, ро­ман Анатоли Франса заслуживает бо лее глубокого и подробного разбо­ра, а не такого быстрого и сурового приговора. Выше было сказано, что Серебрян­ский подходит к определению «лица жанра». Здесь автор не свободен противоречий самому себе. Начав с категорического утверждения, что «первым решающим» признаком ис­торического романа является исто­рическая реальность некоторых дей­ствующих лиц,Серебрянский в дальнейшем вынужден вносить до­полнения и поправки, сводящие, по существу, на-нет его первое опреде-

ление. Сам автор упоминает такие несомненно исторические произведе­ния, как романы Эркмана-Шатриана, Фаррера, в которх реальные ис­торические лица отсутствуют. Упоми­нает автор и такие произведения, как «Темное дело», «Боги жаждут», «Девяносто третий год», в которых исторические личности занимают столь незначительное место, что ви­деть в них решающий признак вряд ли возможно. Поэтому автор вынуж­ден делать оговорки, что романы этого типа, хотя и являются истори­ческими, но «не выражают полно­стью главных и решающих призца­ков исторического жанра,являются незаконченнымипредставителями исторического жанра, считая «закон­ченными представителями последне­При всех этих недостатках, кото­рые далеко не полностью охвачены настоящим, тоже в достаточной сте­пени беглым обзором, в книге Сереб­рянского дано очень много положи­ьного, о чем вкратце и неполно уломиналось в начале рецензии. Она является первым, правда, несколько робким, опытом подведения итогов Се-совслской исторической романистики. Серебрянский дает подход к опреде­лению специфики исторического ро­мана. В книге дан анализ крупней­ших произведений советских истори­ческих романистов и основных на­правлений исторического жанра. го» только те романы, «в которых дей­ствуют реальные исторические лица». Следовательно, признак, об явленный главным и решающим, может отсут­отвовать в несомненно исторических произведениях и, следовательно, не главный и не решает. Не свободны от противоречий и оибок и те разделы книги, в кото­рых автор более обстоятельно разби­рает советских романистов. отТем более досадно, что Серебрян­ский допустил отдельные неточности и ощибки и что он снизил политиче­скую остроту своей книги, не дав достаточно места критике всех тех нутаных и прямо враждебных тео­рий, которые столь недавно имелы некоторое хождеммо.

Советскин Мы не очень избалованы книгами, представляющими собой критические работы, об единенные одной темой. И то, что появляется книга, посвящен­ная одной теме, да еще столь акту­альной, как исторический роман, - явление отрадное. Широчайшие массы Советского Союза любят свою кую свободную родину и хотят знать ее прошлое. История героической борьбы народов СССР за свое соци­альное и национальное освобожде­ние глубоко волнует и воспитывает новые поколения. Историческая тематика с каждым годом привлекает все большее внима­ние советских писателей. Особенно значительное количество историче­ских произведений напечатано за по­следние два-три года. Все это подтверждает своевремен­ность работы Серебрянского. Тем бо­лее, что хотя бы одной критической работы о советском историческом ро­мане у нас еще не было. Серебрянский исходит в своей ра­боте из замечаний тт. Сталина, Ки­рова и Жданова. Это дает ему воз­можность правильно вскрыть причи­ны повысившегося интереса к исто­рия как со стороны читателя, так и со стороны писателей. Эти замечания помогли ему правильно подойти к специфике советского исторического романа и вскрыть его особенности. Видя, что различие между советским историческим романом и историче­ским романом прошлого заключается в новом подходе к историческому ма­териалу, в новой идейно-художествен­ной оценке роли народных масс в ис­тории, в том, что «советский историче­ский роман обладает преимущества­M. Серебрянский. Советский исто­М. рический роман. Гослитиздат. 1936 год.

Совсем не так давно троцкист Ва­ганян утверждал на страницах жур­нала «Октябрь», что для нас нет на­циональной идеи, что эта идея при-

надлежит исключительно буржуазии. Тот же Ваганян считал, что советский исторический роман является только ты убедительнее, адреса аргумента­ций поточнее и квалификация этих «теоретиков» покрепче, чем только об-

В том же номере «Октября» другой троцкистский двурушник Фридлянд ослышил дворанскими все советские ре-чеорома делая исклю­чение только для… Серебряковой. Можно было бы привести еще ряд столь же враждебных и теорий столь же клеветнических и, казалось бы, что т. Серебрянский не мог прой­ти мимо этого. И то, что Серебрянский ушел от острой полемики, предпочи­тая или глухо упоминать о «различ­ных точках зрения», или безымянно осотрицательной и неправильной ратике», является крупным недо­статком книги Серебрянского. В кон­це книги автор говорит о людях, ви­дящих в историческом романе зашиф­ровку современности, но полемику он продолжает вести безымянно и са­омый сильный аргумент, который он находит, заключается в том, что «от этой теории зашифровки настоящего прошлым сильно отдает душком пе­реверзевщины». Переверзианская фразеология тут конечно была, но она являлась толь­ко литературоведческим одеянием,