Литературная

газета

№

30

(666)

5

А.

ИСБАХ.

А.

ФУРМАНОВА

У КУПРИНА Около двадцати лет находился за рубежом известный дореволюцион­ный русский писатель А. И. Куприн. И теперь, возвратившись в СССР, с нескрываемой горечью и  глубоким раскаянием вспоминает он о тяже­лых годах эмиграции. Я бесконечно счастлив, - говорит А. И. Куприн, что советское прави­тельство дало мне возможность вновь очутиться на родной земле, в новой для меня советской Москве… -Я в Москве! Не могу притти в себя от радости, Последние годы я настолько остро ощущал и сознавал свою тяжелую вину перед русским народом, чудесно строящим новую счастливую жизнь, что самая мысль о возможности возвращения в Совет­скую Россию казалась мне несбыто­чной мечтой. Эти мои опасения уг­нетали меня, давили, И, не скрою, я не решался очень долгое время просить у полпредства разрешения возвратиться в Советский Союз. C непередаваемым нетерпением ждал я дня отезда в СССР, отор­ванность от которого, повторяю, я тягостно переживал последнее вре­мя.

NidH9VT

Л. ФЕДОРОВ

Через  Когда пересматриваешь изданное в предреволюционные годы собрание сочинений А. И. Куприна, возвратив­шегося на-днях в Советский Союз пос­ле долголетнего пребывания за гра­ницей, прежде всего обращает на се­бя внимание богатство и разнообра­зие тем, накопленных впечатлений. запас наблюдений, знание жизни и быта людей самых равличных про­фессий, среды, положения. Об яснение этому легко отыскать в биографии пи­сателя, который, побывав сначала в закрытом пансионе, затем в кадетском корпусе и юнкерском училище, прос­лужил некоторое время в царской ар­мин, а потом, уйдя с военной служ­бы, переменил десятки занятий и ис­колесил города и села старой Рос­сии. Кем только не был Куприн! Груз­чик и актер, землемер и певчий, пса­ломщик и рыбак, он пришел в лите­ратуру уже обогащенный большим житейским опытом. Большое знание жизни в соединении с незаурядным талантом художника и рассказчика обеспечило Куприну видное место в дореволюционной русской литературе. Он осветил в своем творчестве реа­листически правдиво многие стороны русской действительности и это изо­бражение, при всех пороках идеоло­гии Куприна, при всей ошибочности развиваемой им философии жизни продолжают доставлять и современно­му советскому читателю богатый поз­навательный материал. Куприн соз­дал ряд незабываемых картин жизни и быта царской России.   На примере творчества Куприна н можно еще раз убедиться, что реали­стическое отражение жизненных про­цессов дает жизнь и долговечность и самому искусству. ми, таллургический завод, на котором он служит в качестве инженера, каждые В 1896 году появилась первая боль­шая повесть Куприна - «Молох» Ус­тами инженера Боброва Куприн срав­ния современную ему промышлен­ность с древним божеством Молохом, которому приносили человеческие жертвы. «Давно известно, -- говорит Бобров доктору Гольдбергу, что работа в рудниках, шахтах, на метал­лических заводах и на больших фаб­риках сокращает жизнь рабочего при­близительно на одну четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях наной процент приходиноя то сифилиса, пьянства и чудовищных условий прозябания в этих прокля­тых бараках и землянках… Постой­те, доктор, прежде чем возражать, вспомните, много ли вы видели на фабрике рабочих старее 4045 лет? Я положительно не встречал». Пользуясь статистическими данны­Бобров подсчитывает, что тот ме­двое суток пожирает целого челове­ка. Бобров опровергает одно за другим возражения своего собеседника. «И больница ваша и школа -- все это пустяки! Цаца детская для таких гуманистов, как вы, уступка об­щественному мнению…», говорит он. Бобров доказывает, что рабочему при капитализме не обеспечена даже эта пожирающая его работа, что каж­дую минуту он может оказаться на улице из-за какого-нибудь колебания акций на бирже. В повести Куприна пожирающий людей Молох представлен и в заво­де и в Квашнине - всесильном капи­талисте, доход которого превышает триста тысяч в год. Квашнин --- са­модовольный, самоуверенный, власт­ный человек, сила, топчущая и давя­щая все окружающее. Он - персони­фикация современной капиталисти­ческой промышленности. Он подав­



С

кем

боролся Фурманов

двадцать лет… ладки новой доменной печи, да беглой зарисовке бабьего бунта. в 





Дмитрий  

4.

новной предпосылкой успешного и быстрого роста».  Фурманов выступал против адми­нистрирования в литературе, за вос­питательную работу за всемерное раз­витие творчества. Руководство Родо ва, Лелевича, Вардина мобилизовало против Фурманова все свои войска. Фурманова начали травить. Но Фурманов ни на минуту не пре­кращал борьбы. Больной, измучен­ный, он продолжал наступление на врагов советской литературы. Он анал, что борется за партийную линию. Он знал, что борется за советское искус­ство против тех, кто хочет это искус­ство разлагать. В 1025 году была принята резолю­ция ЦК о художественной литерату­ре. Вапповское руководство в лице Родова, Лелевича, Вардина и их при­спешников встретило резолюцию в штыки. Этим оно окончательно разоб­лачило себя. 2.

ваются головы­и нато идем… Пусть все это, пусть - мы ведь беремся с самым пакостным и вредным, мы его корнем вырываем из своей среды. с Надо доводить до конца. Поэтому и смешны мне эти телеграммы Вардина, Авербаха, Либединского».

Крупнейшим произведением Куп­рина явился «Поединок». В сущно­сти говоря, в русской литературе ед­ва ли можно найти еще у кого-нибудь такое откровенное и беспощадное изо­бражение царской армии. Бессмыс­ленная муштра, бесконечное издева­тельство над солдатами, избиение их по всякому поводу, тупая и пошлая жизнь офицерства, пьянство, дебоши, полная беспросветность существова­ния, полковые дамы, - вся эта мрач­ная и отвратительная картина армей­ской жизни нашла в Куприне своего правдивого бытописателя. Жесто­кость, грубость, насилие, пошлость окружающей обстановки воплощены писателем в картинах, которые пол­ны глубокого знания фактов, людей, их психологии, всех деталей их су­ществования. Разумеется, и в «Пое­динке» Куприн не выходит за преде­лы чисто буржуазных представлений о жизни. Философия писателя выра­жена в словах Назанского: «…идет новая божественная вера,-- говорит он Ромашову, -- которая пре­будет бессмертной до конца мира Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств… Вы царь мира, его гор­дость и украшение. Вы - бог всего живущего. Все, что вы видите, слы­шите, чувствуете, принадлежит вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нети никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни гос­под, ни калек, ни жалости, ни поро­ков, ни злобы, ни зависти. Тогда лю­ди станут богами». ся бы Эта философия -- разновидность ницшеанства - находилась в крича­щем противоречиии с той правдой о действительности, какую рисовал Ку­прин. Эта философия вела его в сто­рону от социальных обобщений, от тех выводов, которых требовала жизнь. Куприн уходил в мир индиви­дуализма, вместо того, чтобы понять стя ктстн девательств, скотства и озверения. Этот путь привел Куприна к тому, что, когда рабочий класс России под­нялся во главе трудящихся масс, что­смести человеконенавистнический общественный порядок и построить новое социалистическое общество, пи­сатель оказался по ту сторону барри­кад. В течение двадцати лет находил­он в эмигрантском болоте рядом с Осадчими, Сливами, Веткиными, Бек­Агамаловыми и другими героями мор­добоя и насилия, которых он сам же заклеймил. Потребовалось двадцать лет, чтобы писатель понял, наконец, что к на покинутой им родине людьми, которым он так долго враждебно относился, построена замечательная, Наш советский читатель, перечиты­вая произведения Куприна, сумеет от­делить его философию от тех реали­стических картин, которые созданы писателем. В тех произведениях гле художник смело подходил к окру­жавшей его действительности, где онс подлинным знанием рисовал жизнь кадетского корпуса («На переломе») старой царской армии («Поединок» «Дознание»), завода («Молох»), жизнь растоптанных и скатившихся на «дно» людей («С улицы»), наш чита­тель сумеет оценить реалистическую правду этого изображения и силу ки­сти мастера. свободная жизнь.  

Весной 1925 года Дм. Фурманов, бывший секретарем московской ас­опнации пролетарских писателей, рзко выступил против руководства вПП, возглавлявшегося тогда не­безызвестным С. Родовым и врагами народа Лелевичем и Вардиным. Мужественный писатель-большевик разоблачил всю вредную сущность родовского руководства, задерживаю­щего рост советской литературы. Как всегда горячий, как всегда це­леустремленный, Фурманов все силы свои отдавал борьбе с врагами на ли­тературном фронте. Он видел, что Ро­дов и его соратники разваливают ли­тературу, противопоставляют писа­тельские организации партии, вредят, действуют методами бюрократическо­го зажима. Он видел, что вокруг Ро­дова, Лелевича и Вардина собирают­ся склочники, литературные прихле­батели, подхалимы и льстецы. «В рядах пролетарской литерату­ры, - писал Фурманов, - тревога. Не паника, но тревога. Организация наша больна трудной болезнью, Бо­лезнь, которой мы об являем беспо­щадную борьбу, это - родовщина, целая система методов, форм и прие­мовполитиканства и хитрости внутри организации пролетарской литерату­ры…» «Надо следить, - писал он, - за организационным переусердствова­нием лиц имеющих обычно лишь сом нительное, отдаленное отношение к творческой деятельности и готовых все свое время поглощать во всевоз­можных заседаниях, совещаниях и т.., губя и увлекая всецело в эту работу и действительно талантливых, ценных пролетарских писателей». Особое внимание уделял Фурманов воспитанию молодняка. «Надо совершенно отбросить, -- пи­сал он, -- губительную систему вы­тоя форме, нак чтоо праиует роловщина, приглажина ющая по головке там, где это не по существу, а лишь тактически полезно и выгодно, плодящая подхалимов, не умеющих разобраться в подлинном даровании… Начинающий пролетпи­сатель вовсе не орудие в руках ка­кой-либо борющейся группки, домо­гающейся закрепить через него свое шаткое положение». «Родовщина пытается сбить нас с верного пути и отводит от политики в сторону политиканства, к замене широко развернутой работы нормаль­но избранных организаций, работой случайных, закулисных, конспира­тивно действующих и все предрешаю­щих группочек, приобретающих себе  функции и права каких-то диктатор­ских центров, неведомо как создаю­щихся, пополняющихся и распуска­Ющихся». «Всесоюаная и московская органи eзации пролетписателей фактически поставили себя в такое положение, что ни ЦК, ни МК, ни один партий­пный орган не считают эти организа­ции себе подсобными, так как они p.всею системою своего поведения от­нюдь не стремились приблизиться к парторганам, а, наоборот, отмежевы­pвались от них…» Бурманов призывал к борьбе ро­довским руководством. Он писал в своих тезисах о «родовщине»: «Мы очитаем позорным и вредным для развития пролетарской литерату­ры в дальнейшем руководствоваться дорганизациям пролетписателей мето­дами родовщины, а наоборот, за очет этих вреднейших методов конопири­Рования и ловкачества считаем необ­яходимым усилить максимально дея­тельность нормально избираемых про­летписательских органов… Установ­ление теснейшего контакта в повсе­дневной работе с соответствующимиЛелевичем. органами партии… мы считаем ос-

3. Борьба доходит до своего предела вает в диев­2 мая Фурманов записывает ник: «Пока не раздавлю эту гадину… все время отдам, всю энергию, все, но по­бедим, клянусь, что победим». В эти дни заголовки отдельных страниц фурмановского дневника приобретают военный характер: «Сра­жение», «Перед боем», «Бой». Весною 1925 года фурмановская борьба кончилась неудачей. Боль, шинством всего в один голос была провалена на фракции правления МАПП фурмановская резолюция. Фракция приняла половинчатую, ли­беральную резолюцию. 10 мая Фурма нов после фракции записывает в дневник: «У меня ломит, разламывает голо­ву, ноет и гудом гудит сердце, я за 10 дней потерял… восемь фунтов, стал плохо снова спать всю ночь мокрый, потею, голова вся забита только од­ним -- этой борьбой, ничего не чи­таю, не пишу, все время нервно бра­нюсь со всеми: окончательно выбит из колеи…» И все же Фурманов не оставляет оборьбы. Вимой 1925 года он возобнов­ляет борьбу. Он пишет заявление во фракцию правления МАПП и ВАПП, в котором говорит о нолном развале органиваций, о склочничестве, он требует коренного оздоровления орга­низации, пересмотра всего руководя­щего состава. «Руководящий состав» - пишет он, о родонном руковолетие ВАНЦ. так перогрывся внутри обя, что каждый день можно ждать новых группировок и перегруппировок, но­вых осложнений, новой борьбы, а тратить время на это бесполезное за­нятие - жалко и вредно». Он требует еще раз смены руково­дящего состава, он требует решитель­ного поворота к творчеству. На этот раз Фурманов победил. Большинство организаций пошло за ним, руководство Родова - Лелеви­ча -- Вардина было разгромлено. Но остались их «наследыши» (Фурманов-все ское определение), остались Авербах, Киршон и другие. На февральской конференции МАПП (1926 г.), буквально за несколь дней до смерти Фурманова, авер­баховцы пытались протащить резолю. цию, осуждающую и Родова и… Фур­манова. По докладу ВАПП Лузгин огласил эту резолюцию. Всякому был понятен двурушниче­ский, реваншистский, смысл этой ре­золюции. С огромным возмущением уже полубольной выступил Дмитрий Фурманов на конференции. Предсе­дательствовал Киршон. Киршон вся­чески старался протащить резолю­цию. Он кричал на Фурманова, ста­рался его дискредитировать. Большинство конференции откло­нило двурушническую революцию. Весенняя борьба Фурманова этим самым была признана правильной борьбой. Но авербаховцы не унима­лись, они продолжали свою закулис­ную политиканскую работу, собирали какие-то подписи, продолжали тра­вить Фурманова, уже больного, при­ходящего на конференцию с высокой температурой. Этим самым авербаховцы применя­ли унаследованные у родовцев спо­собы травли лучших советских писа­телей.

Я рвался на родину, преследуе­мый в то же время единственной мыслью-- простит ли меня народ мой. И здесь, в Москве, я хочу сказать советскому читателю, новому заме­чательному поколению советского народа искренне и убежденно: по­старяюсь найти в себе физические и творческие силы для того, чтобы в ближайшее же время уничтожить ту мрачную бездну, которая до сих пор отделяла меня от Советской страны. Я еще не знаю­знакомы ли мо­лодому поколению русских читате­лей мои дореволюционные произве­дения, но хочу думать, что многие из моих повестей и рассказов не ут­ратили для них интереса. 

А. И. Куприн. вы ляет и развращает все, к чему прика­сается. Перед ним, за немногим иск­лючением, подобострастно сгибаются директора, инженеры, служащие. Он вызывает в них страх и неудержи­мую зависть к его богатству. Он, как Молох, берет себе человеческие жерт­и в том числе буквально покупа­ет девушку, которую полюбил и гото­вился назвать своей женой Бобров. Сила и правдивость этой повести заключена в том изображениии капи­талистического завода, которое дал Куприн, в той атмосфере разлагающе­го влияния Квашнина - характерной фигуры капиталиста, - которую казал писатель. Пошлость семьи ненко, отвратительный и ничем брезгующий карьеризм Свежевского ему подобных, безвыходность поло­жения честных и неглупых, но бес­по­Зи­не и характерных, безвольных и бессиль­машинного производства. «Вот он, Молох, требующий теплой человеческой крови! -- кричал Бобров, п в простирая в окно свою тон­кую руку. - О, конечно, здесь прог­ресс, машинный труд, успехи культу­ры… Но подумайте же, ради бога - двадцать лет! Двадцать лет челове­ческой жизни в сутки!…» ных людей вроде Боброва или докто­ра Гольдберга, - вот что выпуклыми чертами нарисовал Куприн. В своеобразной форме в повести ото волро. Но вопро представлен в повести Квашнин, как Молох выступал в повести и завод, машина. Куприн не умел четко отде­лить капитализм от промышленности, они сливались у него в одно. Он не умел понять, что капиталистическая эксплоатация, хищничество, выжима­ние соков не являются обязательным условием существования крупного В истерическом крике Боброва вы­ражено глубокое страдание, вызван­ное мучительным противоречием об­щественного устройства. Но выхода из этого противоречия не дано. И при всем этом современный со­ветский читатель в повести Куприна найдет правдивое изображение самого этого общественного противоречия, как оно проявляется в реальной жиз­ненной обстановке, в реальном чело­веческом столкновении, в характерах людей. Оно ощущается, несмотря на то, что главный и важнейший персо­наж - рабочий класс - присутству­ет в повести только в рассуждениях Боброва и едва намечен в сцене зак-

Страницы дневников Фурманова, посвященные борьбе с вапповским руководством, говорят о той исклю­чительной травле, с которой при­шлось столкнуться автору «Мятежа» и «Чапаева». «Эти дни в тревоге, - пишет Фур­манов 31 марта 1925 года, - ночь сегодня вовсе не спал. Мучили кош­мары «родизма». «Как они борются, - записывает распро­он 21 апреля 1925 года, - расг страняют слухи о том, что я ухожу в «Куаницу»… Выступают… с заявле­ниями о моем «правом уклоне» «внутренней воронщине», которую я возглавляю, и т. д. и т. д.». «Словом, натиск со всех сторон по валишь». мы стойки, нас, видимо, шутя не по­Клевета и травля достигают высше­го предела, но Фурманов не сдается. «Кажется, Родову, - пишет он, - на раз и отнерготься Отношения башнот рно строились. Настроение в МАПП дей­ствительно таково, что его треплет отчаянная лихорадка… Ох, устаю, а голова болит и ночь и день»… Мало кто внутри ВАПП поддержи­вал Фурманова в его борьбе. Друг Вардина и Лелевича, ныне оконча­тельно разоблаченный, как враг на­рода, Авербах прислал из Симеиза гневную телеграмму, протестующую против посягательства на руковод­ство Родова -- Лелевича -- Варди­на. «Настаиваем прекращении разду вания разногласий, Обстановка обя­зывает сговору тчк переносящий во­прос во вне враг раскольник тчк при­соединяемся телеграмме Вардина Авербах-Либединский». 2 апреля он записывает в дневник «Получил и эту вот телеграмму Авербах-Либединский. Одно и то же. Бесполезное вдрызг, пустое, что взял­ся, то доведу до конца… Довольно. Довольно, чорт раздери пополам! Мы хотим конца этим мерзостям и подло­стям. Потому и пошли на все: броси­ли на несколько недель свои лите­ратурные работы, чтобы в дальней­шем сберечь вместо недель целые го­ды. Махнули рукой на свои болезни, все и у всех лечение - к чорту, вверх тормашками, заседаем глубокими но­чами, у всех трещат, гудят, разламы­…ко Телеграмма эта глубоко показатель­на. Авербах знал, кого поддерживает. Авербах продолжал вести с Фурмано­вым ту же борьбу, которую вели Ро­дов, Лелевич и Вардин. Авербахов­щина довела до предела все полити­канские методы и приемы. Но Фурманов не сдавался. ** Безыменским.





Глубоко волнующее, естественное для писателя чувство удовлетворе­ния испытал я в первый же день моего приезда в Москву, когда уз­нал, что Государственное издатель­ство художественной литературы на­мерено выпустить двухтомное соб­рание моих старых сочинений, Ког­да же я ознакомился с намеченным содержанием моего двухтомника, я испытал надежду, что советский бло­итсний читатель чревычаио требователен и строг. И он прав, К художественному произведению, к искусству, к литературе родины нужно относиться со строгими тре­бованиями. Моя писательская гордость будет удовлетворена, если и я в своих но­вых произведениях сумею пойти вровень с требованиями народов СССР к своей литературе. Я преис­полнен горячего желания дать стра­не новые книги, войти с ними в круг писательской семьи Советско­го Союза.

A. И. Куприн перенес зимой очень тяжелую болезнь. От послед­ствий этой болезки писатель не оп­равился вполне и до сих пор. -Я чувствую себя окрепшим от одного сознания, что я в Москве,- говорит, улыбаясь, А И. Куприн, врачи требуют режима. Придется им подчиниться. Но когда я выр­вусь из санатории или дома отдыха, ничто и никто не сможет оторвать меня от письменного стола. л. ко. ССотый спектакль «Тихого Дона» дата Музыкальный театр им. Народного артиста СССР В. И. Немировича-Дан­ченко закончил зимний сезон в Мос­кве и 20 мая в полном составе выехал на гастроли в Архангельск. В гаст­рольной поездке, кроме основного ре­пертуара («Тихий Дон», «Травиата», «Дочь Анго», «Чио-Чио-Сан» и др.), театр покажет впервые после возоб­новления оперу «Карменсита и сол­В Архангельске опера Дзержин­ского «Тихий Дон» пойдет в сотый раз в этом театре.

6

t

y.

«В СН И Б РБ Б Ы» Музгиз выпустил сборник Ганса нейших немецких композиторов се­Эйслера «Боевые песни», показываю­щий все многообразие жанров, в ко­торых работает композитор. Здесь и «Баллада о солдате» из цикла песен о войне 191418 гг., и популярная песня заключенных концентрацион­ного лагеря в Гамбурге «болотных солдат», и знаменитый берлинский марш «Красный Веддинг» с новым текстом Эриха Вейнерта. В немецкой песне 1987 года «Не  плачь, Мари» Ганс Эйслер нашел со­годняшнего дня. Вместе с революци­онными поэтами-антифашистами Бер­тольдом Брехтом и Эрихом Вейнер­том он создал много боевых песен и баллад, ставших любимыми песнями пролетариев Запада. Их поют в революционном Мадриде, в рабочих предместьях Берлина, в Париже, в Лондоне. Песни Ганса Эйслера популярны и любимы у нас в Советском Союзе. 

o-

Ганс Эйслер - один из значитель-

вершенно новую для него, чрезвы­чайно выразительную форму револю­ционного романса. Песни напечатаны на немецком и русском языках. Переводы с немец­кого сделаны С. Третьяковым, С. Бо­лотиным и Т. Сикорской. Сборник вышел под редакцией оформ­лен.  Тираж - 10 тысяч экземпляров. СТИФ.

и

A. ГУРВИЧ

До чего умилительно, обаятельно! Киршон положительно не знает, что ему делать се своими персона­жами. Как показать простые, челове­отношения, простые, челове­ческие чувства. И зачем их только выдумали? Зачем их показывать, будь они трижды неладны! Но ниче­го не поделаешь. Взялся за гуж, ходится тянуть. И вот Киршон «тя­нет волынку», как любит выражать­ся Зорька Все первое действие пьесы - вя­лая бессмысленная возня. Люди за­водят граммофон, танцуют, отбивают чечотку. Кончается завод раммофо­на, его снова заводят, и снова кон­чается завод, и снова с ним возятся. Потом кто-то перебирает струны ги­тары, Приезжают Голубевы. С ними долго знакомятся, жмут руки, отре­комендовываются,потом тащат че­моданы, потом долго говорят о ре­монте квартиры, зовут маляра, по­том умываются, роются в вещах, ку­ри, палевают, приходят, уходят, сно­ва приходят и снова уходят. Однано без диалога пьесы не на­пишешь. Одними чемоданами, игра­ми, папиросами и купанием не обой­дешься. Правда, Киршону в «Чудес­ном сплаве» удалось таким образом натянуть целый акт. Но пять дейст­вий?. Тут уже придется А если поговорить, то уж конечно по пустякам. вот автор начинает овою мелкуюЕще и бессмысленную натуралистическую возню подымать на идейную высоту. действующим лицам «Большого дня» абсолютно не о чем говорить. Разговоры возникают из отношений,Это а отношений никаких нет. Что тут скажешь? Они курят, перебирают вещи. Но драматург упорен и на­стойчив. Хозяии создавшегося нелов­кого, нелепого положения, он власт­но заставляет своих гостей нарушить молчание. Он насильственно откры­вает им рты и приказывает: говори,Тут говори, говори! И не просто говори, а умно, проблемно говори! Говори дискусснонно! Сдорь!

и сразить врагов, а лишь для того, чтобы продемонстрировать свою соб­ственную персону. А вот другой центральный герой Голубев. Когда фашисты, пытая и допраши­вая Голубева в присутствии Зорьки, предлагают советскому летчику сох­ранить жизнь за выдачу военных тайн, Голубев вдруг соглашается. «Эх, Зоренька, - говорит он, - мальчик мой… Трудно, одному труд­но. Скажу…» язви-Эффекты, трюки, фокусы! Как Зорька потрясен. Он приходит в ужас от предательства, от измены старшего товарища. Но вот Голубев вместо того, чтобы выдать тайну, дает на вопросы фашистов насмеш­ливые, издевательские ответы. Зачем понадобилась эта игра? За­чем было наносить жесточайший удар мальчику, потрясать его душу! Для театрального эффекта. Для не­ожиданности. Публика ждет от бева предательства, а он герой! рово? охотно занимается ими очень спокой­ный драматург, когда жизнь его те­роев висит на волоске. Как самодо­вольно вместе с героями кокетничает он спокойствием и язвительностью. Бесчеловечность не худшее каче­ство киршоновских героев. Гораздо неприятнее их «человечность», пото­му что, когда они холодны, бездушны и язвительны, они, по крайней ме­ре, менее фальшивы и не тан не­уклюжи. Кожин и Голубев в воздухе. Ко­жин прыгает с самолета. Его пара­пют запутывается в хвосте самолета, Голубев, чтобы спасти Кожина, ре­шает сделать посадку на очень малой скорости. Это грозит гибелью и Го­лубеву и самолету. На аэродроме сле­дят за самолетом, готовятся к помо­щи. Как ведет себя жена Голубева - Валя? Вот-вот должны погибнуть ее муж, ее товарищ. Казалось бы, трево­га за их жизни должна заполиить все ее существо, женщина должна за­стыть в ужасе, в напряженном дании исхода, или, если нервы не вы-

Так появляются «типы», «характе­ры», «проблемы». Выдуманная, в буквальном смысле слова высосанная из пальца пробле­ма поколений среди командного со­става Красной армии, нелепое проти­вопоставление молодых командиров при-Затем идет очень глубокое проти­вопоставление характеров. Голубев­старым. плановость. Кожин - стихия. Голу­бев каждый свой шаг, каждое наме­рение записывает в книжечку, пла­нирует. Кожин, конечно, полная про­тивоположность. Придумав герою по­добную черточку, диршон начинает гнуть ее в три погибели. Пыжится, надувается, изобретает - все для нее. Глядишь, и проблема набежала: как жить в наши великие дни, в нашей великой стране с книжечкой или Можно ли, будучи бойцом, придя вочером домой, сменить салоги да теплые домашние туфли, да еще связанные женой. Главного героя бев книжечки?! Вскоре возникает еще одна нераз­решенная социалистическим общест­вом мучительная проблема: маузер или туфли? пьесы Кожина эта мысль приводит - в представлении Киршона-что проблема «социализм и быт». в иоступление, «Истребитель у менятиям ласточка, - говорит он, - штурмо­поговорить.ястреб, бомбардировщики неавы, можду прочим, - ли теплые». Эх, гражданочка­женуш­ка, стриженные локончики…» пол-беды было бы - обыкно­венные туфли. Но теплые, подумай­те только, теплые - это уже совсем невыносимо. Предел! Предел мещан­ского вырождения! Остается еще «проблема» - искус­ство и страна. Этой проблеме мы обязаны самым тонким нюансом киршоновской мыс­ли. «Как быть? Страну для музыки сохранить или музыку для страны?», и проблема и афоризм, Проб­лема, как видим, поднята на самую вершину принципиальной неприми­римости. Или - или! Маузер или ба-

держат, потерять сознание. Но Валя, оказывается, в этот момент мучается Какое бездушие драматурга! Зорька, следя за самолетом, холо­Он дрожит, унего сту­чат зубы. Комбриг Лобов, принимаю­щий меры к спасению летчиков, все же замечает Зорьку, подходит к не­му (человечность!): «Ну, дай руку, малый. Вот так. Холодная рука ка­кая, Перчатки тебе надо, слышяшь, перчатки». Здо-Какое тонкое, какое чуткое прони­угрызениями совести. Не тревога, не страх за жизнь близких людей, а мысль о том, что роковой полет со­нее, - вот что всецело занимает ее. «Это из-за меня. Я ви­новата», -- кричит Валя. И за секун­ду до ожидаемой катастрофы, до по­садки, буквально за секунду, опять: «Я не могу смотреть. Это все я…» Какой жалкий эгоцентризм высту­пает адесь вместо любви! Голу-Перчатки! кновение в душу мальчика. Какое замечательное средство про­тив внутреннего озноба! Как неуклюж, слеп, беавкусен и беспомощен Киршон, когда он хочет заглянуть в человеческое сердце. Приходится итти на компромиссы, на уловки, на фальшивки. Вместо истии­ных чувств, страстей, вместо душев­ных осложнений и индивидуальных противоречий он приносит на спену слюнявую сентиментальность, спеку­лирует на дешевых мелодраматиче-и ских положениях. Вместо темпера­мента и принципиальности - схола­стические споры, выдуманные, ществующие «конфликты». Вместо настоящей теплоты, взаимного пони­мания и чуткости людей -- амико­шонство, развязность, фривольность и ласковые имена. несу-Но Жену летчика Голубева Валю все, начиная от мужа и кончая едва ус­певшими познакомиться с ней людь­ми, называют не иначе, как: голуб­ка, девочка, Валюшка, остриженок, детеныш. ожи-Сама себя Валя называет лягу­шенком.

лалайка. Одно из двух. Возможны, конечно, только два решения этого животрепещущего вопроса. Либо всех музыкантов отправить на фронт, ли­бо всех бойцов--в музыкальные шко­лы. Киршон выбирает первое реше­ние. Он отправляет малолетнего му­зыканта на фронт и там с притвор­ным мелодраматическим завыванием приносит его в жертву во имя спа­сения страны для музыки. Так и видишь его, сочиняющего за письменным столом принудительные о «человечности» Достаточно на одно мгновение представитьсебе действительную об­становку борьбы нашего народа с фашизмом, достаточно оглянуться на хорошо знакомые нам эпизоды из боев испанского народа и в частности испанских коммунистов с фашист­скими интервентами, чтобы понять, сколько бесплодного умничания, сколько бульварной пошлятины, сколько мелкой и дешевой театраль­щины в «Большом дне». Только пре­дельный индивидуалист, совершенно чуждый духу подлинного, социали­стического героизма, может изощрять­ся в придумывании всевозможных условий для максимально эффект­ной подачи своего героя, его «я». Полное равнодушие автора к собы­«Большого дня» очевидно. «туф-пизоды Равнодушием драматурга зараже­ны и его герои. Кроме спокойствия и язвительности все человеческое им чуждо. Они бескровны и бездыханны. Они принадлежат к числу предметов неодушевленных. Справедливость требует отметить, однажды действующиелица «Большого дня» появляются на сце­не в настоящем возбуждении. Как указано в ремарке, «все раскрасне­лись, дыхание учащенное»Зритель недоумевает. Почему очень спокой­ные киршоновские герои раскрасне­лись, почему они тяжело дышат? От­куда эта кровь, откуда это дыхание! Оказывается…кросс! «Бежали двадцать минут по пересеченной ме­стностд». 

Фальшивка   «Большой день» вместе с «Судом» и «Чудесным сплавом» свидетельст­вуето том, что драматургическая де­ятельность Киршона (именно деятель­ность, а не творчество) быстро дегра­дирует. «Прославленный» драматург не только отстал от окружающей его жизни, он заметно отстал и от того скромного дарования, которое можно было обнаружить в его первых пье­сах. Еульминационный момент «Боль­шого дня» (победа над фашистами) подан Киршоном, как наивнейший анекдот. Так побеждают обычно дети, когда играют в войну. (Не случайно в этой пьесе, посвященной военному стопкновению нашей страны с фа­шизмом, такое огромное место зани­мает малолетний Зорька). Нас, конечно, не может демобилизо­вать «эффектный», по стилю своему нат-пинкертоновский момент, когда в таинственно-электрифицированном фашистском штабе внезапно появ­ллется «очень спокойный» Кожин. Мы склонны простить Киршону все его военно-стратегические, военно­тактические и военно-технические бредни. Драматург очень наглядно показал, что он не стратег, не тактик, не тех­ник, но… драматург ли он? бамысел пьесы: наряду с сокруши­тельной мощью, мужеством и героиз­мом наших бойцов показать их иск­лючительную человечность, их гума­низм. Оставим же в стороне чисто военные проблемы и обратимся к че­повечности киршоновских героев. кожин появляется в стане врагов очень спокойный. Киршона нет ни одной пьесы без этой ремарки. Нет ни одного героя­большевика, который в самый опас­жый для него момент не был бы очень

10

16



спокоен. Гороян, Михайлов, Рудольф, теперь Кожин. И обратите внимание, - не просто спокойный, а очень спо­койный. Большевик, врывающийся в фашистский штаб, где его могут ка­ждую секунду убить из любого угла, где пытают его товарищей, не может удовольствоваться нормальной чело­веческой дозой спокойствия. Он дол­жен обнаружить в себе нечто гораз­до большее, чем просто спокояствие. Непонятно только, почему Кожин появляется в штабе врагов с маузе­ром, а не с трубкой или еще лучше с зубочисткой в зубах. Трудно сказать, что больше харак­теризует Кожина, - такое «железо­бетонное» спокойствие или самодо­вольная, холодная, иезуитская тельность, которая тоже присуща почти всем киршоновским, тероям, Прежде чем войти в штаб. Кожки дважды предупредительно стучит в дверь, прося таким образом у хозяев разрешения войти. Этот трючок дой­жен придать появлению Кожина и большую ядовитость и большую не­ожиданность. Ведь публика думает что в дверь робко и вежливо стучит­ся фашист, штабной чиновник, под­чиненный, а появляется большевик­победитель. Здорово! Какое ему дело, что за дверью в этот момент его товарищей пытают фашистские палачи. Для пущего аф­фекта он подождет минутку-две. За­то какой выход! Войдя в штаб, Кожин на недоумен­ный вопрос товарища: «Зачем ты стучал?» так прямо и говорит: «А как же! Вежливость, знаешь. В Европу приехали. Ну-ка, оружие сюда! А пы­тать не хорошо, друзья мои, не го­дится…» Кожин ворвался в штаб фашистов не для того, этобы спасти товарищей

К

b

p

1

H. g