Литературная газета № 33 (669) 3 ПОСЛЕ ЛЕНИНА СМЕРТЬ ГОРЬКОГО-САМАЯ ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА ДЛЯ НАШЕЙ СТРАНЫ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА крatоsqiae азonoadду хidнаnsтиpoing (В. МОЛОТОВ) М. Горький в фото М. ГОРЬКИЙ И. БАБЕЛЬ М. Горький в фото  1910 год. Pазрье Середина 80-х rr. и го выбор беллетристического или пуб­лицистического жанра. Это обстоятельство влекло за собой существенную особенность творчест­ва Горького, все его своеобразие и его величие как писателя: подобно тому, как в своей художественной прозе Горький был прекрасным пуб­пицистом, подобно этому в своей пуб­лицистике он был великолепным ху­дежником. В том-то и дело, что, пере­ходя от беллетристики к публицисти­ке, Горький не переставал быть ху­дожником. По богатству образов, по яркости выразительных средств, по тонкости отделки и вместе с тем по истинно художественной простоте изложения публицистика Горького со­перничает с его художественными произведениями. Наибольшего расцвета и по богат­ству тематики, и по силе выражения, и по задушевности изложения пуб­лицистика Горького достигла в пос­ледние годы его жизни. Примерно с 1927 года идет длинный ряд публи­торых он откликается на те или иные крупные полутические события, до­стижения социалистического строи­тельства, успехи культурной револю­ции. Прежде всего Горький выступает на защиту социалистической родины против всех врагов страны социализ­ма. Он, как никто знал все житей­ские улицы и закоулки царской, бур­жуазно-помещичьей России, всю ее скверну и мерзость, весь гнет, тяго­тевший над народом, Поэтому-то он обрушивался с такой поистине ги­гантской силой на всех врагов социа­лизма. С другой стороны, видя изу­мительные успехи социалистического строительства, меняющие не только но и всю социальную природу продадут, вы в стному вас затормошат, усыпят, и увянете, притворившись деревом цвету… Честному же человеку, че­литератору и революционеру пройти по этой дороге - великая честь, на каковые нелегкие действия я вас, сударь, и благословляю… ло Надо думать, в моей жизни не бы­часов важнее тех, которые я про­вел в редакции «Летописи», Выйдя оттуда, я полностью потерял физиче­ское ощущение моего существа. В тридцатиградусный, синий, обжигаю­щий мороз я бежал в бреду по гро­мадным пышным коридорам столицы, открытым далекому темному небу, и опомнился, когда оставил за собой Речку и Новую Деревню… Прошла половина ночи, и тогда только я вернулся на Петербургскую сторону, в комнату, снятую накануне у жены инженера, молодой неопыт­ной женщины. Когда со службы прч­шел ее муж и осмотрел мою загадоч­ную и юную персону, он распорядил­ся убрать из передней все пальто и галоши и закрыть на ключ дверь из моей комнаты в столовую. Итак, я рернулся в свою новую квартиру. За стеной была передняя, лишенная причитавшихся ей галош и накидок, в душе кипела и заливала меня жаром радость, тиранически требовавшая выхода. Выбирать было не из чего. Я стоял в передней, чему­то улыбался и неожиданно для себя открыл дверь в столовую. Инженер с женой пили чай. Увидев меня в этот поздний час, они побледнели, особен­но у них побелели лбы. - Началось, - подумал инженер и приготовился дорого продать свою жизнь. Я ступил два шага по направлению к нему и сознался в том, что Максим Горький обещал напечатать мои рас­сказы. Инженер понял, что он ошибся, приняе сумасшедшего за вора, и по­бледнел еще смертельнее. - Я прочту вам мои рассказы, -- сказал я, усаживаясь и придвигая к себе чужой стакан чая, - те расска­зы, которые он обещал напечатать… Краткость содержания сопернича­ла в моих творениях с решительным забвением приличий. Часть из них, к счастью благонамеренных людей, не явилась на свет. Вырезанные из жур­налов, они послужили поводом для привлечения меня к суду по двум статьям сразу -- за попытку ниспро­нортотаносующий строй и за соотобул ноло мной должон восставший в конце февраля народ сжег обвинительное заключение, a вместе с ним и самое здание Окруж­ного суда. Алексей Максимович жил тогда на Кронверкском проспекте. Я приносил ему все, что писал, а писал я по одному рассказу в день (от этой си­стемы мне пришлось впоследствии отказаться с тем, чтобы впасть в про­тивоположную крайность). Горький все читал, все отвергал и требовал продолжения. Наконец, мы оба уста­ли, и он сказал мне глуховатым своим басом: - С очевидностью выяснено, что ничего вы, сударь, толком не знаете, но догадываетесь о многом… Ступай­те-ка посему в люди… И я проснулся на следующий день корреспондентом одной неродившей­ся газеты, с двумя стами рублей под - емных в кармане. Газета так и не родилась, но под емные мне пригоди­лись. Командировка моя длилась семь лет, много дорог было мною исхоже­но, и многих боев я был свидетель. Через семь лет, демобилизовавшись, я сделал вторую попытку печататься и получил от него записку -- «Пожа­луй, можно начинать»… И снова, страстно и непрерывно, стала подталкивать меня его рука. Это требование увеличивать непре­станно и во что бы то ни стало число нужных и прекрасных вещей на зем­ле - он пред являл тысячам людей, им отысканных и взращенных, а че­рез них и человечеству. Им владела неослабевавшая ни на мгновенье не­виданная, безграничная страсть к че­ловеческому творчеству. Он страдал, когда человек, от которого он ждал многого, оказывался бесплоден. И счастливый, он потирал руки и под­мигивал миру, небу, земле - когда из искры возгоралось пламя… за, же ным ке», были но А. была Свою публичную писательскую де­ятельность Горький начал с расска­помещенного им в газете. Вскоре он стал профессиональным газет­работником, но его заметки, очерки, статьи, корреспонденции в газетах - и в «Нижегородском лист­и в «Самарской газете», и в «Одесских новостях» - не были ре­месленничеством без души, хотя и обусловлены элементарной пот­ребностью заработка для жизни; на­против, они шли от жизни, прелом­ленной в социально крайне воспри­имчивом уме Горького и прочувство­ванной в его горячем и отзывчивом на человеческое страдание сердце. Мож­сказать, что хроникерские заметки Пешкова, фельетоны Иегудиила Хламиды, вся эта газетная работа, требовавшая постоянного , беспре­рывного кипения в горниле жизни, дорогой Горького в большую Горький настолько сроднился с га­зетными столбцами, что когда впос­жизни чувствовал необходимость го­ворить с читателем срочно, немедлен­сейчас же, ибо не говорить уже мог, - он всегда откладывал пе­беллетриста и брался за перо пуб­лициста. но, не ро В публицистике он видел равно­правный литературный жанр, имею­щий свое основание и необходимо обуславливаемый конкретными обсто­ятельствами. Часто возникали такие мысли, которые могли найти наиболее адэкватное выражение и дать наи­больший эффект только в том случае, если они были выражены именно в публицистическом плане. Вот эта наи­большая адэкватность формы идей­ному содержанию и наибольшая эф­фективность и определяли у   Горько­лицо, Лет двадцать тому назад, находясь в весьма нежном возрасте, расхажи вал я по городу Санкт-Петербургу с липовым документом в кармане и - Публика олоqяНачало Неопубликованный отрывок из повести его прозе. И в этом, независимо от других особенностей пьес Горького, их достоинство. Горький-публицист говорит со сцены не обязательно сло­вами того или иного своего персона­жа, он товорит пьесой в целом, на какую бы тему она ни была написана и кого бы он в ней ни выводил. Романы Горького - еще большее доказательство этого замечательного единства искусства и публицистики. Популярнейший среди рабочих чита­телей всех стран роман «Мать» дает незабываемый образ революционер­ки-матери рабочего. Но сюжет ро­мана не исчерпывается художествен­но рассказанной историей одной ра­бочей семьи. Его сюжет революция 1905 года в целом. Весь публицисти­ческий стержень романа, усиливая его познавательное и революционно­действенное значение, привлекает к горьковской «Матери»сердца рабочих В романах Горького налицо тесней­В романах Горького налиновником­публицистом - перекличка, при ко­торой разными голосами, т. е различ­ными срздствами, художник и пуб­лицист делают одно дело - разобла­чают контрреволюционные социаль­силы, вселяют к ним ненависть в умах читателей. А это дает еще но­вый аспект всему литературно-худо­жественному творчеству Горького в его связи с публицистикой. Речь в данном случае идет не о публицисти­ческом плане художественных произ­ведений, а о выполнении художни­ком, его средствами, того, что своими средствами выполняет публицист. Еще в конце 1901 - начале 1902 года В. И. Ленин в своей знаменитой брошюре «Что делать» писал: «Чтобы стать социал-демократом, Душная летняя ночь, без звезд и луны, властно окутала город и как большое, утомленное животное он глухо рычал, погружаясь в сон. Медленно и зловеще двигались черные облака, опускаясь тяжелым покровом все ниже и ниже к земле, тюкрытые пылью деревья городско­го сада стояли неподвижно, точно они задохнулись и умерли в душной тьме. В темный, густо заросший угол сада, где я лежал, доносилась воен­ная музыка, - играли марш, в нем был слышен топот лошадей, плач женщин, чья-то прощальная песнь, и эти звуки, сливаясь с ними, за­глушало тяжелое дыхание паровой машины на осветительной станции. Где-то далеко, во тьме среди де­ревьев тревожно сверкали огни, и казалось, что они хотят оторваться от земли и улететь в печальное, темное небо. Я лежал на старой, расшатанной скамье, под кустами акации, при­слушивался, как голод сосет мое те­ло, у меня кружилась голова от слабости, и острое чувство злобы на жизнь - еще недавно терзавшее меня так же мучительно, как голод теперь, - это чувство умирало во мне. Из-за поворота аллеи показалась маленькая круглая фигурка женщи­ны. Неторопливо и качаясь с боку на бок, она подходила ко мне все ближе, вполголоса напевая, и скоро я разобрал слова ее песни. Просидела день без дела, Капитал свой весь проела… Мелодия звучала задумчиво и грустно, но когда женщина замети­ла меня на скамье, она весело, заигрывающим тоном проговорила: Батюшки, кто-то лежит… ай, страх какой. Я не ответил, не пошевелился. И она прошла мимо, зорко при­сматриваясь ко мне, а пройдя, запе­ла снова, но уже громче и с удаль­ством: Мил дерется, коль не сыт, Милый сытый только спит… Эх, я ушла бы от него, Да нет на свете никого. Ее песня оборвалась. Мне показалось, что если я сяду и крепко сожму живот руками, то не буду так сильно чувствовать сухую боль голода. Тяжело повернув­шись, я сел. Скамья жалобно за­скрипела, и этот стонущий, тонкий звук заставил женщину оглянуться, Одинокая, тяжелая капля дождя упала мне на руку, и я зачем-то слизал ее языком. Женщина незаметно воротилась и встала против меня. … Ты что тут сидишь? -- спро­сила она. -- Пьяный, что ли? Уйдите, - ответил я. Я не пьян… и… вам не нужен… - Да мне и никто не нужен, - спокойно и звонко сказала она. ＿ Наплевать мне на всех вас. Она подошла к скамье, села ря­дом со мной, зажгла спичку и, осве­тив мое лицо, протянула насмешли­Bо: Н-ну и рожа… Она закурила папиросу и ста­ла раскачивать корпусом, ска­мейка от этого скрипела, а мне ка­залось, что этот жалобный скрип раздается в моем теле. Папироса, вспыхивая, освещала лицо моей со­седки. Это было миленькое круглое русское девичье лицо, с голубыми ясными глазами и еще не погасшим румянцем на полных щеках. Из неопубликованного питератур­ного наследия Горького большой ин­терес представляет повесть «Публи­ка», написанная в начапе 900-хгодов, Она состоит из пяти новелл, одну из которых мы публикуем.

- Больной, что ли? - спроси­в лютую зиму - без пальто, Пальто, ла она. Да, - ответил я Я пошла бы к свому краю, Да родилась где - не знаю… пропела девушка тихонько и в нос. Потом, не глядя на меня, спросила: - Ночевать негде? Негде… Ну, вот. А я… всегда найду себе место… только захотеть… Ну, однако, не хочу… И она, упрямо тряхнув головой, отшвырнула папиросу в кусты. - Не хочу… Ты -- голодный? Да, - тихо сказал я. A я сытехонька… час назад - щи ела в трактире и кот­леты… с луком… Горячие котлеты… вкусно. Чай - поел бы котлет? Она засмеялась, звонким смехом, похожим на холодный звук разби­ваемого стекла. Мне захотелось уйти, но, встав …на ноги, я пошатнулся и понял, что лучше уж сидеть здесь, чем валять­ся где-нибудь на улице. Не деркат ножки-то! … за­метила моя соседка и в ее голосе - ине мне показалось прозвучала какая­то радость. я C минуту она молчала. Музыка перестала играть, и теперь в возду­хе было слышно только усталое, тяжелое дыхание машины. -Слушай! - вдруг, ласково и негромко, заговорила девица, - Хо­чешь я тебе дам… … близко на­клоняясь ко мне, -- двугривенный? а? Хочешь, ну? - Дайте… - тихо сказал я, - вам отдам… потом… От предвкушения возможности поесть я даже задрожал всей жадной дрожью голодного. -Видишь? Вот он двугривен­ный… вот! Сколько на него можно купить, Ты подумай!… два дня сыт будешь! Ну, дать? Я молча протянул руку. - Значит, дать? Бдруг она громко засмеялась, уда­рила меня по руке, широко размах­нулась и кинула монету в кусты. Я слышал тихий металлический вал звон - это двугривенный задевал ова ветки, падая на землю, во тьму. Не понимая ее поступка, я мол­ча смотрел на нее. А она, отступив на шаг от меня, наклонилась и злым громким голо­сом заговорила: -Видишь? Ты думал и вправ­ду -- дам я тебе на хлеб, Как же, нашел дуру… И если бы вас тут сотня с голоду издыхала - все равно… Прощай… Она цинично выругалась и пош­ла прочь от меня. Но шагах в пяти снова остановилась и дрожащим го­лосом, в котором мне почудились слезы, глухо заговорила: … Может ты и невинен, может и хороший человек… а - на вот! Терпи, за товарищей терпи, -- по­нял? А я буду знать, что и сама тоже… Хоть один раз… одну соба­ку прищемила… Голос ее обрывался и звучал все глуше. А мне казалось, что в лицо мое бьют тяжелыми, липкими комья­ми грязи, и я дрожал от боли, ос­корбления, болей голода… и оттого дрожали… еще, что я понял боль и муку ее сердца, отравленного грязью жизни. Она пошла дальше, и ее малень­кая фигура растаяла во тьме. Но издали, из густой тьмы до меня еще раз донесся ее голос: - Скажи им… подлецам… коли не издохнешь тут… Вокруг меня стало мертвенно ти­хо, только машина все вздыхала тяжелыми вздохами измученного жи­вотного, да огни вдали испуганно И земля подо мной кружилась, качалась, как будто пытаясь сбро­сить меня куда-то с груди своей, загрязненной людьми. надо признаться, у меня было, но я не надевал его по принципиальным соображениям. Собственность мою в ту пору составляли несколько расска­зов -- столь же коротких, сколь и рис­по го кованных. Рассказы эти я разносил редакциям, никому не приходило в голову читать их, а если они кому и попадались на глаза, то производи­ли обратное действие. Редактор одно­нз журналов выслал мне через швейцара рубль, другой редактор сказал о рукописи, что это сущая че­пуха, но что у тестя его есть мучнойЧерную лабаз и в лабаз этот можно посту­пить приказчиком. Я отказался и по­нял, что мне не остается ничего дру­гого, как пойти к Горькому. В Петрограде издавался тогда ин­тернационалистский журнал «Лето­пись», сумевший за несколько меся­ковсуществования оделаться лучшим его был горактром му на Большую Монетную улицу. Сердце мое колотилось и останавли­ралось. В приемной редакции собра­лось самое необыкновенное общество из всех, какие только можно себе представить: великосветские дамы и так называемые «босяки», корейские революционеры и арзамасские теле­графисты, духоборы и большевики. Прием должен был начаться в 6 ча­сов. Ровно в шесть дверь открылась, и вошел Горький, поразив меня своим ростом, худобой, силой и раз­мером громадного костяка, синевой маленьких и твердых глаз, загранич­ным костюмом, сидевшим на нем меш­ковато но изысканно Я сказал: дверь открылась ровно в шесть, Всю жизнь он оставался верен этой точности, - добродетели старых, умелых, уверен­ных в себе рабочих. Посетители в приемной разделялись на принесших рукописи и на тех, кто ждал решения участи. Горький подошел ко второй груп­пе. Походка его была легка, бесшум­на, я бы сказал - изящна, в руках он держал тетради; на некоторых из них его рукой было написано боль­ше, чем рукой автора. С каждым из них он говорил сосредоточенно и дол­го, слушал собеседника с всепоглоща­ющим жадным вниманием. Мнение свое он высказывал прямо и сурово, во выбирая слова, силу которых мы уз­нали много позже, через годы и деся­тилетия, когда слова эти, прошедшие в душе нашей длинный, неотврати­мый путь, сделались правилом и на­правлением жизни. Покончив с авторами, уже знако­мыми ему, Горький подошел к нам и стал собирать рукописи. Мельком он взглянул на меня, Я представлял тогда собой румяную, пухлую и непе­ребродившую смесь толстовца и со­циал-демократа, не носил пальто, но был вооружен очками, замотанными вощеной ниткой. Дело происходило во рторник. Горький взял тетрадку и сказал: - За ответом в пятницу. Неправдоподобно звучали тогда эти слова… Обычно рукописи истлевали в редакциях по нескольку месяцев, а чаще всего - вечность. Я вернулся в пятницу и застал но­вых людей: как и в первый раз, среди них были княгини и духоборы, рабо­чие и монахи, морские офицеры и гимназисты. Войдя в комнату, Горь­кий снова взглянув на меня беглым своим мгновенным взглядом но оста­опостодок. Все ушли. Мы остались одни, Максим Горький и я, свалившийся с другой планеты, из собственного нашего Марселя (не знаю, нужно ли пояснять, что я го­ворю об Одессе). Горький позвал меня в кабинет. Слова, сказанные им там, решили мою судьбу. - Гвозди бывают маленькие, - сказал он мне, - бывают и большие, с мой палец, - и он поднес к моим глазам длинный, сильно и нежно вы­лепленный палец, - писательский путь, уважаемый пистолет (с ударе­нием на d), усеян гвоздями, преиму­щественно крупного формата, Ходить по ним придется босыми ногами, кро­ви сойдет довольно, и с каждым го­дом она будет течь все обильнее… Слабый вы человек - вас купят и ликого писателя. рабочий должен ясно представлять себе экономическую природу и соци­ально-политический облик помещика и попа, сановника и крестьянина, студента и босяка, знать их сильные и слабые стороны, уметь разбираться в тех ходячих фразах и всевозможных софизмах, которыми прикрывает каж­дый класс и каждый слой свои эго­истические поползновения и свое настоящее «нутро», уметь разбирать­ся в том, какие учреждения и законы отражают и как именно отражают те или другие интересы, А это «ясное представление» не почерпнешь ни из какой книжки, его могут дать только живые картины и по горячим следам составленные обличения того, что происходит в данный момент вокруг нас». Такими «живыми картинами», та­кими «по горячим следам составлен­ными обличениями» и являются рас­сказы и романы А. М. Горького.литературу. Разоблачение звериного быта капи­талиома, внедрение в души читате­революционную борьбу как на един­ственный путь преодоления капита­листической мерзости, обоснование того, что только революционный ра­бочий класс может быть руководите­лем в этой борьбе и освободителем человечества, -- все это и составляет идейно-публицистический план худо­жественного творчества А. М. Горь­кого. Но если Горький пронизывал свое художественное творчество острой публицистической мыслью, то, конеч­но, для него было вполне естественно и самому браться непосредственно за перо публициста. Эта непосредствен­ная деятельность публициста сопро­вождает весь литературный путь ве­

1895 год.

1915 год.

1919 год.

Конец 90-х гг.

страны, Горький переживал новую юность. Он не мог молчать, и на столб­цах газетных статей спешил поде­литься со старыми и новыми поколе­ниями читателей своей радостью. Публицистические статьи Горько­го последних лет - это гимн социа­лизму, который из мечты, идеи ста­новится и уже стал действительно­стью, и притом гимн, слагаемый ста­рым борцом, который сам не только мечтал о социализме, но и боролся за него. Немудрепо, что для него бы­ли радостны и достижения в области промышленности, и успехи коллек­тивизации в сельском хозяйстве и укрепление Красной армии, и реаль­ные свидетельства освобождения жен­щины, и чудесные поколения моло­дой поросли -- пионеры, и расцвет культуры в СССР. Этим темам посвящены многие и многие статьи Горького В малых и больших темах своих публицистических статей перед на­ми все тот же Горький -- великий друг трудящихся, гениальный худо­жник слова, вдохновитель в борьбе за коммунизм. В статье «Десять лет» в 1927 году Горький писал: «Всю мою жизнь я видел настоящими героями только людей, которые любят и умеют рабо­тать, людей, которые ставят себе целью освобождение всех сил чело­века для творчества, для украшения нашей земли, для организации на ней форм жизни, достойных челове­ка». В первом ряду таких людей и шел в своей жизни и литературной дея­тельности - художественной и пуб­лицистической - друг Ленина и Ста­лина, великий русский писатель Алексей Максимович Говький.

И. ЛУППОЛ

 Идея в литературно-художествен­ных произведениях Горького облека­ется в художественный образ, сли­вается с ним. И все же идеи худо­жественных произведений А. М. Горь­кого предстоят пред нами в опреде­ленном плане. Это идейно-политиче­ский, публицистический план. Разнообразие художественных жан­ров, бывших доступными Горькому, необычайно, но в каком бы жанре он ни писал, публицистическое ост­рие всегда налицо, и это-то и состав­ляет великое достоинство его пера. Поззия Торгкого, нак известно, не. многочислениа, но тот поэт, которо великого, а между тем разве не эти поэтические шедевры пуб­Чтолицистического жара, гражданствен­ной силы, политической остроты? По­втичоскоо прные революции были для Горького нераз­дельными понятиями. Новеллы и рассказы А. М. Горько­го первые доставили ему славу. Он любил и культивировал форму крат­ких и вместе с тем художественно­завершенных рассказов. В них всег­да необычайно ясно, ярко и выпукло представлена основная, в большин­стве случаев значительная социаль­ная идея. В драматургии Горького публицис­тический план не менее силен, чем в Я y y. d o Великие писатели - не только ма­стера художественной формы, но и мастера идей. При оценке того или иного писателя богатство идей и их направление играют важнейшую роль. казалось бы, в литературно-худо­жественном произведении идеи авто­а выражаются только в художест­внных образах. Это, конечно, так, и овнадение идеи и образа издавна очитается одним из критериев худо­жественности, одним из секретов ис­кусства. Тем не менее у каждого крупного вода чувстнуется идейнк смы чувствуем определенние иически толстовский плполны иозный план, Читая Чернышевского или хуложест­внную прозу Герцена, мы ясно чув­ствуем их четкий идейно-политичес­кий план и притом революционного направления. Великий русский писатель А. М. орький стоит в первом ряду имен­иокрупнейших идейных мировых пи­елей. Идея любого произведения М. Горького всегда ясна и доход­чива. Она никогда не подавляется ни жетом, ни стилем, ни словесной оболочкой. Напротив, сюжет, стиль, иык - все это поистине помогает уразумению идеи произведения.