Литературная

газета

№

47

(683)

М.

ЖИВОВ

 А. РАГОЗИН

Издание, которое необходимо повторить Однотомник Гоголя 

Путем Барбюса  Ін года прошло с того дня, ко­не стало Анри Барбюса, этого ндающегося писателя Франции, ута трудящихся Советского Сою­славного борца против фашизма, дело мира, за освобождение тру­щегося человечества от гнета штала. Но он стоит перед нами, живой, в своих делах и тво­пях, этот замечательный чело­нашей эпохи, оправдывая сло­сказанные Максимом Горьким н его смерти: «Для таких лю­как Анри Барбюс, день смер­является началом итога их ра­ы, началом расширения и усиле­иее революционной значимости». Сегодня, когда фашистские само­ы бомбардируют города и села нческой Испании, звучит так же катременно, как двадцать лет назад, страшная и радостная книга» онь», Хивы и бессмертны и другие его рнаведения, в которых он клей­строй эксплоатации и призы­к восстанию против него. И над его творениями - его книга влин», в которой он талантливо ществил смелую попытку дать великого вождя народов, кни­завершившая творческий путь бюса. Живы и бессмертны его дела ре­мюционера и бойца, не менее зна­пельные, чем его литературное арчество. Это он, лишь только ремели пушки империалистиче­войны, стал собирателем сил теллигенции для борьбы против он, порождающего войны. Это он основателем группы «Клярте», тавшейся впервые об единить пе­довую интеллигенцию Франции. он в первые годы Октябрьской чолюции доказывал, что поход тив русской революции - это код против социализма. «Знамя етской социалистической респу­и, - писал он, - это - крас­знамя освобожденного челове­а, И он со всей резкостью а заявлял, что равнодушие пособничество убиению рево­И каждый раз, когда над икой страной сгущались тучи, поднимал громкий голос в за­страны социализма. Это он инициатором и организатором стердамского антивоенного кон­реса; и на первом международ­конгрессе писателей еще зву­его страстная и призывная Вкаких только частях света он появлялся, подобно странствую­рыцарю, согбенному под нестью доспехов, подымая во мире «крестовый поход» про­всоциального угнетения, против шериализма, против расизма, про­ввойны», - восхищенно писал нем его друг и соратник Ромэн лан. И дальше: «Он имел сча­видеть, как вдохновленное им цное движение ширилось, подоб­вли­могучей реке, в которую я притоки со всей земли». галигенции всего мира. Слова нго подтвердились? смерть ширения революционной значи­его работы, и сегодня, в день годовщины его смерти, мож­роаиегордостью шсти новые итоги начатого им Анри Барбюс на фронте в империалистическую войну. но и стойкого революционера, бор­ца за пролетарскую диктатуру. В том же году в СССР приезжал другой французский писатель - Люк Дюртен. Он выпустил книгу о Советском Союзе под заглавием «Москва и ее вера. Другая Европа». Эта книга, может быть, тоже была вполне искренна. Писатель не иска­жал нарочито советской действитель­ности, он честно отмечал, что положительного внесла революция в жизнь советских народов. Но он не мог понять процессы, происходив­шие в стране пролетарской дикта­туры, не мог с той прозорливостью, как Барбюс, увидеть ростки ново­го там, где их находил Барбюс. Он нес на себе тяжелый гнет мелко­буржуазных предрассудков, кото­рые, как мы знаем из замечатель­ных слов Ромэн Роллана в его «Прощании прошлым», так труд­но сбросить интеллигенту, воспитанному на этих предрассуд­ках. все глазами виденное сов­

народный конгресо писателей, со­стоявшийся недавно в героической Испании, убедительно иллюстриро­вал это. И здесь надо остановиться на двух выступлениях - Андре Шамсона и Жюльена Бенда и вспомнить их же выступления на первом конгрессе. На первом конгрессе Андре Шам­сон выступил с докладом о нации и культуре. Он тогда уже осудил национализм. Он заклеймил фа­шистскую Германию, в которой под­линно национальная культура раз­громлена и подавлена. Он отдал должное СССР, где в борьбе с на­ционализмом достигнуто «торжество всех ценностей национальных куль­тур». Но свой доклад Андре Шам­сон заключил следующими слова­ми, обращенными к врагам куль­туры: «Я ваш враг, потому что я француз е тех пор, как Франция существует… Потому что я привя­зан к этой земле ее кладбищами и бороздами на ее полях». На втором копгрессе Андре Шам­сону уже было вполне ясно, что борьба против звериного национа­лизма фашистских варваров не оп­ределяется привязанностью к клад­бищам и бороздам. Когда он вы­ступал со своей речью в Испании, Мадрид был для него роднее род­ного Парижа, и кладбища, где по­хоронены жертвы фашистских на­летов, волновали его больше, чем воспоминания о похороненных тра­дициях. И в речи своей он призывал писателей мира «разбудить народы, которые совершаемые в Ис­пании фашистекие преступления». Еще более решительный шаг сде­лал Жюльен Бенда. И он, выступая на первом международном конгрео­се писателей в Париже, показал се­бя противником фашизма, челове­ком, возмущенным фашистским варварством; но он еще не был вооружен великой и непобедимой святой ненавистью, вложившей в уста великого гуманиста Максима Горького исторические слова: «Если враг не сдается, его уничтожают». Жюльену Бенда казалось, что уне­го «свой» гуманизм, не тот, кото­рый утверждают в Стране советов, и он думал, что должен хранить этот свой гуманизм, как реликвию своей «западноевропейской» мысли, проти­вопоставляя  ее мысли коммунисти­ческой. Выступление люльена Бенда втором международном конгресое писателей показало - он уже по­нял, что нельзя сидеть сложа руки, если хочешь отстоять от варварских покушений фашизма идеи подлинно­го гуманизма. И ему стало ясно, что призывы, идущие из Страны советов, строящей новое коммунистическое общество, указывают единственный правильный путь борьбы и победы. «Мое место, - сказал он в своей речи на втором конгрессе, … сей­час в Испании потому, что здесь люди борются против варварства… Мы приехали в Испанию, чтобы по­казать, где место честного писателя эти ответственные дни». Жан Ришар Блок в своей «Не­произнесенной речи» писал: «Анри Варбюс, пока наша воля, порожден­ная твоей волей, пока наша искрен­оснопость,порождениая твоей искреп ностью, останутся верны себе, до тех пор они останутся верны тво­ему имени, твоему примеру, памяти». Воляи искренность Анри Барбюса продолжают зажитать сер­дца и покорять умы теперь так же, как в дни его жизни. Его память, его пример и сегодня указывают каждому честному писателю, каж­дому честному интеллигенту, где его место в эти ответственные дни. «Антифашистское движение, - писал М. Горький, - все более ра­стущее в наши дни, должно при­знать Барбюса одним из первей­ших своих основоположников». Это признание становится с каждым го­дом все шире, и все больше стано­вится число тех, кто идет путем Барбюса, чтобы раздавить гадину фашизма, чтобы бороться за осво­бождение трудящегося человечества, за еправедливую и счастливую жизнь миллионов, за социализм.

Издание произведений Гоголя дол­го было совершенно неудовлетвори­тельным. До революции, за исклю­чением нескольких дорогих изданий, он издавался неряшливо и убого. И сейчас еще можно найти у буки­нистов старые, растрепанные одно­томники, отпечатанные мелким шри­фтом на плохой бумаге, с неизменно выпадающими вкладными иллюстра­циями--по четыре картинки на ли­сте. Гоголя всегда брали нарасхват, и издатели не утруждали себя из­лишними расходами на редактирова­ние и оформление драгоценного тек­ста. Не было удовлетворительного из­дания Гоголя и после революции. Выходили в хороших изданиях и Плавт, и Овидий, и Лукиан, и сот­ни других авторов, нужных и нену­жных, а Гоголь издавался кое-как, большей частью на плохой бумаге, с неудобочитаемым шрифтом и с плохими иллюстрациями. Академия наук обещала выпустить пятнадца­титомное собрание сочинений Гого­ля, но пока не дала ни одного тома. Что же касается выпущенного недав­но шеститомника, то его внешний вид таков, что о нем лучше совсем не говорить. И вот неожиданно, без всякой предварительной рекламы и шуми­хи, советский читатель получил пре­красный подарок: в книжных мага­зинах появился детгизовский одно­томник Гоголя. Это действительно школьников Мы нисколько не преувеличим, если скажем, что дет­гизовский Гоголь должен служить образцом для массовых изданий классиков в нашей стране. Разумеется, однотомник, рассчи­танный на школьников, не включа­ет всех произведений Гоголя. «Вече­ра на хуторе близ Диканьки», «Мир­город», «Мертвые души» и комедии даны целиком. Исключены лишь некоторые произведения из «Пове­стей», «Арабесок» и драматических отрывков. Нет «Невского проснекта», «Портрета», «Рима», «Утра чиновни­ка», «Театрального раз езда». Эти небольшие пробелы, вполне понят­ные в школьном иззании, не косну­лись основных произведений Гоголя. Благодаря этому однотомник весьма наблизок к полному собранию художе­ственных произведений Гоголя. Гоголевскому тексту предшествует большая статья редактора однотом­ника В. Гиппиуса «Жизнь Гоголя». в конце книги имеются составлен­ные им же комментарии к каждому произведению Гоголя и словарь не­понятных слов и выражений. И наконец вся книга прекрасно иллю­стрирована рисунками различных художников. Комментарии В. Гиппиуса немно­гословны. Они дают сжатую историю каждого произведения и содержат краткие отзывы о нем в современ­ной Гоголю прессе. В некоторых слу­чаях рассказаны и цензурные мы­тарства Гоголя. В общей сложности комментарии занимают около 30 страниц. Быть может, следовало бы их еще несколько сжать, тем более, что многие приведенные в них дета­ли содержатся и во статье. твоейОсобо нужно остановиться на ил­люстрациях. Помимо рисунков, не­посредственно иллюстрирующих про­изведения Гоголя, в книге собраны репродукции со старых литографий и картин, изображающих украин­скую жизнь. В некоторых случаях эти картины кажутся специально написанными для иллюстрации «Ве­черов на хуторе».

из безжизненных схем вульгарной социологии, он утверждал, что в Го­голе «боролось отталкивание индиви­дуалиста от традиционной социаль­но-бытовой почвы с притяжением к той же почве». Сейчас он отошел от этого вульгарного об яснения, ма­ло понятного как для детей, так и для взрослых. Но, отказавшись от прежнего неудачного об яснения, он не смог противопоставить ему ниче­го, кроме нескольких наивных рас­суждений. из-«Другой русской средой (кроме ху­дожников.-А. Р.), с которой Гоголь сталкивался за границей,-рассказы­вает Гиппиус,были богатые семьи, нередко из высшей знати, приезжав­шие в Италию как свободные тури­сты. Тем из них, кто не чужд был ли­тературному миру, было хорошо из­вестно имя Гоголя, а многим вна­ком и сам Гоголь еще по Петербур­гу. И вот та среда, от которой н Петербурге Гоголь был довольно да­лек, теперь приближалась к нему сама и невольно влияла нанего, втягивая в свою жизнь, прививая свои взгляды». Немного дальше Гип­пиус поясняет: «Тем самым протя­нулась новая нить, связавшая Го­голя с высшим петербургским све­том и в конечном счете-с офици­альной Россией». экземпля-Бесспорно, подобного об яснения было бы достаточно, чтобы об яснить изменение взглядов фрейлины Смир­новой, или графа Вьельгорского, с ко­торыми был дружен Гоголь. Если бы эти люди, встречаясь с Гоголем за границей, усвоили его взгляды и ми­ровоззрение, в этом не было бы ничего удивительного. Но какой же школьник поверит, что гениальный писатель, отличавшийся необыкно­венной способностью «угадывать лю­дей», мог так легко и просто под­чиниться влиянию окружавшихего посредственных, недалеких людей! Об ясняя, почему Гоголь стал бли­зок славянофилам, Гиппиус пишет: «Потребностью в дружеском сочувст­вии отчасти об ясняется та сравни­тельная легкость, с какой Гоголь втянулся в кружок московских сла­вянофилов». Но разве западники от­носились к Гоголю с меньшим дру­жеским сочувствием? Ведь писал же спустя несколько лет Белинский Го­голю: «Да, я любил вас, со всею страстью, с какою человек, кровно связанный с своей страною, может любить ее надежду, честь, славу, од­ного из великих вождей ее на пути сознания, развития, прогресса». Мы знаем, что так же относились к Гоголю и другие вападники. Следо­вательно дело было не в дружеском сочувствии. Об яснения Гиппиуса звучат слишком наивно даже для школьного издания. Нужно отметить и некоторую не­ряшливость текста статьи Гиппиуса. Например, говоря о Белинском, оң пишет: «Белинский в это самое вре­мя был накануне серьезного перело­всех своих взглядах. В ста­тьях своих этого времени он пропо­ведывал .«примирение с действи­тельностью», доказывал, что все су­ществующее - необходимо и разум­но; оправдывал и самодержавие как «необходимое иразумное». и в же время в письмах к друзьям он сознавался, что русская действитель­ность приводит в отчаяние, что все в ней «грязно, мерзко, возмутитель­но, нечеловечески». У неискушенно­го читателя неизбежно создастся впечатление, будто Белинскийбыл неискренен и писал статьи, противо­речащие его убеждениям. При всех этих, хотя и очень су­щественных, недочетах биография Гоголя, если и не раскрывает при­чин его духовной эволюции, то все же дает живое и понятно изложен­ное описание внешнего творческого пути писателя. Она заинтересовы­вает читателя и побуждает его чи­тать и перечитывать Гоголя. Ее на­до, исправив, сохранить в следующем издании однотомника. Чем скорее выйдет, - тем лучше! 

самому Гоголю, ни его современни­кам рисунки Агина в подлинном ви­де не были известны. Обычно вос­производились сделанные по его рисункам гравюры на дереве худож­ника Бернардского. Этигравюры воспроизводились и в советских даниях «Мертвых душ». Гравюры Бернардского до неузнаваемости ис­казили рисунки Агина. Сделанные грубо и безвкусно, они искажали и замысел художника и образы Го­голя. Большая часть рисунков Аги­на, собранных в детгизовском одно­томнике, воспроизводится в подлин­ном виде впервые. Тщательно проверенный текст, комментарии, словарь, иллюстрации, бумага, шрифт,все это сделано без­укоризненно. Книга привлекает к се­бе, а не отталкивает, подобно неко­торым неряшливым изданиям клас­сиков. Любой школьник с радостью возьмет эту книгу в руки и не ско­ро оторвется от нее. Нельзя не по­жалеть, что это прекрасное издание вышло совершенно недостаточным тиражом всего 20 тысяч ров. Однако достоинства книги не мо­гут заслонить и некоторых ее недо­статков. Тем более, что все эти недо­статки сконцентрировались во всту­пительной статье Гиппиуса «Жизнь Гоголя».

Биография Гоголя не столь дина­мична, и в ней гораздо меньше вне­шних драматических моментов, чем в биографии хотя бы Пушкина или Лермонтова. Если можно так выра­зиться, сюжетная линия биографии Гоголя лишена ярких житейских эпизодов и почти не выходит за рамки глубокого душевного процес­са, превратившего, под конец жизни, гениального художника-реалиста, ос­новоположника критического направ­ления нашей литературы, в мистика и реакционера. Гиппиус тщательно собрал все известные эпизоды и даже анекдо­ты из жизни Гоголя. Но главное внимание все же пришлось уделить анализу духовной эволюции Гоголя. И с этой задачей он не справился. В свое время Гиппиус уже пытал­ся разрешить противоречие между идеологией и творчеством Гоголя весьма неудачной формулой. Исходя

Диктатура массы, как пролог к бу­дущему освобождению человека; труд, находящий вознаграждение в самом себе, в красоте усилия, слияние в один поток всех инди­видуальных жизней, - таковы идеалы, перед которыми в СССР склоняются не только теоретики, но и массы, воспринимающие их все более сознательно. Впервые в истории социализма система возно­сит человека на высоту божества: глубоко новый фактор, который принесла с собой эта новая вера». И в другом месте: «В стране, где самые мощные на­учные учреждения в мире умеют донести мысль до деревни и заво­да, творчество перестало быть изо­лированным. Здесь вся масса уча­ствует в усилиях тех, кто занят научными изысканиями. Все связа­ны друг е другом. Нет сомнения, что культура выиграет от усилий социализма, самых героических из всех, которые когда-либо прилага­лись человечеством с целью внести порядок и законы мысли туда, где всегда царствовал случай, где об­стоятельства правили человеком».в десять лет Люк Дюртену стало ясно, что человеческому уму в СССР открыт не «узкий путь», а самые широкие творческие тори­зонты, что гениальное провидение классиков маркоизма пото в коммунистического воспитания; что социальная справедливость опреде­ляет новую мораль; он увидел, что социалистическая система высоко возносит человека; он убедился, что в СССР создается новая культура, новое общество. И, сопоставляя обе книги Люк Дюртена, мы убеждаемся, что уси­лия Барбюса обединить передовую интеллигенцию для борьбы за со­циализм дают плоды и после его смерти. Люк Дюртен сделал достой­ный вывод: он пошел путем Бар­бюса. Люк Дюртен не один. На путь Барбюса, на путь Роллана, на путь Горького становятся теперь все, кому дороги великие идеи свободы и справедливости, кто понимает не­обходимость борьбы за новый об­щественный строй, за счастливую жизнь человечества. Второй между-



Рассказы Летом 1935 года комсомольцами московского Электрозавода им. В. В. Куйбышева был проведен большой вступительнойбое ероической ди­визии Щорса. О том, что узнали комсомольцы во время своего похода, рассказывает автор выпускаемой «Молодой гвар­дией» книги о Щорсе начальник штаба похода С. Шапиро. Книгу составляют рассказы: «У Ростовой», «Немецкие оккупанты», «По заданию повстанкома», «На ро­дине Щорса», «За дело народное бьемся», «Среднев», «Встреча», «Бой под селом Семиполка», «Щорсовские артиллеристы», «Рассказ бывшего замкового Антона Сирож о наводчи­ке Жуге», «Рыбак Алексеев», «Щор­совские питомцы», «Четвертый Не­жинский», «Послание Петлюре», «Бой за Бердичев», «Коростень».оно 

но правильный путь для всех лю­дей ума», Но, по его мнению, это был «узкий путь», стеснявший ча­ловеческий ум, который «идет туда, куда он хочет». Мы хотим сопоставить это с тем, что пишет Люк Дюртен в своей но­вой книге о СССР, выпущенной им после прошлогодней поездки по Со­юзу и опубликованной в журнале «Знамя». Говоря результатах, достигну­тых Страной советов, и отмечая,что «каждого из них в отдельности бы­ло бы достаточно, чтобы поддер­жать престиж революции», Дюртен в качестве одного из них приводит «образование новой морали, не свя­занной с догмами». «Справедливость, - пишет он, слово, которое опьяняет там своих последователей, как идея милосер­дия опьяняла первых христиан. 

нри Барбюс впервые приехал в в 1927 году, в дни праздно­десятилетия Великой Проле­ой революции. И именно по­этой поездки сильнее, чем рань­стали звучать слова его, вскры­ше ложь, фальшь и лицемерие жуазных порядков; им он про­поставлял теперь то новое, что ды в стране социализма, что боко взволновало и восхитило наполнив энтузиазмом и поры­волей и верой. Его очерки о гане советов, его статьи в осно­ном им журнале «Монд», его и о СССР - все это обнару­шо в нем не только талантливо­писателя, просто и искренно ешего нарисовать правдивую ину виденного и пережитого,

Наибольший интерес представляют замечательные рисунки А.А. Аги­на к «Мертвым душам», сделанные в 40-х годах прошлого столетия. Ни H. В. Гоголь. Избранные произве­дения. Редакция, вступительная ста­тья и примечания В. Гиппиуса. Из­дательство детской литературы при ЦК ВЛКСМ, 1937 г. стр. 775, цена в переплете 12 руб.

П. БАЛАШОВ

написанная не без влияния обыва­тельских представлений о коммуни­стах. Его «Чудо-герой», мелкий слу­жащий Хэбл, ставший жертвой бур­жуазной прессы, страдает, выбит из колеи, но он, как и сам Пристли, еще не изжил обманчивых иллюзий, он надеется, что рано или поздно нару­шенное равновесие восстановится и жизнь потечет попрежнему ровно и гладко. Поэтому тема страданий «мелкого человека» так и не перерос­ла у Пристли в тему героической борьбы масс. гуманности,апитализм - социальное зло; он калечит, уродует человека, -- этот мо­тив классиков критического реализма возрождается вновь и с различной степенью силы звучит у английских писателей, которые задумываются над судьбами английского народа. Не все они последовательны в логическом развитии этой бесспорной и горькой истины. Некоторые застревают на полпутиные обращаются вспять, сбиваются на ложные пути религиоз­но-мистических исканий (Шон О Кэй­си), бескрылого примирения с жиз­нью (Уолтер Гринвуд). Но как бы то ни было, тема страданий масс наибо­лее сильно начинает выделяться в их произведениях, приобретающих со­циальную значимость и антикапита­листическую направленность. И, что наиболее важно, тема страданий масс начинает сближаться с новой ги­гантской темой современности, темой героической борьбы масс против ка­питалистической системы. Пути и подступы к этой ведущей теме сов­ременности в английской литерату­ре очень сложны и многообразны. Так, в «Сером граните» (1934) Лью­иса Грэсика Джиббона в центре внимания писателя - путь молодого человека к коммунизму. Путь слож­ный и мучительный. Процесс форми­рования человека-борца, революцио­нера - большая и сложная тема. Ро­ман Льюиса Грэсика Джиббона - это только начало, но очень харак­терное и своеобразное. Писатель ла­коничен и выразителен. Он еще во власти старой формы, Его роман со­стоит из разорванных, быстро сме­няющих друг друга эпизодов. Фон романа - мещанское болото провин­циального городка, дикие сплетни, наомешки над «красными». Но кри-

Джордж Андерсон тяжело заболел попал в больницу. Здесь он увидел, как умирают люди и как они борются за жизнь. Здесьон впервые всерьез задумался о смысле своей жизни, вернее о бессмысленной жизни своей и других лиц, занятых одной мыслью - наживать, спекулировать, вать. Впервые он почувотвовал ужае и отчаяние, которое могло завершить­ся катастрофой, если бы своевремен­но не пришло на помощь ласковое и человеческое участие бевработного  и вождя безработных коммуниста Мак-Кельви, попавшего на больнич­ную койку. Мак-Кельви видел смятенье и тра­гическое одиночество Джорджа Ан­дерсона и попытался ему помочь. Го­речь и обида за себя, за свой мир, с которым было не легко расставать­ся, закипали в груди неудачника; чем больше он спорил с Мак-Кельви, тем беспомощнее чувствовал себя. Он вну­тренне должен был признать, что по ясности взглядов, логике мысли, твер­дости убеждений коммунист Мак­Кельви на много голов выше его. Совершенно иной мир понятий, мир идей стал постепенно открываться перед его умственным взором. Если раньше коммунисты представлялись ему слепыми доктринерами, то те­перь он в лице Мак-Кельви обрел чуткого и обаятельного товарища, че­ловека ясной и четкой ориентировки, твердой веры в дело революции, жиз­нерадостного оптимиста, несмотря на тяготы и невзгоды жизни. Так, в этой коллизии, в этом столкновении двух миров, двух мировоззрений естествен­но намечается переход униженного человека к людям, за которыми будущее. Мак-Кельви удалось про­делать «серьезную операцию». Джеймс Барк не упростил проблемы. Он ярко показал, как мучительно даются Джорджу Андерсону первые шаги в сторону пролетариата. Безработный Мак-Кельви рисуется в романе как в высшей степени гу­манный человек. Его гуманизм не противоречит его революционной практике, его яростной борьбе с бур­жуазией, как классом. Мак-Кельви глубоко ненавидит фашизм. Он серь­езно готовит широкие массы к борьбе с капитализмом. Он стоит во главе безработных, героически борющихся

зис и безработица вносят новое. Раз­горается классовая борьба. Готовятся голодные походы безработных. В этой сгущенной атмосфере выковываются новые люди с твердым характером, сильной волей и ясным понима­нием цели. Освободившись от рутины мещанских привычек, столкнувшись лицом к лицу с полицией, узнав «пре­лести» английской тюрьмы, приоб­щась к борьбе безработных, юный герой романа становится убежденным революционером. «Серый гранит» про­никнут пафосом героической борьбы; этот роман - отрадное явление анг­лийской литературы. Недавно опубликованный роман «Серьезная операция» Джеймса Бар­ка был оценен английской левой кри­тикой как одно из крупнейших рево­люционных произведений Англии за последнее время. Старая избитая те­ма об отчаявшемся, мечущемся оди­ночке по-новому оживает в романе, звучит свежо, молодо и вырази­тельно. Эта старая тема находит здесь дальнейшее развитие, даже в новом неожиданном свете. В обширной гал­лерее бессильных и отчаявшихся по­является фигура «блудного сына», который не только разочаровывается в идеалах, философии, морали своего паразитического класса, но после му­чительных раздумий, колебаний ста­рается обрести новую веру, приоб­щиться к тем, кто твердо знает, куда итти, как итти и бороться. К этим «блудным сынам» принад­лежит Джордж Андерсон из города Глазго - герой романа «Серьезная операция». В период просперити Джордж Андерсон и подобные ему были относительно спокойны. Кризис пустил Андерсона ко дну - он ра­зорился. Он изведал горечь личной неудачи, -- когда он стал нищим, же­на покинула его, бежав с «другом дома». Это -- «обычная история», ты­сячу один раз перепевалась она на страницах буржуазных романов, и если бы Джеймс Барк ограничился изложением ее, то его роман ничем бы не выделялся из серии скучных и пошлых романов. Этого не случи­лось. Художник пошел дальше; он провел измученного неудачника че­рез все испытания, какие только воз­можны для человека, очутившегося без копейки денег. Покинутый воеми,

нажи-История отношений Мак-Кельви и Джорджа Андерсона трогательна, но не сентиментальна. Это история зарождения подлинного гуманизма, основанного на понимании необходи­мости революционного преобразова­ния мира Джеймс Барк, как и ряд других английских писателей, подхо­дит к теме героической борьбы масс. В центре его внимания--характер че­ловека-борца. Образ коммуниста Мак­Кельви не схема. Мы видим его в различных планах. Вот он страстно изучает революционную теорию, вот он с жаром отдается героической ре­волюционной борьбе. Мы его видим не только в пылу политической борь­бы, но и в быту, в семье, среди дру­зей и товарищей. Мак-Кельви - яр­кий образ героя-революционера, спо­собного мужественно бороться за луч­шие идеалы человечества. и за свое право на жизнь. Во время го­лодного похода Мак-Кельви в стычке с полицией едва не погиб: его спас Джордж Андерсон, бросившийся на­встречу лошади полицейского и по­гибший смертью героя, выручая дру­га стоитДжеймс Барк напряженно ищет свой стиль. Эти поиски ему нужно продолжать, ибо стиль романа еще очень неровен. Писатель не освобо­дился от влияния экспрессионизма, особенно это чувствуется в первых главах, где Джеймс Барк хочет изоб­разить «поточность» явлений, хаое капиталистического города. Роман «Серьезная операция» взволнованной, патетической форме развивает идею активной революцион­ной борьбы с одряхлевшим миром. Нужна «серьезная операция», и че­ловечество будет счастливо - таков аллегорический смысл романа, ста­вящего волнующие политические, со­циальные и философские проблемы. Роман направлен против сектантства, против недооценки союзников в борь­бе с фашистской угрозой и реак­цией. Новая тема героической борьбы масс еще только начинает осваивать­ся английской литературой. Писатели иногда прибегают к публицистике там, где следовало бы дать художе­ственное раскрытие образа. Но это болезнь роста и «Серьезная опера­ция» тому явкое доказательство.

Поиски героизма в английской литературе ка. Пристли привывает к к состраданию, но его филантропиче­ские призывы буржуазного либерала остаются «гласом вопиющего в пу­стыне», Замершие города и верени­цы безработных в очерках «Путеше­ствие по Англии», нарушенное спо­койствие в «Мостовой ангела», изде­вательства бандитов пера, страданья и зачатки борьбы безработных в сен­сационном романе «Чудо-герой», крах мелкой фирмы и унижения бевработ­ных в пьесе «Корнелий» - все эти картины из жизни современной Анг­лии нарисованы с человеческим со­чувствием к обездоленному «мелко­му люду». От ограниченного довольства былых героев Пристли почти ничего не ос­талось. Специалисты, ученые голо­дают. Спасите, цивилизация гибнет! - таков новый мотив произведений Пристли. «Все изменилось. Дважды два не четыре, а пять. Бог знает, как я недоволен этой системой» - вос­клицает теперь один из героев При­стли. «Так жить нельзя. Это не ре­альная жизнь. Надо жить так, как живут в СССР, где люди свободно мо­гут творить и работать» - эти выска­зывания героев романа «Чудо-герой» свидетельствуют о том, что писатель начал серьезно задумываться над судьбами человечества. В своих высказываниях о СССР Пристли высоко оценивает достиже­ния советской демократии. Правда, мы не должны переоценивать степень понимания им проблем борьбы за со­циализм. Он пытается приблизиться к теме героической борьбы масс и пробует даже нарисовать образ ком­муниста Кибворта, организующего борьбу безработных. Но его Кибворт не революционер, на герой, а схема, О романе Дж. Барка «Серьезная операция» «Золотая жизнь в Англии утратила свой блеск». Шон О Кэйси. пистинный герой нашего време­отот мучительный вопрос ставят собой многие буржуазные пи­современной Англии. Герои героизма, опустошенные «полые - вот творческое credo неко­ы крупных английских поэтов. ражает творческое бессилие этих , их неспособность создать об­Пероического и мужественного человека сильной воли, ясного могучих страстей. Галлерея аьных, растерянных одиночек в чменной английской литературе учающе велика. чарование в людях и жизни, перед смертью, глубочайший лзм - основные мотивы поз­толика и монархиста Т. С. Эли­Пэта самой махровой реакции. ивновь обращается Элиот к отчаявшегося одиночки к об­щустошенного человека, не ви­щего смысла в жизни: Мы полые люди, Трухой набитые люди, И жмемся друг к другу. Наш череп соломой хрустит… (Из поэмы «Полые люди» Пер. И. А. Кашкина) лижаясь с консерваторами и фа­ующими элементами, Элиот нат к глубочайшему творческо­кризису мысли и чувства. Певец людей» в последние годы поч­олк. Откуда взяться героизму ратуре декаданса? Анархиче­Barke. Major Operation. forty-Eight Pall Mall. Lon­1998. ское бунтарство -- самая крайняя форма протеста в этой литературе. Но разве анархическое бунтарство - ге­роизм? Подлинные люди и подлин­ный героизм возникают в условиях капитализма только там, где развер­тывается борьба народа с буржуаз­ным обществом. В Англии уже есть писатели, ко­торые это понимают. К теме героической борьбы масс приближаются иногда даже те из них, которые по своему мировоззре­нию далеко стоят от нее. В этом смыс­ле очень любопытны искания извест­ного английского романиста Дж. Б. Пристли, которого именуют в Англии веселым и занимательным рассказ­чиком-юмористом. Пристли - певец «белых воротничков» - громадной армии клерков, мелких агентов и т. п. Круг интересов его героев страшно ограничен и узок, Очередная карти­на с непременным участием «кино­звезды», детективный роман на сон грядущий - это самые высшие «иде­алы» его «мелких людей». Ориенти­руясь на их запросы, Пристли вы­ступал поставщиком легкого занима­тельного чтива. Авантюрно-приклю­ченческий жанр он противопоставлял психологическому и реалистическому роману, видя в нем возможности «уй­ти от действительности». Но и этот веселый рассказчик начинает во все­услышание заявлять, что далеко не все благополучно в старой веселой Англии. В годы кризиса, когда Пристли по­дошел к теме нищеты средних слоев, на страницах его романов и очерков зазвучали мотивы отчаяния; в каче­стве героя он избирает трагическую и знакомую нам фигуру одинокого, раздавленного напитализмом челове-