Литературная газета № 49 (685) 3 Б. РЕЙЗОВ И. НУСИНОВ разоренных». родины сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие вы­ражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (laten­te), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и ко­торая об ясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто лег­комысленно готовились к смерти». Об эту «скрытую теплоту патрио­тизма» разбились атаки Наполеона. Она уничтожила силу его военного гения. «Наполеон испытывал тяжелое чув­ство, подобное тому, которое испыты­вает всегда счастливый игрок, безум­но кидавший свои деньги, всегда вы­игрывавший и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий, что чем более обдуман его ход, тем вернее он про­игрывает». «Прежде после двух-трех распоря­жений, двух-трех фраз скакали с поз­дравлениями и веселыми лицами маршалы и ад ютанты, об являя тро­феями: корпуса пленных, des fai­sceaux de drapeaux et d aigles enne­mis, и пушки и обозы,-и Мюрат про­сил только позволения пускать кава­лерию для забрания обоза. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом и так далее и так далее». Но так не было на Бо­родино, потому что здесь он встре­тился с твердым решением русских «всем народом навалиться…Один конец сделать». И народ положил конец иноземно­му насильнику. В формальном противоречии со свосритософе раталистического реинозного петерминизма, в глу­боком противорении с прославляемой им моралью покорности всепроще­ния Платона Каратаева, Толстой тор­рон жественно восклицает: «И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалю­товав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациоз­но и учтиво передают ее великодуш­ному победителю, а благо тому наро­ду, который в минуты испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных слу­чаях, с простотою и легкостью под­нимает первопопавшуюся дубину, и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувства оскорбления и мести не заменяются презрением и жалостью». Много лет спустя после того, как Толстой кончил «Войну и мир», уже тогда, когда он работал последний раз над романом «Декабристы», он говорил: «Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нем главную основ­ную мысль. Так в «Анне Карениной» я любил мысль семейную, в «Войне и мире» люблю мысль народную, вследствие войны 12 года». В «Войне и мире» Толстой любил силу и величие русского народа в его глубокой жажде независимостиОставить ненависти к иностранному насиль­и нику, в его чувстве честиродины. В «Декабристах» Толстой любил «за­владевающую», в емысле созидания, силу народа. В наши дни обе эти тенденции сли­лись воедино. Народы нашего Союза как никогда полны любовью к роди­не, чувством чести своей родины,Это преданностью ее свободе и незави­симости. Родина для них - источ­ник созидания новых формжизни для себя, для всего человечества. Строя свою социалистическую роди­ну, народы нашего Союза демонстри­руют, что «то, что осуществлено в СССР, вполне может быть осущест­влено и в других странах» (Сталин). И если враr подымет руку на на­то та дубина, которую так восхвалил великий гуманист и пацифист Л. Н. Толстой, обрушится на врага и будет гвоздить его до тех пор, пока насильник не будет унич­тожен. Денис Васильевич Давыдов, С гравюры Дюбурга, сделанной с портрета Орловского.

Л. Н. Толстой о защите A. А. Толстой начал свою творче­ввую жизнь пацифистом, его первый венный рассказ «Набег» (1852 1853) проникнут отрицанием войны, утверждением чуждости человеческой природе военных насилий, провозгла­К 125-летию Бородино шением абсолютного добра человека:. В этом рассказе Толстого уже про­ступает то отрицание военной науки, значения полководцев, которое впо­еледствии получило законченное вы­ражение в «Войне и мире». Основная мысль рассказа в том, что несравнен­во важнее понять и показать, «ка­нм образом и под давлением какого чувства убил один солдат другого, чемрасположение войск при Аустер­лицкой или Бородинской битве». Вовремя Севастопольской обороны 1854 г. чувства гуманизма и паци­физма осложняются в Толстом соз­нанием опасности, грозящей родине. Конфликт этих чувств проявился в рассказе «Севастополь». Правдивый психологический рису­нок, показывающий глубокую жаж­дужизни, страх смерти каждого из участников войны; гуманистическое одобрение этой жажды жизни, пат­раотическая обида за поражение, стыд и злоба, за которыми кроется смутное сознание своей вины, -- эти мотивы завершают «Севастополь» и векрывают нарастаюющие внутренние противоречия Л. Н. Толстого. «Это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каж­дый солдат, взглянув с северной сто­роны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце взды­хал и грозился врагам». В течение десятилетия, прошедше­го между созданием «Севастополя» и «Войны и мира», в Толстом чрезвы­чайно усилились его непротивлен­ческие, окрашенные в христианству­ишие тона, настроения. За эти годы онсоздает повесть «Казаки», в кото­рой уже утверждает весь комплекс идей, составляющих основу его после­дующей морали и социальных взгля­дов. Основа жизни - «любовь, само­отвержение». Жажда любви и самоот­вержения «всегда может быть удов­летворена, несмотря на внешние ус­ловия». Отсюда отказ от богатства, чинов, знатности: в них источник всехпороков и всех несчастий. Толь­ковне их возможны счастье и добро­детель. За эти же годы Толстой создает «Люцерн», где он утверждает, что жа­леть надо не обиженных, а обидчика, ибонищий-певец счастлив, в его душе багостный покой, тогда как этого бокоя лишены его обидчики. Сэтим убеждением он подходил к дозданию «Войны и мира». Толтой отвергает об яснения исто­рических событий, которые дают «но­вейшие историки от Гиббона до Бо­кля». Он писал в «Люцерне»: «Один только есть у нас непогреши­ный руководитель всемирный дух». Надо по-каратаевски примириться, пкориться той неведомой силе, ко­трья все предопределила. Каратаев­екое непротивление, всепрощение выступает, как высшая человеческая мудрость. Ивсе же «Война и мир» в своей основе построена на отрицании этих каратаевских добродетелей. Платон Каратаев - антигосудар­твенник, непротивленец. Он не зна­етбунта и возмущения врагом. A «Война и мир» прославляет безтра­ичное сопротивление врагу, явлиет­сягимном родине, народу, который киединой мыслью, единой волей: еннать, уничтожить врага, спасти рдну, отстоять ее честь и незави­аость. Когда Наполеон занимал западные полиды, население осталось на ме­ахВсе признали и покорились его всти, все стремились заслужить ко милость. Нов России никто не счел для се­возможным оставаться под вла­чтю Наполеона. Вняжна Марья поглощена смертью ида, мыслью о своей вине перед ним. «осле похорон отца княжна Марья заперлась в своей комнате и никого не впускала к себе». Когда ей гово­рят о войне, об угрожающих ей опас­ностях, она отвечает: «Ах, ежели бы кто знал, как мне все - все равно теперь». Но к ней входит M-lle Бурьен и го­ворит ей, что она хочет обратиться к французскому генералу Рамо: «Я уверена, что вам будет оказа­но должное уважение». Это выво­дит княжну Марью из ее безразли­чия: …«Поскорее ехать. Ехать скорее! - говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов». Эта мысль приводила ее в ужас, за­ставляла содрогаться, краснеть и чувствовать еще неиспытанные ею припадки злобы и гордости. Так действует и чувствует не толь­ко княжна Марья, дочь старейшего русского генерала. Так чувствует лю­бой русский человек. Кузина Пьера -- «старшая княжна, с длинной талией и окаменелым ли­цом» - говорит Пьеру: «Я об одном прошу, прикажите меня свезти в Петербург: какая я ни есть, а я под бонапартовой властью жить не могу». Это чувство не сословное. В нем сказалась не гордость аристократов, привыкших властвовать, - нет, это чувство народное. Когда армия оставила Смоленск, он был «сожжен самими жителями, обманутыми своим губернатором, и разоренные жители, показывая при­мер другим русским, едут в Москву, …разжигая ненависть к врагу». Москва следует примеру Смолен­ска. Город сожжен, население ушло. Толстой с исключительным сарказ­мом показывает, как Наполеон, стоя на Поклонной горе, ожидал депутацию бояр, чтобы произнести перед ними торжественную речь, и как его свита искала выхода из создавшегося поло­жения, боясь об явить Наполеону что он напрасно ждал бояр так дол­го, что есть толпы пьяных, но ни­чего больше. Москва опустела, ибо у всех рус­ских жило то же чувство, что никто и никак не может их заставить слу­жить чужеземному насильнику. Вот это сознание всего народа бы­ло источником того «духа войска» силу которого Налолеон не учел и равного которому он нигле до Боро­дино не встретил. Толстой дает картину Бородино в восприятии не-военного, Пьера Безу­хова. По дороге из Можайска в Бо­родино накануне сражения солдат говорит ему: «Нынче не то, что солдат, а и му­жичков видал. Мужиков и тех го­нят… Нынче не разбирают… всем на­родом навалиться хотят; одно слово Москва. Один конец сделать хотят». Пьер Безухов из беседы с Андреем Болконским и со скромным, тихим Тимохиным, из наблюдений над Ку­тузовым, из всего пережитого за вре­мя боя узнает глубокий смыел этих слов неизвестного солдата: «Всем народом навалиться хотят; одно слово - Москва. Один конец сделать хотят». Андрей Болконский говорит Пьеру: «Сражение выитрывает тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сраже­ние?… Нам там не за что было драть­ся… Ты говоришь: наша позиция, ле­вый фланг слаб, правый фланг ра­стянут, - все это вздор, ничего это­го нет… что бы там ни было, что бы ни путали там, вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение». После этого разговора с Андреем Пьер понял «… весь смысл и все зна­чение этой войны и предстоящего

1812 ГОД И ЗАПАДНАЯ ЛИТЕРАТУРА Но вот наступила победа, и вместо освобождения пришло еще большее рабство, усиление феодального гне­та. Тогда отношение к «Пленнику св. Елены» изменилось: он стал ка­заться последним представителем «свободы», защитником революции; и, несмотря на об ективную невер­ность этих представлений, образ «либерального» Наполеона прочно вошел в так называемую наполео­новскую легенду. Все эти колебания в оценках и точ­ках зрения не меняют основного ли­тературно-психологического значе­ния «русской темы». Мы имеем в виду проблему «русского характера». В XVIII веке ходячее представление о русском характере было не очень лестное. Русская история на Западе была мало известна. Знали только о дворцовых переворотах, сопровож­давшихся насилиями и убийствами. каза-ооании этих материалов воз­Россе, русском «варварстве». Рус­ские в воображении Запада близки к полулегендарным «скифам». Одновременно изменяется и отно­шение к русскому походу: сохра­няется образ героического народа, отстоявшего себя в борьбе с пре­восходными силами, но возникает героический образ Наполеона, поги­бающего в русских снегах и сне­даемого мечтой о счастье и свободе своего народа. Особенно важно, что это было реакцией не против рус­ского народа, a против русского правительства. А разграничить рус­ский народ и его правительство ста­ло для Запада легко после де­кабрьских событий 1825 года. Новым этапом в отношении Евро­пы к русской Отечественной войне стала Крымская кампания 1855 го­да. Выступление европейской коа­лиции против России вызвало ряд от­кликов в художественной литературе. В связи с этим изменилось и отно­шение к Отечественной войне 1812 года - особенно во Франции, так как Наполеон III, пытаясь одеться в чужую славу, всячески возрождал «наполеоновскую легенду». Впервые в 1812 году возникает представлениео русскомнароде, представление новое, психологиче­ски глубокое, окрашенное в тона под­линного, почти «первобытного» геро­изма. Проблема русского народного характера начинает играть большую и важную роль в литературе. Рус­ское добродушие, русское самоотвер­жение, русская преданность долгу входят составными элементами в об­раз русского характера. Но есть здесь и еще нечто. не-Западная литература улавливает в русском национальном характере спо­собность к напряженной внутренней жизни; эта способность обусловли­известную «свободу» от внеш­них условий, независимость от ок­ружающей обстановки, углубленность в себя, жизнь в мечте, сохранение ве­ликих полуосознанных идеалов во­преки вековому рабству. И только в меновения революционных вспышек, восстаний переходит в действие эта затаенная, едва замет­ная мечта и ломает внешние формы жизни. Западной литературе эта тео­рия дает возможность «оправдать» русский народ. Вековое рабство не властно над ним, оно не смогло ис­казить его характер, привить ему низ­менный образ мыслей раба. Его бла­городствостается незапятнанным под игом царей так же, как и под игом татар. Это представление о русском ха­рактере позволило величайшим фран­цузским реалистам Стендалю и Бальза создатьнесколько прек­расных образов (Арманс Стендаля, героиня «Деревенского врача» Баль­зака) и вдохновило Роберта Броунин­га на замечательную поэму («Иван Иваныч»). Вместе с тем оно обогати­ло психологическую палитру евро­пейской культуры; позволило литера­туре глубже проникнуть и уловить особенности, которые прежде не привлекали ее внимания или не бы­ли ей доступны. Притязания Наполеона на всемир­ную монархию вызвали в Западной Европе под ем национального чув­ства. Испания, подвергшаяся втор­жению императорских армий, первая подала пример «Отечественной» войны. Германия глухо волновалась и ждала сигнала, чтобы подняться против иностранного господства. Когда в 1812 году русский народ оказал героическое и всеобщее со­противление бесчисленным наполео­новским армиям, это не могло не возбудить сочувствия во всех поч­ти странах Европы. Первые отклики поэзии на эти события - восторги, выраженные в форме од и гимнов. На сценах поя­вляются феерии и комедии, вроде «Речного бога Немана» Августа Ко­цебу, или «Приключения Николая1 Бонапарта и его сошествие в ад» и т. д. Германская, английская, итальянская, испанская печать дают многочисленные образцы таких про­изведений. Но после первых мгно­вений радости художники присталь­нее всматриваются в великое по­литическое событие. Отечественная война, Россия и русские поражают западное воображение некоторыми особенностями. Самопожертвование, на которое способен народ, охраняющий свою национальную независимость, слов­но символизировалось в пожаре Москвы. Древняя русская столица сама по себе привлекает внимание иностранцев, а вместе с ней их на­чинает интересовать и вся страна, ее география, ее история. Ужасы войны, голод и мороз, которые приходилось выносить от­ступавшим, огромный город, пре­вращенный в пепел пожаром, -- бла­годарные сюжеты для так называемо­го «страшного», «готического» романа, интересуют иностранно­го читателя русский народный ге­роизм и русские нравы. Партизан­вой-овойна,война крестьян и многочисленные западные рома. ны о войне 1812 года. В разных сю­жетных условиях, с разной степенью ясности звучат эти мотивы в роман­тическом повествовании М. Цнаффа «Девушка из Смоленска», и во мно­гих других «Герольд и Агата или Гепералюбовники в лесу, исторический ро­ман, основанный направдивой исто­рии» Фридриха Эноха, «Павловна, или несчастная девушка в склепепод пы­лающей Москвой, ужасная картина из истории французско-русской вой­ны» Генриха Мюллера, английский роман «Иванова, или девушка из Москвы», и др. Эти бесчисленные ро­маны, повести, водевили, поэмы сут в западную литературу «русскую тему». собралТема эта ввучит по-разному в ва­висимости отполиесоговает та и социальной направленности произведения. Враги Наполеонов­ской империи, конечно, относятся к России почти с восторгом. Но для французов приветствовать русских ап-сроонов,крестьянских ставрацию. На это шли только ярые утьтрароялисты. Вот почему множе­ство водевилей, комедий, песенок (в частности, Беранже), посвя­щенных «врагам», «казакам», полны ненавистью к победителям. К это­му присоединилось еще одно обстоя­тельство, имевшее значение для всей Европы. Во Франции положе­ние вещей было ясно с перво­го же дня: падение Наполеона и торжество коалиции были торжест­вом феодальной реакции.Но в дру­гих странах Западной Европы, в Германии, в Испании, отчасти в Италии, борьба с Наполеоном об - единила все элементы, черпавшие силы для упорного и многолетнего сопротивления иностранному гос­подству в стремлении к свободе и в национальном чувстве. Правитель­ства всячески поддерживали эти иллюзии. Так называли Налюлеона его политические враги.

ПОЭТ-ПАРТИЗАН Среди участников кампании 1812 года, а потом и историков ее, одно из самых видных мест занимает из­вестный поэт Денис Давыдов. Орга­низатор партизанского движения, является одновременно и теорети­ком партизанских войн, будучи ав­тором книги «Опыт теории партизан­ских Народная война 1812 г. отражена Денисом Давыдовым в целом ряде прозаических произведений: «Днев­ник партизанских действий 1812 го­да», «Мороз ли истребил скую армию в 1812 году?», «Разбор трех статей, помещенных в запи­сках Наполеона», «Переписка Вальтером Скоттом», «Замечания на некрологию Н. Н. Раевского». Но в художественном отношении выше провы Дениса Давыдова стоит, ко­нечно, его поэзия, так высоко оце­ненная Пушкиным. Давыдов высту­пил с прозой, будучи уже известным поэтом, искусство которого повлия­ло и на начинающего в то время Пушкина. Пушкин, признавая до­стоинства прозы Давыдова - Узнал я резкие черты Неподражаемого слога, - боялся, что она пришла на смену поэзии: О горе, молвил я сквозь слезы, Кто дал Давыдову совет лавр, оставить розы? Как мог унизиться до прозы Венчанный музою поэт… Своеобразный талант Давыдова прихотливо соединил два стиля ху­дожника - непринужденную бой­кую, краткую речь военно ного и наря-зя ду е ней стиль глубочайшего кнтим­ного элегика. сочетание двух стилей у Де­ниса Давыдова подчеркнуто Пушки­ным в обращенном к нему стихо творении: Певец-гусар, ты пел биваки, Раздолье ухарских пиров, И грозную потеху драки И завитки своих усов; С веселых струн во дни покоя Походную сдувая пыль, Ты славил, лиру перестроя, Любовь и мирную бутыль. Я слушаю тебя - и сердцем молодею, Мне сладок жар твоих речей. [И весь] я пламенею. Воспоминаньем прежних дней. Необыкновенная горячность речи Дениса Давыдова, отмечавшаясяОсобенно всеми современниками, выделена и Пушкиным. Пламенный патриот, глубоко змо­циональный человек, живший нами или воспоминаниями о них действий»Деаовают Денис Давыдов был ярким рассказ­чиком. Образ Давыдова отразился в «Вой Образ Давыдова отразился в «Вой­не и мире» Толстого в лице Василия Денисова. француз-Страстный человек, Денис Давы­дов умел крепко любить. князь I1. И. Багратион был одной из наиболее сильных привязанно­стей Давыдова. Проделав с ним кам­панию 1806 1807 года в качестве его ад ютанта и начав кампанию 1812 года под его командованием, Дение Давыдов навсегда полюбил этого талантливого стратега. «Щит чести русского оружия», Багратион погиб «в роковой день священного бородинского боя». Давыдов гото­вился писать его биографию, большое количество материалов, но книги не ине написал. К 25-летней годов­щине Бородинского боя Денис Давы­дов старался выхлопотать разреше­ние на перенесение праха Багратиона на Бородинское поле. Но торжество было отложено на два года (оно со­стоялось в августе 1839 года), а в реле 1839 года Денис Давыдов умер. Может быть именно в связи с этим оживлением памяти любимого героя Денисом Давыдовым была написана следующая до сих пор не бывшая в печати «Надпись к портрету кня­Петра Ивановича Багратиона». Где Клие1 ваять перо писать у его дела? Славы из крыла. Эта лаконичная и вместе патети­ческая надпись крайне выразитель­на. Она принадлежит вероятно к по­следним годам жизни Дениса Давы­дова: надпись переписана на одном листе с друтими стихотворениями Дениса Давыдова 30-х годов. Авто­. граф этот хранится в архиве Госу­дарственного литературного музея в Москве. Т. ЗЕНГЕР. 1 Клио - муза истории. Имя ее­по-гречески значит - провозвестни­на славы.--Т. 3.

торая скорее декорировала двенад­цатый год, чем передавала его со­держание. Но уже Толстым в «Вой­не и мире» в фигуре Долохова, со­единившего в себе Фигнера и пар­тизана Дорохова, он дан в реали­стическом плане. Многие русские писатели сами были участниками событий 1812 го­да. Романист Лажечников принимал участие в походе и издал книгу «Походные записки» (1820 г.). Он не был доволен ею и протестовал про­тив вторичного переиздания ее в 1836 году. Интереснее книга «Рассказы о по­ходах в 1812 и 1813 годах прапор­щика Санкт-Петербургского ополче­ния Р. Зотова». вы-Сам Радожицкий оказался для Толстого прототипом скромного ар­тиллериста Тушина. Мемуары Рафаила Зотова гораздо интереснее его романа «Леонид, или некоторые черты из жизни Наполео­на». 1612Роман этот вышел е рисунками Галактионова и вызвал сдержанную похвалу Белинского. Зотов, очень плодовитый рома­нист и драматург Николаевской эпо­хи, шестнадцатилетним юношей при­нимал участие в походе. Он нам оставил несколько свидетельств, чрезвычайно важных, в частности свидетельство о роли ополчения, обу­чавшегося военному делу пять дней и выдержавшего под Полоцком бои с баварцами. Гораздо слабее роман того же ав­тора «Два брата, или Москва в 1812 году». И почти халтурен «Бо­родинское ядро и Березинская пере­права Полуисторический роман в двух частях». Записки Зотова, как и записки Радожицкого, поражают точностью описаний. Лев Толстой в картинах войны часто пользовался не только отдель­ными чертами этих описаний, но и самым методом видения. В большой литературе война 1812 года в основном осталась не изобра­женной. Образ Наполеона заслонял все. Особенно в этом отношении харак­терен роман Булгарина «Петр Вы­жигин». Роман написан поляком, который сражался в 1812 году на стороне французов; в романе его есть несколько черт, интересных для историка. Булгарин хорошо описал разорение Москвы, настроение фран­Окончание см. на 4 ств.

изданий с разговорами и спорами о пожаре Москвы. Кончается эта по­лемика книгой Ростопчина «Правда о пожаре Москвы». Книга эта была написана по-французски и в рус­ском переводе вышла в 1823 г. Доказательства, которые приводит в ней Ростопчин на теу, что не бы­ло намерения сжечь Москву, не убедительны. Двенадцатый год прошел, оставив глубокие следы, и больше в жизнн страны, чем в ее литературе. Страна молчала о своей славе. Писать было трудно и по цензурным условиям, и нотому, что сознание эпохи еще не могло охватить смысла события. У нас сохранился план драмы Гри­боедова из эпохи двенадцатого го­да. Привожу конец этого плана, что­бы показать, о чем нельзя было писать. «СЕЛО ПОД МОСКВОЙ Сельская картина. Является М. (ополченец-офицер изкрепостных). Всеобщее ополчение без дворян (трусость служителей правительства наде-выставлена или нет, как случит­ся). Отделение III. Зимние сцены преследования не­приятеля и ужасных смертей. Ис­тязание Р. и поседелого воина. Сей юноша показывает пример, и оба умирают героями. Подвиги М. Мно­жество других сцен. Эпилоғ. ВИЛЬНА.

B. шкловский

и начинает расхаживать взад и вне­ред в спокойном расположении ду­ха, точно так, как бы ожидал из Мо­сквы депутации или выноса город­ских ключей; между тем пехота и артиллерия при игрании музыки открыла шествие свое в город. Но спустя 10 минут, подошел к Наполеону с левой стороны у го­родского вала какой-то молодой человек в синей шинеле и в круглой шляпе, и поговоря с ним с минуту, пошел в Заставу. Думать что сей молодец уведомил Наполеона о том, что из Москвы как Российская армия, так и жители все выехали и оставили оную в пусте… на-«…Таковая нечаянная весть, каза­лось, поразила и самого Наполеона, как громовым ударом. Он приведен был ею в чрезвычайное изумление, мгновенно произведшее в нем неко­торой род изступления или забвения самого себя. Ровные и спокойные шаги его в ту же минуту переменя­ются в екорые и беспорядочные. Он оглядывается в разные стороны, оп­равляется, останавливается, трясется, цепенеет, щиплет себя за нос, сни­мает с руки перчатку и опять вает; выдергивает из кармана платок, мнет его в руках, и как бы ошибкою кладет в другой карман, потом снова вынимает и снова кладет…» (стр. 25). Это описание детальнее и реали­стичнее любого отрывка из прозы то­го времени. Обстоятельные мемуары о войне вы­шли позднее, сначала появляются от­рывки. Первыми вышли в 1814-1815 гг. мемуары Штенгеля «Записки ка­сательно составления и самого похода Санктпетербургского ополчения про­тив врагов Отечества, в 1812 и 1818 годах, с кратким обозрением всех происшествий, во время бедствия и спасения нашего Отечества случив­шихся, и с подробным описанием осады и взятия Данцига». Здесь поход в Европу заслоняет историю собственно 1812 года. События следовали за событиями, победы за победами, все лучшие лю­ди были в армии, история создава­лась, а не записывалась. В Москве строились, подсчитывали убытки. В 1813 году вышла маленькая бро­шюрка, вряд ли не правительствен­ного издания, под заголовком «Тол­ки Московского коренного жителя о бывших бедствиях сея столицы, или несколько утешительных мыслей для Эта любопытная брошюрка начи-





Двенадатыи год в русскон литературе (ДО цикл стихов о двенадцатом годе, про­за запаздывает. Первая книга о вой­не двенадцатого года имела харак­тер публикации фактов и документов. Сперва появляются коротенькие памфлеты и рассказы по поводу шествия. Затем выпустил книгу «Ис­торические Известия о пребывании в Москве французов в 1812 году» князь Петр Шаликов. В том же году вышел «Памятник французам или приключения Москов­ского жителя II. Ж.». Вышла даже брошюра: «Сон Бона­парта, виденный им в Париже, в самую ту ночь, когда он расположен был отправиться в Армию, для всту­пления с оною в Российские пределы, взятый из достоверных сведений». Многие книги того времени если сами и не имеют литературного зна­чения, то чрезвычайно важны для историка. К таким книгам относится «Краткое повествование о вторжении французов в Москву и о пребывании их в оной, описанное с 31 августа но 27 сентября 1812 г. Ф. Корбелецким». Книга эта литературно мало инте­ресна. Сам автор, чиновник министер­ства финансов Корбелецкий, считает ее только документом, а в качестве литературного ответа на события на­писал оду, приложенную к книжке. Вот отрывок оды. «ВОЙНЫ И МИРА») из питейного дому, и заговорил, под орлом так…» Эта питейная народность, нарочно безграмотная, поддерживалась самим именем героя Ростопчина (Чихирь - это дешевое вино). Афинки Ростопчина остались при­мером ложной народности. Гораздо большую роль сыграли ро­мантические стихи Жуковского. В лагере у Тарутина Жуковский на­писал стихотворение «Певец во стане русских воинов», полное вдохновен­ного чувства непрерывности и слав­ного прошлого России. …Но дух отцев воскрес в сынах, Их поприще пред нами! Мы там найдем их славный прах С их славными делами! В то время, как «Певец во стане русских воинов» возглавляет целый  ПОВБСТВОВАНІЕ °

АВКОТОРЫЯ ЧЕРТЫ азъ

ЖИЗИЦ ПАПОЛЕОПА. 1. се

Войны начала девятнадцатого века резвычайно взволновали русского уитателя. варамзин в статье «О книжной тор­елеи любви ко чтению в России» псал: «Самые бедные люди подписывают­, и самые безграмотные желают ать, что нишут из чужих земель! дному моему знакомому случилось деть несколько нирожников, кото­окружив чтеца, с великим вни­иаием слушали описание сражения жду Австрийцами и Французами. н спросил и узнал, что пятеро из складываются и берут Москов­не газеты, хотя четверо не знают Бамоте, но пятой разбирает буквы, другие слушают» («Вестник Евро­H 1802 г., № 9, стр. 58, 59). о в литературе этот интерес не нзвал сразу ответа. В книге «Опыты в стихах и прозе», зданной в 1817 году, поэт Батюшков иишет: должны предупредить люби­лй Словесности, что большая асть этих стихотворений была напи­ана… в разные времена, посреди шу­лагерей, или в краткие отдохно­кния воина». Действительно, это стихи отдыха, в ихнет прямого отражения суровой кизни поэта. Когда неприятель вступил в пре­вы России, то для составления про­амаций был призван адмирал шков, вождь архаистов, Он по­ему справился с задачей не пло­и его имя оказалось связанным, словам Пушкина, «с священной акятью 1812 года». Снародом пытался разговаривать фРостопчин, выпуская свои афи­в. Первого июля 1812 г. явилась первая печатная афишка о изобра­ением вверху питейного дома, це­зальника и московского мещанина арнюшки Чихирина, который, бывши в ратниках и выпив лиш­крючок на Тычке, услышал, Бонапарт хочет итти в Моск­7рассердился; разругал скверны­словами всех Французов, вышед

ЧАСТЬ

винъеткою.

гравированною

 Печаtано типограsin A Плюшerа 1 8 2,

Титульный лист книги Рафаила Зотова «Леонид». Действительно, роман Загоскина главным образом посвящен истории несчастной любви русской женщины к иностранному офицеру. Основное действие и развязка происходят за границей. Одним из главных героев является партизан Фигнер. Фигнер в описании людей его времени растает в демоническую фигуру, он почти заслоняет собою Бородинский бой в «Записках артиллериста Ильи Радожицкого» о нем писал Рафаил Зотов, и даже Достоевский, пытаясь показать эпоху 1812 года в рассказе «Отставной», сосредоточил все свое внимание на характере Фигнера *. В то время Фигнер являлся ус­ловной романтической фитурой, ко­«Милославский или русские в году»- «Рославлев или русские в 1812 году»! Неужели три, четыре черты составить могут картину? Не­ужели пара помещиков, да пары две офицеров, да один уголок траншеи под Данцигом, могут дать полное понятие о Русских, о войне громово­го 1812 года?» * Первоначально   напечатан в «Отечественных Записках» в 1848 го­ду. Переиздан в полном собрании Ф. М. Достоевского, ГИЗ, 1926 г.

Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у военноначальни­ков. Отпускается во свояси с отече­скими наставлениями к покорности и послушанию.

вторженТи фраицузовъ въ москву 1 о превЫваній ихъ въ оной.

Сколько поднесли Цесарцы, Что ты мир им даровал? Много ли взнесли Баварцы, Что ты Короля им дал? Сколько, об яви! с Вестфальцов, Много ль с прочих робких зайцов Шкурок ты себе содрал? Много-ль с городов Ганзейских? Много-ль с гаваней Остзейских - Где? когда? и чем бирал? Вот описание сцены у Дорогомилов­ской заставы, «Здесь гордый повелитель Францу­зов, упоенный надеждою своего успе­ха, останавливается, и при охриплых восклицаниях от покрытых пылью и проголодавшихся солдат: Vive, Na­poleon! сошед с лошади, занимает позицию на левой стороне заставы

СЕЛО ИЛИ РАЗВАЛИНЫ МОСКВЫ Прежние мерзости. М. возвращает­ся под палку господина, который хочет ему сбрить бороду. Отчаяние… самоубийство». (А. Грибоедов, т. I, стр. 262, Акад. Библиот. Рус. писат.). Двенадцатый год определил рус­скую литературу и прежде всего русский роман. «Загоскин… далеко не оправдал B 1829 году Загоскин издал ро­ман «Юрий Милославский, или рус­ские в 1612 году», а в 1830 году ро­ман «Рославлев или русские в 1812 году». Вот что пишет об этом романе де­кабрист Бестужев: 542-547 . родазаноочивых титулов своих романов:стр.

Описанное

съ за Авгусша по 27 Сентября 1382 года Ф. Корбелецкимь Въ са присовокупленіемы собошвенмаге его спрамошкованія. въ сднктпетервургв. иипографія Депаршаменшй 18:5 года. совлы,

шор-

Титульный лиет книги Ф. Кор­белецкого, вышедшей в Санкт­Петербурге в 1813 году.

и у самого Камер-коллежского вала,нает длинный ряд различного