Литературная газета № 51 (687) П. ЗАЛОМОВ Я давно полюбил Максима Горького за его честную, пламенную, пролетарскую душу, за то, что он являлся великим пролетарским писателем, за пылающее сердце Данко, за «Песню о соколе». Алексей Максимович Горький слышал обо мне еще до сормовской демонстрации 1902 года, хотел со мной познакомиться, но я был на плохом счету у полиции и мог ему повредить; я боялся навлечь на него еще большую ненависть полиции, которая видела в Горьком опаснейшего врага самодержавия. Когда меня арестовали на сормовской демонстрации 1 мая 1902 г., Горький оказал мне большое внимание. Он ежедневно посылал с моей матерью мне в тюрьму обед и незадолго до суда велел передать всем нам, чтобы мы не пугались царских судей, обещал свою поддержку в ссылке, обещал выслать денег на побег. Шестеро из нас, сормовцев, были сосланы в Восточную Сибирь навечно с лишением всех прав состояния. Каждому за первый побег грозило 25 плетей и в лет каторги, а за второй -- 50 плетей и 12 лет каторги. Алексей Максимович свое слово сдержал. Он присылал мне в ссылку по 15 рублей в месяц и однажды выслал 300 рублей на побег. Впервые я встретился с Горьким после побега из ссылки в 1905 году, на его даче в Куоккала. Чтобы не привести шшиков, я слез с поезда на предпоследней станции и дальше пошел лесом, под дождем. Мои башмаки раскисли, брюки вымокли. Подойдя к даче, я увидел во дворе высокого, крепкого, сухощавого человека. Он шел мне навстречу. Я вспомнил портрет Алексея Максимовича, узнал его и назвал себя. Мы, старые рабочие, видевшие начало марксистского движения на фабриках и заводах, были революционными романтиками, «Песня о соколе» звучала для нас как боевая труба, вызывала слезы восторга. И вот передо мной стоял автор «Песни о Из готовящейся Профиздатом к двадцатипетию Великой пролетарской революции книги «Семья Заломовых» (серия книг «Рабочая семья»). Семья ЗаломовыхСемья Заломовых
Мои встречи с Максимом Горьким Д A автомобиль. Приехал я за полчаса до ерока. Вскоре приехал Алексей Максимович. Вошли в столовую две внучки Алексея Максимовича - Марфа и Дарья. Алексей Максимович весело смеялся и шалил с детьми: он вскидывал правую ногу выше их голов и грозно кричал: «Вот я вас». Девочки весело смеялись. подошел к Алексею Максимовичу. Мы обнялись и несколько раз крепко поцеловались. На глазах у Алексея Максимовича показались слевы. Я чувствовал, что и мои глаза наполняются слезами. А. М. Горький быстро заходил по комнате и, потирая руки, радостно повторял: «Встретились старички, встретились старички». Подали обед. Алексей Максимович обедать не стал. Потом за чаем мы сидели рядом и беседовали. Я рассказывал о том, какая громадная колхозная сила растет в деревне. Затем мы беседовали о нашей могучей коммунистической партии, о доблестной непобедимой Красной армии, о нашем великом, ничегониальном вожде товарище Сталине. Алексей Максимович отвывался об Иосифе Виссарионовиче с громадной любовью и уважением. Рассказывал мне о своей встрече со старым колхозником-татарином, о росте революционной сознательности колхозников (рассказ о татарине-колхознике был впоследствии напечатан в «Правде»). В беседе с Горьким я, по старой привычке, все сбивался на «ты» и наконец сказал: «Ты извини меня, Алексей Максимович, что я все сбиваюсь на «ты». Горький ответил мне: «Это хорошо. Так и надо. Это очень хорошо. Так и надо». моимПосле чая я простился, и Алексей Максимович просил меня передать привет моей жене Жозефине Эдуардовне. Меня тронуло такое внимание, поразило и то, что Алексей Максимович не забыл имени моей жены, хотя со времени их встречи прошлоболее тридцати лет. A. М. Горький поехал в Кремль, а я пошел на Красную площадь занять свое место на трибуне около мавзолея Ленина. Вместе с правительством, вместе с нашим вождем товарищем Сталиным на трибуне Ленинского мавзолея стояли челюскинцы, стоял и наш великий пролетарский писатель Максим Горький. всех лицах я видел счастье победы, видел непреклонную решимость защищать прекрасную социалистическую родину. И я твердо знал, что все так же чувствуют, как и я, знал, что у каждого в сознании и сердце звучат и поют те же мысли: «Нет в мире более высокого счастья, чем борьба за коммунизм». соколе», передо мной был живой, смелый сокол, буревестник русской революции - Максим Горький. Он обнял меня и крепко поцеловал. Потом посмотрел на меня и сказал: «Так вот вы какой». Весь мокрый, я дрожал от холода. Алексей Максимович распорядился отвести мне комнату, прислал свое белье, ботинки, платье. Но больше всего согрел он меня суровой нежностью, которая излучалась из его прекрасных глаз. Мы пошли с ним на дачу, в его кабинет во втором этаже, выходивший окнами к морю. сказал ему, что люблю «Песню о соколе» и загорожу его в бою своей грудью. Он ответил: «Л тоже загорожу васЯ своей грудью в бою». Он расспрашивал меня о моей жизни, об отце и матери, о революционной работе, о сормовской демонстрации. Я сообщал больше сухие факты, мало говорил о своих настроениях, о своих мечтах. Из ложного стыда я совершенно умолчал о побоях в участке и в башне нижегородской тюрьмы, о своих переживаниях. Мне и в голову не могла притти мысль о том, что мои рассказы, моя жизнь послужат канвой для замечательного художественного произведения, которое сыграло большую роль в революционизированни широких рабочих масс. Алексей Максимович набросал по рассказам записки, но их отобрала у него полиция при обыске, и свою повесть «Мать» он написал уже по памяти, В 1905 году Горький был в центре подготовки вооруженного восстания. Благодаря своему громадному влиянию и своим связям он собирал на революцию сотни тысяч рублей. Последняя моя встреча с А. М. Горьким произошла в 1934 году. Я приехал в Москву для лечения склероза сердца и мозга. По просьбе Алексея Максимовича, профессора принимали меня, как приезжего,На вне очереди, в заранее назначенные дни. решил воспользоваться случаем и с ездить к Алексею Максимовичу в Горки. Но он известил меня, что 19 июня приедет в Москву на чествование челюскинцев и пригласил меня к себе на Малую Никитскую к 4 часам дня. За мной был прислан
…В 1902 году во главе первомайской демонстрации в Сормове, под пулями царских жандармов, Петр Заломов нес красное знамя. На знамени были написаны бесстрашные елова: «Долой самодержавие». Полиция жестоко расправидась с демонстрантами. Петр Заломов был зверски избит взбесившимися опричниками, брошен в тюрьму, судим и сослан в ссылку на вечное поселение. Рассказ Петра Заломова о демонстрации, о себе и о своей матери Анне Кирилловне послужил Горькому материалом для написания всемирно известной повести «Мать». (В повести Петр Заломов назван Павлом Власовым). На снимке: Петр Андреевич Заломов, В настоящее время он живет в г. Судже. Получает персональную пенсию от правительства. Снимок сделан в июне 1937 года для кинофильма «Семья Заломовых».
…Ей уже 88 лет. Глаза плохо видят. С трудом двигаются пальцы. Но Анна Кирилловна продолжает вязать кружева. С детства она была искусной кружевницей. В нужде и лишениях прошла ее молодость. Она рассказывает о себе; «Родилась я в 1849 году. Жили мы в рабочем местечке Кошелевка, под Нижним-Новгородом, в дряхлой избушке. Жили, как и тысячи других, очень бедно. …С детства ничему я так не завидовала, как возможности учиться. После долгих настойчивых просьб мать показала мне буквы, с трудом научилась я читать. В доме книг не было. Редко попадался мне в руки печатный листок, иногда лавочник завернет мыло или свечку в обрывок книги. Жадно собирала я эти жалкие обрывки, перечитывала их десятки раз».
3. ВАСИЛЬЕВА
Анна Кирилловна охотно рассказывает внучкам волнующие события своей жизни. Ни на минуту не расставаясь с своей любимой работой, говорит она: «Мой сын Петр работал слесарем на Сормовском заводе. Как узнала я, что он революционером стал, не отговаривала. Настойчив был. Крепко стоял за рабочее дело. Глядя на него, и я ему помогала». С огромным интересом слушает Анну Кирилловну молодое поколение Заломовых.
Из воспоминаний Горький на писчебумажной фабрике Кувшиновых. Зима 1896-97 гг. ной из них жила семья Николая Захарокого, он становился угрюм, молчалив, барабанил, повернувшись ко всем спиной, по стеклам окна, одевался и уходил бродить в поле. Но снова вспыхивала его упорная воля, его несгибаемая жажда борьбы за человеческую жизнь для народных низов, снова он принимался за работу, мысли ложились на бумагу… На встречу нового года, не знаю по чьей инициативе, вся фабрика (служащие) собрались ехать к Бакуниным в имение; ехали ряжеными. Алексей Максимович оделся странником. Дом Бакуниных, похожий на многие старинные помещичьи усадьбы Тверской губернии, одноэтажный, длинный, с неоклеенными и непобеленными стенами был полон молодежью. Горького восторженно встретили, водили его по всему дому, показывали портреты Бакунина, Герцена, Огарева, группы, редкие издания, потом увели его для отдельной беседы е кем-то из старщих. «ВАлексей Максимович вернулся затем на всей публике, был очень оживлен и увлекательно рассказывал об эпизодах своей бродячей жизни. Эта поездка дала ему много хороших минут. «Хорошая молодежь», твердил он, «хорошая молодежь». Как жил Алексей Максимович на Каменской фабрике? Размеренная, спокойная обстановка: день складывался правильно: в 8 часов, с гудком, уходил на работу Н. 3. Васильев, от 9 до 10 завтракали; дети с иянями и мамами уходили гулять. 12--1 - второй завтрак; все это время Алексей Максимович или гулял, или досыпал после бессонночи, или отвечал на письма, читал газеты, журналы, новые книги. В 3-4 приходил с работы Васильев; они вдвоем принимались за уборку птичьих клеток. Оба, любители-птицеловы, частью покупали птиц, частью ловили их на огороде у нашего дома, в директорском саду. И в воскресные дни вставали с рассветом, брали еще кого-то с рабочей слободки и шли с разными ловушками в лес. После обеда, за которым Н. 3. Васильев рассказывал о фабрике, Алексей Максимович - о новостях газетных и журнальных и т. д., все разбредались по своим углам, а часов в 6-7 на столе появлялся традиционный самовар, приходил кто-нибудь из посторонних. Вечером Горький или читал написанное, причем всегда он был строг и требователен к себе как к автору, и переписчику приходилось переписывать некоторые места чуть не по пять раз, или рассказывал. Кто слыхал Алексея Максимовича, особенно в тесном кругу друзей, - знает, какой увлекательный, непревзойденный он рассказчик. Передать его трудно: характерны его мимика, движения рук, улыбка, голо, типичноогородское сильев был скуп на слова, реплики его были кратки, сжаты, Остальные слушали, не переводя дыхания. Иногда засаживались читать; часто философию. Тут верх был Н. 3. Васильева, он об яснял трудные места, хорошо знал историю философии. Чтения вслух Горький не любил. Из книг, читанных тогда ими, помню Канта, Гегеля, Спинозу. Менее трудные: «История материализма» Ланге. Тогда же отрывками переводился Ницше, ездилтолько что появившийся в России, еще не переведенный. В журналах русских, я помню, интересовали Алексея Максимовича статьи Пыпина о сектантах - точное заглавие не помню. Месяца три такой жизни подправили и починили нервы Алексея Максимовича, но зато, по мнению врача, туберкулез его все усиленнее требовал юга. Сын Максим рос не вполне удовлетворительно: да и чувствовалось, что зовут Горького зовы широкой жизни, тянутся к нему со всех концов страны нити, и самому ему уже душно в Каменском захолустье, вича Васильева. Квартира делилась коридором на две половины. На одной - северной - располагались кухня, столовая и детская (у Васильева было двое детей); эти комнаты приблизительно равного среднего размера. По южную сторону коридора - одна комната большая, в четыре окна (три по фасаду и одно боковое) и одна комната маленькая, в одно окно. Первоначально предполагалось, что Горькие целиком займут южную сторону, но когда нас за стол, вместо четверых, стало садиться восьмеро, пришлось еду устраивать в большой комнате, что, конечно, очень мешало Алексею Максимовичу и загоняло всю его семью в маленькую однооконную комнату. Правда, в ту пору Алексей Максимович работал по ночам, и всю ночь горел свет в большой комнате, или слышно было, как он читал Екатерине Павловне написанное. Он отдал там в переписку рассказы степи» и «Варенька Олесова», a писал «Фому Гордеева». С кем встречался и чем интересовался Горький на фабрике? Он осматривал производство. На фабрике было очень много тяжелых и вредных работ: сортировка и очистка тряпья от пуговиц, крючков, и т. д., работа старух и подростков в сараях без окон и вентиляции, с завязанными ртами. Работали люди с больными глазами, руки в струпьях; работа в целлюлозном заводе, где сернистые газы вызывали легочные болезни и т. д. За этот адский труд платили 15 коп. в день; взрослой женщине-поденщицной 25 коп., мужчине - 40 коп. Чернорабочие были приходящими из окрестных деревень, фабричные жили в поселке, все были придавлены и принижены, издалека ломали шапки перед начальством. Но гдето глубоко билась революционная струя. Среди интеллигенции, малочисленной, были люди, знакомые с с.-д. течением и двое-трое из них были и членами социалдемократических организаций. По старым связям был знаком Алексей Максимович с А. Ив. Метлиной - фельдшерицей. Там был еще врач каменской больницы, Франц Викентьевич Абрамович с женою, Бейца Леонтий Леонтьевич -- лесничий графских юсуповских угодий, братья Ожеговы - мастера фабрики. Очень быстро Горький завязал с ними не только знакомство, но и деловые отношения. Раз в неделю, а иногда и чаще они собирались под предлогом карточной игры или у Ожеговых или у механика Блезе, нейтрального и лойяльного шведа, все жили в нашем же доме (кроме медицинского персонала больницы), и встречаться было удобно, если бы еще об оном обитателе дома. Финикова, оначела ки. Конспирация была глубокая. Думается, что рабочие кружки существовали, а Горький помогал им, но точно это установить трудно. Абрамович поправел еще на глазах Васильевых, Бейца - умер, А. И. Метлина, как мне кажется, не принимала участия в нелегальной работе, а ее сестра М. И. Метлина и Вас. Ив. Метлин знакомые Алексею Максимовичу по Нижнему, в это время жили в Минске и встречать их не приходилось. Кроме Кувшиновской фабрики Алексей Максимович еще на стекольный завод. Там условия работы, оплата труда были еще тяжелее, а жизнь и быт еще непригляднее «нашей» фабрики. Для подсобных работ (вынос бутылок, банок и др.) из выдувальни в сараи применялся исключительно детский труд, причем платили такие гроши, что боюсь и приводить цифры, - чуть не коп. со ста штук; дети, метавшиеся между адской жарой и 10-20-градусным морозом, мерли, как мухи осенью. После таких картин мрачнело лица Еорь-
О своих встречах с великим писателем пролетариата Алекеем Максимовичем Горьким Петр Андреевич написал восдоминания для книги «Семья Заломовых». На снимке: Семья Петра Андреевича: товарищ по подполью, жена его Жозефина Эдуардовна Рашер и старшая дочь. Петр Андреевич Заломов читает жене и дочери новые отрывки своих воспоминаний.
Горький в 16-м томе, в очерке «О вреде философии», упоминает о Николае Захаровиче Васильеве, большом оригинале, знатоке философии, химике по роду занятий и специальности. Стипендиат Нижегородского дворянского института (куда он попал, не будучи дворянином), а впоследствии Нежинского филологического института (высшего учебного заведения), он бросил стипендию и изучение мертвых языков для страстно любимой им химии. Однако вместо того, чтобы после окончания Московского университета отдаться вполне ее изучению, ему пришлось из-за тяжелого материального положения семьи служить химиком на заводах, и лишь последний год жизни (1900-1901) он был старшим лаборантом Киевского политехникума.
Первой его службой была Каменская фабрика Кувшиновых, и туда Алексей Максимович, утомленный, замученный работой на «Всероссийской промышленной и художественной выставке» в Нижнем и предыдущим годом работы в «Самарской газете», приехал в Екатериной Павловной и четырехмесячным сыном Максимом. Целью его приезда был отдых от начинавшей утомлять толпы ненужных людей, ломившихся в его двери, возможность работать в тихом захолустье над обширными литературными замыслами, которыми он охотно делился с Н. З. Васильевым, а также надежда если не на избавление, то на ослабление неусыпного жандармского наблюдения. Удались ли первые две цели увидим дальше, относительно третьей известно, что приезд и от езд Алексея Максимовича точно зафиксированы Тверским жандармским управлением, и в нем же найдено впоследствии дело о Васильеве. Фабрика отстояла на пятьдесят верст от железной дороги (г. Торжок), езда была нелегкой, потому что фабричные обозы выбивали глубокие ухабы; усталая и замерзшая семья Горьких добралась до фабрики к вечеру. И сейчас помню, каким жизнерадостным, ярким было появление этой семьи на монотонно-сером фоне фабричной жизни. Алексей Максимович всегда любил детей; позже (в Финляндии) он говорил: «Люблю ребят по-прежнему, но отвык возиться с ними». А тут он привез короб игрушек, поднял веселую суматоху. Общая картина Кувшиновской фабрики: стояла она в низине, болотистой, с бедными маленькими перелесками (большие леса тянулись по горизонту), безыменной речонкой, отравляемой фабричными стоками; она и пруды («очистительные») лишь зимой не давали отвратительных гнилостных запахов. Фабричные корпуса, контосклады - за высокой стеной, в ворора, тах день и ночь сторожа в ходу обычай асчого обнова рабо «как полагается». Снаружи тянулась единственная улица поселка, грязная, унылая, рабочими казармами, насквозь проклопленными, и маленькими домиками на две-три семьи: тюлевые занавесочки и герани на окнах… Все скучно, убого: ни сада, ни бульвара для детей рабочих, они гуляли по берегу гнилой речки и прудов. Ни библиотеки, ни клуба для рабочих. По будням -- притупляющий труд; по праздникам - пьяная гульба, бои. У входа в ворота - фабричная лавка, где продавалось все: и продукты, и одежда, и водка на книжку, а забранное вычиталось конторой из получки - всем памятная бессрочная кабала рабочих, да и большей части служащих. Привилегией служащих было право гулять по директорскому саду; но и там запахи реки, прудов и паров серы из целлюлозного корпуса доезжали и привычных людей. В глубине фабричного двора стоял двухэтажный серый дом для служащих повыше рангом, в нем четыре однотипных квартиры по четыре комнаты в каждой, В од-
…Еще более внимательные олушатели - пионеры, правну ки Анны Кирилловны. Анна Кирилловна говорит: «Особенно памятен 1902 год. Накануне 1 мая надо было доставить из города в Сормово красные флаги для демонстрации. Дело было нелегкое. Жандармы следили зорко. По просьбе Петра я взялась выполнить это. Обернула флаги вокруг себя, поперек себя шире стала. В поезде люди увидели меня, говорят: «ишь кака толста старуха прется». Ничего, -- довезла до Сормова благополучно. На другой день, 1 мая, под этими флагами рабочие вышли на улицу. Знаменосцем был сын мой Петр».
Велика семья Заломовых, потомственных пролетариев, большевиков-подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, пирнеров. По всему Советскому Союзу разбросаны внуки и правнуки Анны Кирилловны, Сама она живет сейчае У своей дочери в городе Горьком. На снимке: Петр Заломов, его мать Анна Кирилловна и іе внук Петр Денисов едут по улицам г. Горького на собственной машине.
На снимке: Самый молодой член семьи Заломовых, 44-й по счету, Юрик Адельсон, правнук Анны Кирилловны. Юрику весело. Хорошо. Ясный солнечный день на дворе. Впереди у него больная, сияющая счастьем и радостью дорога в жизнь, за которую боролись его деды и прадеды.
любит повторять Анна Кивезде у меня сыновья, дочки, и в Баку, и в Томске,
«Кругом я в своем народе, - рилловна, - куда ни поеду, внучки да правнуки. И в Москве, на Камчатке». На снимие: Анна Кирилловна на дии. Сормовичи окружили ее. городе Горьком. Участники 1905 рг. движутся по светлым жого Сормова. Живые герои, живые навести Горького «Мать»
первомайской демонстраЕе знают, любят и ценят в революционных событий 1902 улицам нового города Краспрообразы бессмертной
Фотоочерк иллюстрирован кадрами из документального кинофильма «Семья Запомовых». Режиссер - Н. В. Беляев. Сценарий Д. Левоневского и Г. Долинова. Производство Ленстудии «Союзкинохроника» 1937