Литературная газета № 51 (687) 

«Нарспи»

НОВАЯ

КНИГА

° B. М. ГАРШИ НЕ щей, ничего больше». От Кудряшева нель­зя «отговориться», его нельзя произвольно «остановить», и тем самым, на языке ху­дожника, Гаршин противоречил народни­кам, утверждавшим, что русский капита­лизм слаб, что от него легко избавиться и т. п. Г. Бялый привлек для сопоставления со «Встречей» рассказ В. Кроткова «Последняя жертва катастрофы». Г. Бялый отметил внешние фабульные черты сходства между этими двумя рассказами, но он опять-та­ки не заметил главного -- принципиальных отличий. В рассказе В. Кроткова нет и на­мека на широту и глубину гаршинских обобщений, а зато явственно чувствуется типически народническое морализирование. Мелкое обличительство Кроткова легко на­ходит утешение - «правда жила еще в сердцах людских» («Отечественные запи­ски», 1882, т. CCLXIII, стр. 351). Гаршина же народнические иллюзии утешить не могли. Аналогично анализу «Встречи» Г. Бялый и в «Трусе» не увидел того, что составляет каз особенность Гаршина-реалиста умение изобразить войну и ее возникнове­ние как огромный процесс, против которо­го совершенно бессильна та самая «крити­чески мыслящая личность», на которую народники возлагали все свои надежды. Г. А. Бялый не видит определяю­щей для рассматриваемых им вопросов осо­бенности литературно-политической ситуа­ции 70--80-х годов. В эту эпоху целый ряд писателей-реалистов, принадлежащих к лагерю демократии, рассматривал народ­ников как союзников в своей борьбе против самодержавия, крепостничества и буржуаз­либерализма. Марксизма эти писатели не знали. Но вместе с тем эти художники в своем творчестве правдиво и трезво изоб­ражали действительность, ее противоречия, рост капитализма, разоблачали народниче­ские иллюзии и порой ветупали в прямой и осознанный конфликт с народничеством. Их ни в коем случае нельзя назвать писате­лями-народниками. Во главе этих худож­ников стоит Щедрин, которого Гаршин пос­ле закрытия «Отечественных залисок» на­зывал своим «бывшим командиром». Конеч­но, Гаршине стоял на идейном уровне Щедрина, он не проходил школы Черны­шевского и «Современника», он не обладал гениальной прозорливостью великого сати­рика и беспощадностью революционного де­мократа, сложившегося в 60-х годах, ему вовсе был чужд исторический оптимизм ре­волюционного просветителя, свойственный Щедрину. Тем не менее и творчество Гар­шина, несмотря на настроения безнадеж­ности и разочарования в революционной сорьбе, отчаянные порывы интеллигента­одиночки и сказывающиеся порой влияния толстовства и либерализма, своим ясным, правдивым, рельефным изображением ствительности противоречило народниче­ской теории и опровергало ее. Творчество Гаршина, проникнутое жгу­чим протестом демократа-интеллигента про­тив помещичье-буржуазного строя старой России, было вместе с тем ярким художест­венным свидетельством идейного краха и бессилия народничества, в частности наро­довольчества. Недаромашииве 1881 года так передавал свои деревенские впечатления: «… насчет социальных стрем­так скажу, что не знаю, как в дру­гих местах, а здесь, в Хере. уезде Хере. губ., с «Черным переделом»- очень туго. Всякий норовит набить себе карман «капы­тул» и на этот капытул купить земли. Зем­ля же сия возделывается пришлыми батра­ками - полтавцами, черниговцами и пр., т. наз. гетманцами. Положим, плату дают им порядочную, сравнительно с B. Россией, но все-таки все держится на отношениях хозяина и батрака». Г. Бялый цитирует эти слова (стр. 19), но не умеет связать их с характеристикой творчества Гаршина. Михайловский же в своей статье о Гар­шине возражал как раз против изображае­мой писателем «коалиции стихийного про­цесса… и посторонних делу обстоятельств» и хотел видеть «победу истинного челове­ческого достоинства». Таким образом Ми­хайловский критиковал самую сильную сторону Гаршина-художника, его умение видеть и изображать силу «стихийных про­цессов», от которых народники оттовари­вались. Отметим в заключение, что взаимоотноше­ния Гаршина с толстовством, либерализмом и реакционной литературой обрисованы Г. А. Бялым гораздо более правильно; в це­лом же книга Г. А. Бялого дает по большей части сырой и во многом неправильно осве­щенный материал для понимания творче­ства В. М. Гаршина и литературной борьбы вокруг него. Я. ЭЛЬСБЕРГ. Г. А. Бялый ставил своей задачей «дать конкретно-историческое представление о В. М. Гаршине… Произведения Гаршина рассматриваются здесь в связи с беллетри­стикой и массовой газетно-журнальной пуб­лицистикой 70-х-80-х гг.; его рассказы со­поставляются с аналогичными произведе­ниями его литературных союзников и про­тивников…» Г. А. Бялый действительно привлек для характеристики Гаршина большое количе­ство сопоставлений из беллетристики и пуб­лицистики 80-х годов. Но в его книге о Гаршине обильный и нужный материал литературно-публициоти­ческих сопоставлений совершенно отодви­нул в сторону основной вопрос о том, как, насколько глубоко и правдиво творчество Гаршина отражает современную ему дейст­вительность. А не решив этого важнейшего вопроса, Г. А. Бялый, естественно, не мо­жет сказать читателю, в чем же неповтори­мое, индивидуальное своеобразие исследуе­мого им художника. Поэтому, увлекаясь со­поставлениями, более или монее частными, внешними и случайными чертами сход­ства, Г. А. Бялый легко ставит знак равен­ства между идеологией Гаршина и народни­чеством. Так облик Гаршина и обезличи­вается и извращается. На этой важнейшей ошибке т. Бялого мы и остановимся. Г. А. Бялый считает «центральной идеей оестрааиессимизм(стрВообще 160). Вялый цитирует слова Ленина: «На­родничество, наоборот, естественно ведет к историческому пессимизму: чем дальше де­ла пойдут так, тем хуже» (Соч., т. II, стр. 330). Затем Г. A. Бялый сповами самих народнических пубпицистов характеризует пессимизм народничества (стр. 76), находит такой же пессимизм в ряде вещей Гаршиного Но, оперируя словом «пессимизм», автор книги лишает его конкретно-историческо­го содержания. Особенно ярко сказывает­ся это тогда, когда Бялый пытается обос­новать свои выводы на гениальных опреде­лениях Ленина, до предела насыщенных конкретным, историческим содержанием. Г. А. Бялый цитирует спова В. И. Ленина, совершенно не уяснив себе их содержания. Пессимизм народников лишается у Бяло­го своего характерного романтического уто­пического, суб ективистского колорита. Г. А. Бялый совершенно не обращает внимания на слова Ленина о том, что «народник рас­суждает всегда о том, какой путь для оте­чества должны «мы» избрать» (Соч., т. II, стр. 329), о том, что «сражаясь с своей ро­мантической мелкобуржуазной точки зре­ния против капитализма, народник выбра­сывает за борт всякий исторический реа­лизм…» (Соч., т. II, стр. 324). Исторический пессимизм народничества сочетался с романтическим отговариванием от фактов действительности и в первую оче­редь от развития капитализма, с надежда­ми, что интеллитенция может остановить и изменить ход истории, с прикрашиванием и лакировкой настоящего, в особенности об­щинных порядков, А Г. А. Вялый, основы­ваясь на случайных цитатах из народниче­ских публицистов, да притом безоговорочно, «на-слово» доверяя этим суб ективным вы­сказываниям, видит «три идеи», характер­ные для «народнической трактовки песси­мизма»: «во-первых, утверждение того, что причина пессимизма находится «вне нас», в самом «колорите действительности», во­вторых, понимание пессимизма как жиз­ненной силы и, натротьих, отождолений пессимизма и обличительства…» (стр. 76). Неудивительно, что Гаршин в изображении Г. Бялого становится похожим на народ­ника. На самом же деле Гаршин в своих луч­ших реалистических произведениях проти­воречит народнической теории, а не под держивает ее. Ведь как раз гаршинская «Встреча» содержит злую издевку над на­роднической фрезеологией, вложенной в уста учителю Василию Петровичу. Конеч но, Гаршин ненавидит хищника Кудряше­ва, но - и это самое существенное - Кудряшев Гаршина не просто казнокрад и аморальный человек, а типический пред­ставитель неудержимо развивающегося бур­жуазного уклада. Гаршин ярко показывает, что к Кудряшевым нельзя подходить толь­ко с суб ективно-морализующей меркой. Кудряшев говорит: «Разве я один… как бы это повежливее сказать… приобретаю? Все вокруг, самый воздух - и тот, кажется, тащит… Сила в деньгах, а у меня есть деньги…». Кудряшев в изображении Гаршина - представитель того самого «сложного хищ­ничества», о котором Щедрин в «Пестрых письмах» сказал, что оно «есть порядок ве­Г. А. Бялый, В. М. Гаршин и литера­турная борьба восьмидесятых годов, Из­дательство Академии наук СССР. Москва­Ленинград, 1937, стр. 211, 10.225 экз. Цена

Памятник чувашской литературы  Красавица Нарспи и Сетнэр любят друг друга. Они встречаются утрами у ручья, куда Нарспи приходит за водой, а юно­ша--поить коня. У ручья, что в даль несется, Что звенит скороговоркой, Рано черпает девица В ведра воду ключевую. Из ручья, что в даль несется, Что звенит скороговоркой, Парень поит ургамаха Ключевой водой студеной. И пока коня он поит, Парень девушке прекрасной Говорит с тяжелым вадохом - Так, что с птичьим щебетаньем Все слова его сливались: - Нет, не знать мне, видно, счастья, Обездолен я судьбою, Не сидеть с тобою рядом На широкой лавке жизни. Сетнэр знает, что богатый Михедәр не еогласится выдать свою дочь за бедняка как бы молод и красив он ни был, как бы ни молила об этом Нарспи. Михедәр нашел для дочери достойного богатого же­нихастарого Тохтамана и готовится к пы­шному тую (свадьбе). Приглашенные пируют у гостеприимного Михедэра. Невеста выходит в последний раз на ве­хоровод, а затем бежит вместе Сетнэром.

Попав в плен к зпым существам -- каджам, Нестан Даред­Тариэлю с просьбой отречься от нее.

Поспе охоты царь Ростеван со свитой

заметил у ручья не­жан пишет письмо

Нарспи опозорила отца. Надо вернуть жених. Нарс­Наступили тяжелые дни для Нарспи. Любимый Сетнэр потерян, родные стали чужими, муж «учит любить» побоями. Не выдержав издевательства, она убивает му­жа.

ведомого витязя в тигровой шкуре, проливавшего слезы. Но

задержать незнакомца не удалось. (Песнь II). Изогиз отмечает 750-летие со дня рождения великого грузинского поэта Шота Руставели выпуском серии художественных от­(Песнь XXXIX) Тоидзе. крыток-иллюстраций к поэме «Витязь в тигровой шкуре». Автор иллюстраций - грузинский художник Ираклий Текст к открыткам написан В. Гольцевым. Я. МЕТАЛЛОВ

Нарспи снова с Сетнэром, но счастье кратковременно. Грозный отец и все селение проклинают молодую женщину, на преступление. Отец от­решившуюся казывается от дочери. …Но вот пробрались злодеи к старому Михедэру, обокрали и убили его и жену, з затем зарубили топором прибежавшего на крики Сетнэра. В отчаянии от потери любимого и родителей Нарспи повесилась Таково содержание поэмы «Нарспи». Народное творчество всегда уделяло очень большое внимание бесправной доле женщины-рабыни. В поэме «Нарспи» до­революционный чувашский писатель (умер­ший в 1915 году) Константин Иванов ис­пользовал и литературно обработал эти лю­бимые народные мотивы. 

«Лжже-Нерон» Л. Фейхтвангера «Не делай глупостей, идиот! - увещевает его Кайя. - Вставай и уноси скорее ноғи, ос-нока не поздно». Но Лже-Нерон слишком упоен своим ве­личием, чтобы так легко расстаться с вла­стью. Наконец-то он стал вождем,о чется сказать, - «фюрером», поднялся пад миллионами людей и может потрясать их сердца и души своими «изумительными» речами. Природа наделила его не только внешним сходством с покойным императо­ром Нероном, но и такой же неиссякае­мой страстью к театральным эффектам и убежденностью в том, что в нем таится еще невиданный в мире артистический та­лант. И «великий артист» в самоупоении го­тов целыми часами высокопарно оратор­ствовать перед толнами людей. тронВо имя сохранения своей власти Лже­Нерон готов пойти на любые преступления. вину за поджог на христиан, дабы поднять против них непависть масс. В подражание покойному императору подручные Лже-Не­рона подвергают цельй город - Апамею затоплению, чтобы возбудить население против римского императора Тита, по на­ущению которого будто бы христиане и за­топили Апамею. Гибнут тысячи людей при затоплении города, гибнут на цирковой аре­не сотни невинных людей по приговору суда, инсценированного лже-нероновским статс-секретарем по делам пропаганды Кнопсом. Но всего этого Лже-Нерону мало. Как только дела его ухудшаются, великий правитель устраивает, подобноегитлеров­скому 30 июня, зверское кровопускание. великом отвращении евоем к фаши­стам Л. Фейхтвангер не скупится на кар­тины и образы, отождествляющие современ­ных фашистских провокаторов и убийц их древнеримскими предками. Стремясь, однако, - как говорил сам Л. Фейхтвангер на Парижском конгрессе, -- «одеть совре­менное содержание в историческую одеж­ду», писатель упускает, что прямое и не­посредственное отождествление историче­ских событий с современностью легко может привести к порочным выводам, находящим­ся в противоречии со взглядами самого же писателя. императо-Разумеется, Лже-Нерон, его подручные и их совместные «подвиги» отнюдь не могут нами рассматриваться как простые дубли­каты современной фашистскойдействи­тельности. Здесь может и должна итти речь лишь о своеобразном «родстве душ» узур­наторов, их, с позволения сказать, «духов­ном созвучии». Гнусные «дела и люди» фа­шистской Германии ХХ в. далеко ушли от древнего и явно «отсталого» Рима І в., как его рисует в своем романе Л. Фейхтвангер. Если Лже-Нерон показан писателем преж­де всего как маньяк, одержимый манией ве­личия, то фашистские «Лже-Нероны», не уступая герою романа в маниакальности, отлично сознают, каким классовым и поли­тическим целям служат их болтовня и театрально-помпезные парады. Прямое ото­ждествление тем более недопустимо, что самое выдвижение Дже-Нерона оказалось в романе фактором, в основе своей истори­ко-прогрессивным, тогда как фашизм, как об этом не раз писал и говорил и сам Фейхтвангер, неизменно проявляет себя как грязная и отвратительная накипь истории, безусловно и абсолютно враждебная чело­веческому прогрессу. Но если аналогию и сопоставление «Лже­Нерона» с фашистской Германией нельзя заменять отождествлением, то пронизываю­щиеновый роман Л. Фейхтвангера чувства ненависти к поработителям народа полно­стью и целиком могут быть адресованы ны­нешним хозяевам фашистского мракобесно­но государотвы. Ненависть и преврение к ким искусством построенную фабулу. Впер­вые в своих исторических романах прибе­гает писатель к столь острой, бичующей и уничтожающей сатире, создав, по сути дела, исторический роман-памфлет. Только «Успех» - роман, опубликован­ный в 1930 г. и посвященный предфашист­ской Германии и духовному сородичу Лже­Нерона, великому любителю театральных эффектов «вождю» Кутцнеру (он же крив­ляющийся «фюрер» Гитлер) - давал такую беспощадную сатиру. И эта сатира -- пусть местами не в меру натуралистичная - тем действенней теперь, что впервые в исторических романах Л. Фейхтвангера она завершается не ги­белью гуманистического одиночки, осмеян­ного и непонятого толпой, а гибелью и разгромом узурпатора, в конечном итоге разоблаченного народом. Л. Фейхтвангер великий мастер трагических эпилогов. Но никогда еще писатель не поднимался до та­ких высот патетики, как в заключающей роман грозно-символической сцене казии Лже-Нерона. Хотя и сдобренная фаталист­ско-«искупительными» рассуждениями, сце­на казни Лже-Нерона не толькоднаиз лучших художественных картин, созданных Л. Фейхтвангером, но и показатель новых и все более крепнущих в писателе за по­следние годы оптимистических настроения, показатель нарастающей веры писателя в народные массы и их конечную победу. Книги имеют свою судьбу. Судьба ново­го романа Л. Фейхтвангера в значительной мере определяется самой историей его за­рождения. Когда в 1933 г. фашизм пришел квласти в Германии и на площадях Берлина за­пылали на кострах «еврейско-большевист­ские писания» Э. Золя, А. Франса, Г. Гей­не и великого гуманиста XVI в. Эразма Роттердамского, фашистские культуртреге­ры вспомнили, что у них под боком, в Мюн­хене, имеется свой собственный, еще жи­вой, гуманист -d. Фейхтвангер.их дей-сожалению, сам Л. Фейхтвангер был в это время в Америке, тде выступал с циклом го» писателя в каком-либо из фашистских концентрационных учреждений, как это пытались сделать с Л. Ренном и К. Оссец­ким, никак не представлялось возможным. Кое-что все же неутомимые поклонники бывшего бога Вотана и нынешнего бога­«Фюрера» - сделали. Неизвестно, по дирек­ли из Берлина или по инициативе местных любителей культуры, но квартира мЛ. Фейхтвангера в Мюнхене была разграбле­нюдь не рисует перед нами большого мас­штаба исторических событий с крупными историческими деятелями. Сюжетной новой романа является малозаметный эпи­зод из эпохи древнего Рима I века н. э. История возвеличения и падения одного из многочисленных Лже-Неронов - претен­дентов на древнеримский императорский трон после смерти Нерона - вот фабульнал ось романа.

Фейхтвангеровский Лже-Нерон - он же владелец горшечной мастерской Теренц - явно случайная и эпизодическая фигура. Он выплывает на поверхность истории как игрушка в руках властителей небольших государств, расположенных на восточных окраинах Римской империи и пытающихся в борьое против неугодной им новой дина­стин флавиев посадить на римский сходством Теренна с покойным иинерато. ром Нероном, политика которого была на­правлена на соглашение с государствами Востока, правители последних об являют , Теренца Нероном. В народе пускают слух, что Нерон в свое время будто бы бежал и теперь решил, свергнув Тита Флавия, вновь занять свой императорский трон в Риме. В силу сложного переплета взаимоот ношений восточных и древнеримских дея­помощи телей Лже-Нерону при обмана, провокаций и неслыханного террора удает­ся в течение изрядного времени держать под своим скипетром многие из восточных окраин древнего Рима. Однако обманутый и терроризованный народ в конце концов распознает своего горе-правителя. В итоге Лже-Нерона выдают римским властям, под-В вергающим его всенародной казни на кресте. далека, казалосьбы, от нас тема­тика нового романа Л. Фейхтвангера! А между тем, когда проникаешь внутрь но­вого литературного сооружения Л. Фейхт­вангера, когда знакомишься с его обитате­лями и разыгрывающимися в нем события­ми, неожиданно ловишь себя на мысли: как много знакомых лиц и событий! на авансцене выступает главный ге­рой романа - Лже-Нерон, он же владелец горшечной мастерской Теренц. Собственная жена его Кайя убеждает его отказаться от затеи выдавать себя за покойного ра Нерона. Понимая своим практическим умом простой женщины, что ее муж только игрушка в руках некиих, весьма влиятель­ных, но предпочитающих оставаться в те­ни персон, и что кому-кому, а Теренцу при­дется горько расплачиваться за всю эту затею, Кайя обращается без всякого пиэте­та к своему супругу, забравшемуся на трон:

Чувашская литература по праву может тордиться этим прекрасным, подлинно ху­дожственным образцом чувашского народ­ного творчества. Благодаря переводу Ан­дрея Петтоки (ГИХЛ, 1937, Москва) поэ­ма впервые становится известной русско­му читателю, и в этом общественное зна­чение труда А. Петтоки. Но нельзя не от­метить ряда сущест ущественных погрешностей в переводе. Сюжетная канва поэмы Иванова постро­ена сжато и четко, в поэме нет повторе­нии, растянутости, но все это встречается ввольном переводе А. Петтоки (например, в разделе «Проклятие»). Переводчик допустил вольность, добавив кавторскому тексту около 800 строк, что ослабляет сюжетную линию и композици­онную структуру поэмы. A. Петтоки изменил авторский принцип стихосложения. Чувашский стих относится к силлабической группе. В каждой строке подлинной поэмы имеется по 7 слогов с мужскими рифмами - переводчик же, очевидно, сознавая сложность такого пе­ревода, отказался от рифмы вообще. Перечисленные отступления и погреш­ности бесспорно снижают ценность работы переводчика и создают неполное, а от­части и неправильное представление о ва­жнейшем историко-литературном докумен­те чувашского народа - «Нарспи». Чрезвычайно удивляет то обстоятельство, что Гослитиздат, впервые выпуская на рус­ском языке один из лучших памятников чувашской литературы, не счел нужным предпослать этой книге предисловия или каких-либо комментариев, раз ясняющих русскому читателю, что собой представ­ляет эта поэма, каково ее происхождение и каков ее удельный вес в чувашіской ли­тературе. АРШАРУНИ. Константин Иванов, «Нарспи», позма, вольный чувашского Андрея Петтоки. «Худ. лит-ра», М., 1937 г., стр.

При разгроме погибла уже законченная рукопись второго, заключительного тома романа «Иосиф» (первый том - «Иудей­- скую войну» - Л. Фейхтвангер успел опу­бликовать еще до прихода фашистов к вла­сти). В результате Л. Фейхтвангеру уже в эмиграции пришлось взяться за восстанов ление погибшего. Работа под руками дея­тельного и исключительно трудолюбивого писателя быстро и интенсивно двигалась вперед. Восстанавливаемый материал раз­росся в целых два тома, и таким образом «Иосиф» из двухтомного романа становил-Как ся трехтомным. В 1935 г. уже был опубли­кован второй том трилогии «Сыновья». Го­товился выход последнего тома… когда не­ожиданно Л. Фейхтвангер, натолкнувшись на чрезвычайно заинтересовавший его ма­териал из истории древнего Рима, отложил в сторону последний, третий, том «Иосифа» и принялся за новый, совершенно самостоя-Вот тельный роман «Лже-Нерон», законченный писателем в 1936 г. Какие же факты из истории древнего Ри­ма смогли настолько захватить творческое воображение Л. Фейхтвангера, что он, не завершив почти законченной работы над «Иосифом», все евои силы отдал «Лже-Не­рону»? Ответом на этот вопрос могут по­служить сюжет, образы, мысли, идеи этого нового романа. В отличие от «Иудейской войны» и «Сы­новей» «Лже-Нерон» Л. Фейхтвангера от-

141. Ц. 4 руб. 4 р., переплет 1 р. 50 к.

далеким от всяких нлебейских тенденций. Он никогда не собирался писать романы, в которых мир трактовался и представлялся бы «снизу». Вальтер Скотт дает весь исто­рический мир в целом. Его необычайное мастерство заключается в том, что он умел находить фабулу, благодаря которой он соединял «верхи» и «низы» в одной, отра­Он идет противоположным путем и в от­ношении исторической правдивости, эпиче­ской художественности, народности. Понять это превосходство Вальтер Скотта над на­современниками столько же труд­ная, сколько и актуальная задача. жающей все противоречия кризиса карти­не. Народность и подлинная историчность Вальтер Скотта выражены в образах глав­ных его героев. Людовик XI, Кромвель, Ма­рия Стюарт и другие показаны на основе изображаемой народной жизни, а не био­графически, как сейчас модно, в результа те чего у некоторых современных авторов важнейшие исторические противоречия вти­скиваются в психологические рамки инди­видуального развития. Предпосылкой, пре­дисторией крупного исторического образа у Скотта служит широкое и драматическое изображение народной жизни, изложение противореч тогдашней действительности в наролной жизни. Псториче­представителем, их вождем. Вальтер Скотт идет здесь путем прямо противоположным тому, какой избирают известнейіие писатели наших дней. Он ставит великих людей истории перед ли­цом народных движений, а не дает эти дви­жения лишь как биографическую черту (или персона-«социологическую подкладку») в жизни от­дельных крупных личностей. Неужели Вальтер Скотта нельзя крити­ковать, спросят меня. Без сомнения нужно, но не в духе тэна и Брандеса, не в духе вульгарно-социологической, формалистиче­ской критики, кВ данное время нам необходимо овладеть наследством Вальтер Скотта, чтобы с его помощью освободиться от гнетущего влия­ния модернистских предрассудков. Это освоение должно быть критическим. Но оно должно отталкиваться от критики Гете, Бальзака, Пушкина и Белинского. Тогда наша современная критика найдет даль­нейшие художественные пути, как их наш­ли в свое время великие последователи Вальтер Скотта - Пушкин, Манцони, Баль-

остальных прекраеных романах Вальтер  Скотта. Вальтер Скотт был умеренным консерва­тором часто с очень ограниченными взгля­дами. Но когда, например, Шкловский пользуется историческим произведением Вальтер Скотта о Наполеоне, как ключом к его же роману, то это так же «истинно» и «марксистски», как если бы мы стали су­дить романы Бальзака по его монархиче­ским газетным статьям и Толстого -- по его религиозным трактатам. Необходимо исходить из того, как это сделал Ленин в отношении Толстого, ка­кой мир художественно отражен в романах и как проявляется это отражение. В упомянутых романах героизм и челове­ческая сущность людей из народа безус­ловно противопоставляются поведению официальных вождей и официальных пред­ставителей правящих классов. Но Вальтер Скотт писал и такие романы, в которых люди из народа занимают все наше внима­Вномним чудесный народный образ стьянскую, ограниченно-пуританскую, ге­ройски-плебейскую фигуру Дженни Динс («Heart of Midlothian»). Но эти образы никогда не принимают мо­нументально-романтического характера. какЖизнь, по верному замечанию Белинского, основное средоточие интересов жей романов Вальтер Скотта. Даже в ми­нуты наивысшего героизма они никогда не отрываются от земли. Героизм этот пред­ставляет собой необходимую органическую часть народной жизни. Он показан так, что­бы представить перед нами лучшие мораль-шими парода фиры возникают из повседневной жизни народа, Вальтер Скотт всегда приурочивает эти по­явления героев к общенациональным потря­сениям, чтобы сделать яснее их взаимную связь. Он показывает, как эти потрясения освобождают, пробуждают, вызывают жизни в народе качества, которые в нем всегда пребывали, но не проявлялись в спокойной повседневности. лючение. этой ето концепции исторической жиз­ни особенно становится ясной его настоя­щая глубокая народность. Скотт дает своих наиболее значительных героев из народа, как выдающиеся харак­теры, но не как людей, составляющих иск-

Г. ЛУКАЧ

Вальтер Вальтер Скотт.

лей, от того, что они сегодня должны по­знать у Вальтер Скотта. Молодежи ме­шают понять, как актуально стало это поз­нание в связи с тем научным и художе­ственным овладением историей, которое стоит перед массами. Величие и актуальность Вальтер Скотта заключаются в том, что он - великий ис­торик-художник народной жизни. Он, как правильно выразилась Жорж Санд, «был поэтом крестьян, солдат, отверженных, ре­месленников». Как нам известно, герои его произведе­ний в большинстве случаев принадлежат к среднему дворянству. Но вульгарно-сонио­логичеение упростители, извлекающие из этого определенные выводы о его «клас­том мир образов, но и художественного значения этих центральных фигур для его композиции. Уже Белинский совершенно ясно отме­тил, что, например, в «Ивангое» так на­зываемый герой представляет собой, и человек, и как историческая личность, са­мую незначительную и неинтересную фи­гуру всего романа. Белинский с глубоким пониманием учитывает, что эта компози­циониая манера Вальтер Скотта является самой нужной и правильной как в отно­шении эпоса, так и исторического романа. Независимо от Белинского, в том же пла­не анализирует произведения Вальтер Скотта и Бальзак. Какие функции несет в этих романах «средний герой» Психологически и комно­зиционно он создан таким образом, что через него приходят в соприкосновение типичные представители всех слоев обще­ства данного исторического периода. Благодаря такому человеку, как Иван­гое, мы не только соприкасаемся с жизнью и конфликтами нормандского и саксонско­го дворянства, мы переживаем героизм и настроения саксонских крепостных кресть-В ян, их революционных групп, варварски преследуемых евреев и т. д.

Интересна и многообразна литературная судьба произведений Вальтер Скотта. Он был, пожалуй, популярнейшим писателем своего времени. Произведения его букваль­но проглатывались широкими кругами чи­тателей всех стран. Это увлечение разделя­лось великими умами эпохи -- Гете, Баль­заком, Пушкиным и Белинским. Они гово­ради, что с Вальтер Скоттом для литера­туры открылась новая, высшая стадия раз­Вития, Положение это изменилось к середине пошлого столетия. Потрясения, пережитые бтржуазией, прежде всего благодаря ре­волюции 48 года, положили начало отри­нию всей буржуазной идеологией живо­ю духа настоящего …народного историзма. Котория перестала быть, как она была во зремена таких историков, как Тьерри, и философов, как Гегель, - идеологическим сружием защиты передовой мысли. Она тринимает все более реакционный харак­тер. Ведущие критики переходного к ли­юратурному декадансу времени - Тэн и Брандес - относятся к Вальтер Скотту пренебрежительно, как к модному писа­давно пройденного этапа литерату­Неиочерпаемый дар рассказчика все же юхранил Вальтер Скотту популярность у хлодежи, несмотря на оценки критиков. В нашей стране в настоящее время не тлько подрастающая молодежь, но и мас­читают этого писателя с увлечением. паши же критики и «литературоведы» сих пор еще находятся под сильным лянием «своих классиков» - Тэна и Хотя открытымнападкамна ьтер Скотта препятствует авторитет чркса, с которым сейчас не осмеливается племизировать ни один вульгарный со­моногно оценки Тэна и Брандеса все же, с изменениями и в сдержанном тоне, олжают применяться, чтобы оторвать ременного читателя от Вальтер Скотта

особенио грубо проявлена в произведениях врага народа Фридлянда. Несмотря на всю борьбу против вульгар­ной социологии, против формализма, жи­вая связь между Вальтер Скоттом и нашей литературой все еще отрицается. Даже в настоящее время Вальтер Скотт очень ча­сто рассматривается, как давно изжитая примитивная форма исторического романа (см. статью В. Шкловского о Тынянове в «Литературном критике» № 7). Наша критика должна решительно бо­такими возарениями. Не только роться с потому, что они являются перепевами фор­малистических и вульгарно-социологиче­буржуазной теории лите­упадка, но и потому, что ратуры периода внимание молодых читате-

будто бы изжившего себя, не созвучно­ских установок нам писателя. снаучность» вульгарной социологии ими отвлекается

То же самое можно еказать и о всех  Консерватизм Вальтер Скотта делает его  зак.