жан кассу

Ромэн Роллан

ДЕЛО НАРОДА к человеч­моменты, всеоб емлющей исторические ствительности, ности.

А Л М И История - не сборник анекдотов и ро­Это сумма че­иар, Шампионе. Гош был произведен в лейтенанты Бона­ловеческого опыта, где точное знание ос­вещает не только прошлое, но и настоя­щее, и должно руководить каждым нашим шагом. История Франции времен французской революции имеет много общего с нынеш­ней историей Франции, России и Испании. Пусть же она нас учит и вдохновляет! Революционный взрыв прогремел во всем мире. Он наполнил трепетом энтузиазма народы и вселил тревогу в принцев и ко­ролей, Три великие монархии Европы - Австрия, Пруссия и Россия - враждебно следили за Францией и с нетерпением вы­жидали момента, чтобы вторгнуться в ее пределы. Но если бы их настойчиво не призывали король и королева Франции, они все же не стали бы торопиться с этим, рассчитывая, что Францию ослабят внутренние распри и революционная анар­хия. Нас пытались растрогать трагической судьбой Людовика XVI и Марии-Антуанет­ты, которых Конвент позднее судил и приговорил к смерти. И, конечно, искуп­ление было горестным. Они поплатились. Но они стократ заслужили приговор. Ко­роль и королева Франции предали страну самым преступным образом, развязывая войну и призывая неприятельское наше­ствие. Они писали всем державам и их се­кретным агентам­барону Бретейлю, шве­ду Ферсену, они распаляли ненависть против Франции во всех дворах Европы. Марию-Антуанетту поддерживал австрий­ский император, ее брат. Он не жалел са­мых свирепых угроз, когда провалилась попытка Людовика XVI и Марии-Антуа­нетты бежать из Франции и укрыться в Рейнской области, где они могли бы при­нять командование армиями, наступавши­ми на Францию. Все дворянство Франции оказалось со­средоточенным вокруг Кобленца и Майн­ца, под начальством двух братьев Людо­вика XVI и двух маршалов Франции, Брольи и Кастри. Весь «королевский дом», мушкетеры, всадники легкой кавалерии, гренадеры и жандармы, все «рыцари ко­роны», провинциальные дворяне из Лан­гедока, Оверни, Бретани, где служил Ша­тобриан, три линейных полка, множество эскадронов, водрузивших белое энамя, самые пышные фамилии Франции - все они, как волки, окружили кольцом гра­ницы Франции, обезумев от бешенства и жажды мести, выжидая мгновение, чтобы ринуться в бой. Они клялись все уничто­жить огнем и мечом. И если бы Франция была предоставлена их ярости, «от нсе бы вскоре осталась, - сказал один свидетель­очевидец,-лишь отромная могила».Их неистовство внушало ужас даже пруоса­кам, которые имели достаточно благоразу­мия, чтобы держать эмигрантов позади своей армии. А генералиссимус, герцог Брауншвейгский, нисколько не скрывал презрения, котороа питал к этим преда­телям. Во все времена белые армии одиньковы. * В ученых спорах многие старались и сейчас стараются исказить взгляды Ро­беспьера на войну, которая начиналась между революционной Францией и евро­пейскими монархиями. Он действительно сдерживал тогда общее увлечение. Но смысл его взглядов полностью фальсифи­цирован. В своей большой речи 18 декабря 1791 г. в Обществе друзей кон­ституции Робеспьер вовсе не говорил, что он против войны. Он сказал, что не сле­довало бы ее об являть «в настоящее время» (он подчеркнул эти слова). Он считал нацию плохо подготовленной; и, полностью признавая смертельную угрозу нашествия пруссаков и армии эмитран­тов. он сказал: «Прежде чем ринуться на Кобленц, подготовьтесь к войне!». Он ясно видел, что двор Франции и враги револю­ции делали ставку на войну, чтобы овла­деть положением и истощить революцию. Он требовал, чтобы революция прежде всего пред явила обвинительный акт пра­вительству двора и разоружила внутрен­них врагов, Он осуждал всякую завоева­тельную войну; но тем более он превозно­сил «спасительный и внезапный взрыв негодования французского народа при на­падении на его территорию». Нападение же это неминуемо должно было произойти веспой 1792 года. У гра­ниц собирались австрийские войска. Когда французский министр иностранных дел Дюмурье потребовал у Австрии подтверж­дения ее невмешательства во внутренние дела Франции, венский двор ответил реля, что он будет продолжать действо­вать в согласии с другими монархиями, «пока кровожадная клика во Франции бу­дет стремиться к ограничению свободы ко­роля и посягать на монархию». С 3 апре­ля император возложил на герпога Браун­швейгского общее командование силами, предназначенными «спасти Францию и Европу от анархии». Итак, у Франции не не было другото вы­хода, кроме войны; и ее правительство можно упрекнуть лишь в том, что оно об явило войну прежде, чем отрана была вполне к ней готова. Совершенно ясно, что Людовик XVI, 20 алреля предложивший Национальному Учредительному Собранию войну, спекулировал на предвидимых им поражениях французской армии. Терез своих секретных агентов он сообщил вра­гу, что едва будет об явлена война, семь восьмых буржуазии, две трети националь­ной гвардии Парижа, вся кавалерия и швейцарцы будут за него. Но депутаты­жирондисты Собрания, тоже хотевшие вой­ны, ожидали, что она будет победоносной и позволит им свергнуть монархию. Уже самое начало военных действий, казалось, подтвердило правильность расче­тов короля и его планов измены. Фран­цузская армия обратилась в бегство при первых же столкновениях в Бельгии и в панике перебила своих начальников. Как могло быть иначе? В армии царила изме­на. Из девяти тысяч офицеров регулярной армии шесть тысяч перешли к врагу, Оставшиеся стали жертвами слишком ва­конных подозрений солдат по отношению к людям, которые ими командовали. Ук­репления сорваны. Волонтеры плохо оде­ты и плохо вооружены. Нехватало ружей, фабриковали пики. Казалось невозможным держаться против старых армий Австрии и Пруссии, -- последняя была самой про­славленной в Европе и считалась до тех пор непобедимой Но оказалось, что Франция располагала моральными силами, о которых не по­дозревали ее враги и даже она сама. Бур­жуазия, поднявшаяся к власти, изобило­вала талантами и силами, которые нико-Он гда не имели возможности проявить себя и которые старый режим держал в утне­тении. Сама эмиграция, избавив армию от кичливых, невежественных и недисципли­нированных дворян, заставила всплыть на поверхность сотни унтер-офицеров, преис­полненных рвения и таланта. Достаточно напомнить, что среди начальников, из­бранных волонтерами 1791 года, находи­лись почти все будущие генералы рево­люции и империи: Марсо, Даву, Журдан, Моро, Лекурб, Сюше, Удино, Су, Брюн. Массена, Ланн, Дезэ, Гувион-Сен-Сир, Ле­февр, Аксо, Бессьер, Виктор, Фриан, Бель­2 Литературная газета № ＿ парт в капитаны - 11 сентября 1792 года. У этих волонтеров было не больше 8-10 месяцев для обучения, Они соеди­нились с тремя маленькими регулярными армиями, которыми Франция еще обла­дала, и все вместе составило армию, о ко­торой Дюмурье сказал, что она «пылает храбростью и гражданскими лоблестями». Она имела счастье найти генералов, ко­торые создали для нее новую тактику, приспособленную к ее силам и даже к ее слабостям: гибкость и маневренность в противовес геометрической строгости ста­рых армий Фридриха П, применение огне­вой завесы на широком фронте, конную артиллерию, уклонение от боя в открытой местности и практику множества мелких изолированных стычек, жалящих против­ника, как рой пчел. *

Человек в ето высшей форме, самой живой, самой действенной и самой дей­ствительной - это народ. Ибо народ - это тот, кто страдает и кто стремится вперед. Народ это страсть и действие это самое знамение мысли. вать себя на всю жизнь связаншым сс мым величественным в мире, в сегодняш­нем трагическом мире, - значит быт связанным с народом, с идеями истинной гуманности. Это значит чуюствовать себя неотделимым от той реальности, которую воплющает борющийся народ, пусть как в СССР, он завоевал уже власть и старает­ся ее защитить и упрочить, пусть, как в Китае или в Испании, он защищает да­же не свою власть, но свое право сохра­нить плоть и кровь, момент, когда советская интеллиген­ция обращает свои сердца и помыслы к памяти Ленина, свершившего самую вели­кую народную революцию в истории, мы призываем интеллигенцию всего пира в тому, чтобы вернуть культуре ее истинное человеческое содержание. Против фаши­ма борются два врага, которые в конеч­ном счете составляют одно целое - на­род и цивилизация, Париж, январь.

пережи-Бывают Я не знаю, в точности ли представляют себе наши товарищи - советские интел­лигенты - характер внутренних ваний интеллитенции Запада, которая с давних пор испытывала нечто вроде от­вращения к тому, чтобы определить свои позиции, взять чью-либо сторону, при­нять решение. Принять решение! При этой мысли что-то в них всегда восстает. И однако, если исследовать историю раз­вития литературы и искусства нашего беспокойного Запада, постоянно жаждуще­го свободы, то окажется, что истинный художник всегда принимает чью-то сторо­ну, всегда принимает решение. И разве в решении не принимать решения не бы­ло уже решения? Да, даже требование чи­стой поэзии и автономии искусства уже есть протест против чего-то; и утвержде­ние чего-то. спрашиваю себя, в чем заключается нашей западной культуры, и прихожу к выводу, что культура, которая некогда провозглашала себя, в сущности, абстрактной, чистой, боскорыстной, на­сколько возможно незаинтересованной в жизни, теперь долгим, обходным путем пришла к самой пирокой и глубокой дей-

поручено притти ему на помощь, грози­ли дезорганизовать армию. Но Дюмурье вновь овладел ею. Он писал Собранию, что держит в руках Фермопилы Франции и будет счастливее, чем Леонид. Фермопилы были обойдены. Брауншвейг­скомудалось провести Дюмурье своими пе. редвижениями и пробить брешь вАргоннах через ущельеКруа-о-Буа. Дюмурье, пред­видя возможность окружения в Гранпре, провел в ночь с 14 на 15 авгу­ста замечательное отступление за Эн. Но хотя жирондисты в Париже потеряли са­мообладание и говорили о переезде пра­вительства в Тур и даже в Овернь и дальше и несмотря на инструкции ми­нистра, предписывавшие отступить на Марну, Дюмурые отказался отступать и смело обосновался перед Сент-Мену, под­няв гвардию на левый берег Эн и на Шалонскую дорогу. Он встретился здесь c Бернонвилем и Келлерманом - пер­вый из них командовал подкреплениями фламандцев, второй - армией центра.Я Оба долго отказывались ему внять; они возражали против того, чтобсвоеобразие шел на поражение, и хотели увести его с собой. Они присоединились к нему только в последний час, совсем накануне Валь­ми. Келлермана нужно было заставить итти в бой, буквально навязать ему сла­ву, которая в будущем украсила его имя титулом герцога де Вальми. Келлерман был удивительным контра­стом Дюмурье. Большой, атлетически сло­женный, шумный, полный самохвальства, надутый мелким тщеславием, очень неве­жественный, но храбрый, как Дюмурье, деятельный и преданный своей службе, горячий патриот и якобинец, он хвастал тем, что был «первым подлинным гене­ралом-санкюлотом». Он обосновался на холмике Вальми, ко­торый называли тогда Пригорок мельни­цы - узком и крутом гребне, за Ов, увенчанном ветряной мельницей. Дюмурье занимал параллельную - вторую - ли­нию возвышенностей, отделенную от пер­вой болотами; а с горы Иврон его вели­колепная артиллерия под начальством д Абовилля прикрывала сбоку войска Келлермана, Внизу проходила большая дорога из Сент-Мену в Шалон, подымав­шаяся на плато де ла Люн, где напротив Вальми обосновались ночью пруссаки. Глубокая ночь. Свирепый ветер дул с огромных, мрачных степей Шампани. Ночь и туман способствовали продвиже­нию врага, * Двадцатое сентября 1792 года. Полдень; а утро прошло в военных действиях и артиллерийских дуэлях под покровом не­проницаемого тумана. Вдруг вавеса упа­ла. Сильный ветер в клочья разорвал ту­ман. Король Пруссии, герцог Брауншвейг­ский и их штаб жадно устремились впе­ред, чтобы разведать позиции противни­ка. Они были поражены… С двух боков высоты Вальми, господ­ствовавшей над участком, в образцовом порядке, развернули фронт французские войска, в полном спокойствии ожидавшие врага, - два крыла армии, изогнутые в центре, - и впереди - кавалерия… Так силен был моральный эффект этой картины, что прусский король и герцог Брауншвейгский целый час ни на что не могли решиться, несмотря на бешеное воз­буждение эмитрантов. Наконец король дал приказ итти в ата­ку, Был час пополудни. Под барабанный бой, парадным строем, прусская армия двинулась на две линии, Тучи рассеялись. Солнце палило. Келлерман на высоте построил свои войска в три колонны; он приказал, что­бы они, не стреляя, ждали, пока враг взберется на холм, и только тогда по­шли бы в штыковую атаку. Он надел на конец сабли свою большую шляпу с трех­цветным султаном и воскликнул: «Да здравствует нация!». Вся армия повтори­ла этот возглас; и солдаты также воздели свои шапки на острия штыков. Обе армии были отделены друг от дру­га не более чем на 2200 метров. Француз­ские пушки с горы Иврон опустошали первые линии прусских полков. А по­прежнему неподвижные солдаты Келлер­мана с пением «Са ира!» ждали сигнала… Смятение обуяло прусскую армию… Каков был этот вооруженный народ, который ей рисовался готовым к бегству или к сдаче при первом залпе? Он высился, как сте­на, и бросал ей в лицо свою вызывающую песню, как грозный смех. И сверху до низу гора отражала этот крик нации Прусская армия открыла революцию!… Герцог Брауншвейгский скомандовал: «Стой!» Пробежав двести шагов, полки Фридриха II остановились. Наступление неприятеля было остановлено. Но враг не думал больше о наступле­нии. Его моральная сила была разбита. Он остался на месте еще неделю, не спо­собный действовать, И зо сентября, терия во всем недостаток, больная, изможденная неприятельская армия отступила к Рейну. A между тем, в те самые дни, когда мир был разбит у Вальми, в Па­риже открылись заседания Национального Конвента. Монж заявил, что Собрание «узаконило волю всех французов, освобо­див их от гнета королевской власти». А Дантон овоим мощным голосом бросил миру грозное заявление, что, назначая но­вое Собрание, нация «создала великий Комитет всеобщего восстания народов». В действительности здесь не было ора­жения. Только артиллерийская дуэль, продолжавшаяся до конца дня, залившая кровью две неподвижные армии, с обеих сторон подвергавшие опасности своиходи-Я наково храбрых начальников: здесь Келлерман и Дюмурье, там - король и наследный принц Пруссии и с ними ве­ликий Гете, чьи ясные глаза охватывали всю картину. Произошло нечто большее, чем сражение: лицом к лицу столкнулись два мира, И охваченный оцепенением ста­рый мир слышал, как внутренний голос говорит ему: «Ты не пойдешь дальше!» Он был побежден, не будучи разбит. Между пятью и шестью часами замолк­ли последние выстрелы. Едва прекрати­лась канонада, разразилась страшная бу­ря. (Природа продолжала брать сторону народа), Прусская армия отступила на плато де ла Люн; а потоки дождя и ле­дяной ветер почью завершили деморали­зацию армии. Беспорядок был полный, как после поражения. Удрученный Бра­уншвейгский провел ночь в горьких размыш­лениях. Всех охватило оцепенение; и ни­кто не понимал, что произошло, Но Гете сказал: «С этого места и о этого дня да­тируется новая эпоха истории мира». Побежденные это почувствовали чем победители. Удивительно, что послед­ние совсем не знали, что они победили. Ночью обеспокоенный Келлерман покипул Вальми со своей армией, чтобы соеди­ниться с Дюмурье. Он боялся назавтра быть отрезанным от дороги на Париж. А Дюмурье также ждал, что завтра его ата­куют, меня под руками его письмо к Келлерману, налисанное на заре 21 сен­тября, в котором он приглашает Келлер­мана присоединиться к нему. «Теперь ваша очередь притти на мое сражение и помочь мне…» × Нынешние сыны революции, способны ли вы слушать без волнения и страха гордое вхо канонады Вальми?

такие когда реальные требования жизни стано­вятся для всех очевидными и явными. тех областей культу­Тегда деятели даже ры, которые кажутся наиболее далекими от жизни, не могут не проявлять своего интереса к действительности. В своей выс­шей форме это - интерес к человеку, к вселенной, к жизни, т. е. ко всему тому, пад чем сейчас на Западе нависла смер­тельная угроза. И об этом надо заявить во всеуслышание. Человек! Жизны! Вселенная! Это боль­ше не абстрактные слова. Они требуют от нас конкретных решений, они требуют реального дела. Фашизм хочет уничтожить человека, жизнь, вселенную. Мы всегдаВ будем помнить возглас фашистского гене­рала, брошенный в лицо моему несчастно­му и незабвенному другу, великому Ми­талю Унамуно: Viva la muerte! Да здрав­и приняла народа решение. народов. ствует смерть! Она Да, стала интеллигенция на сторону

Наступление пруссаков сопровождалось актом неслыханной провокации, вызвав­шей негодование всей Франции: надлым манифестом от 25 июля, так называемым манифестом Брауншвейгского. Он требовал, чтобы француаская армия немедленно подчинилась королю, a национальные гвардейцы охраняли бы его безопасность; он возлагал ответственность за всякий ущерб, причиненный королевской персо­не или члену его семьи, на всех членов Собрания, директории департаментов, му­ниципалитеты, и грозил им военной ка­рой. Если дворец Тюильри будет взят си­лой или королю будет нанесено оскорб­ление, Париж будет подвергнут полному разгрому. Та же участь постигнет все го­рода Франции, которые совершат акт не­подчинения королю, Все французы, осме­лившиеся защищаться от неприятельских войск, будут считаться мятежниками, их дома будут сожжены. Никогда еще столь отвратительные и безрассудные угрозы не были брошены в лицо великого народа, И самым невероят­ным было то, что под ними стояла под­пись генералиссимуса, герцога Браунш­вейгского, старого человека, умного и счи­тавшегося во всей Европе, даже во Фран­ции, видным государственным деятелем, философом, способным понять новые идеи и не одобряющим в глубине души анти­якобинский крестовый поход. Но Браун­швейгский был слабохарактерным челове­ком и вассалом прусского короля, с без­рассудным пылом ставшего во главе кре­стового похода. И в самом деле, манифест был полностью отредактирован француз­скими эмигрантами под диктовку принцев и агентов французского двора. Королеваи король инспирировали его текст и торопи­ли с опубликованием. Эти безумцы вообра­жали, что посеют страх в народе Франции и низринут его к ногам его суверенов! Ни один из этих королей, принцев, дворян не имел ни малейшего представления о гор­дости французского народа! Это вызвало взрыв ярости всей Фран­ции. «Нация встала, как один человек, получивший пощечину, и вооружила мил­лион рук», Манифест ускорил крушение монархии. 3 августа Людовик XVI тщетно пытался отмежеваться от манифеста. Его ложь была слишком явной, и это поняла вся Франция. Семь дней спустя Тюильри был взят приступом, и король был сбро­шен со своего трона. Враги слишком поздно поняли свою ошибку. Герцог Врауншвейгский всю жизнь испытывал утрызения из-за бесче­стия, нанесенного его имени подписью под манифестом. Но неприятельское наступление было начато, и весть о парижском восстании 10 августа ускорила его ход. 19 августа 1792 г. пруссаки вступили во Францию близ деревни Реданж. В тот же день подул резкий ноябрьский ветер; небо разверзлось, начался дождь, не пре­кращавшийся в течение двух месяцев, за­топлявший лагерь неприятеля, заставляв­ший его вязнуть в зловонной, ледяной грязи, сеющий среди него болезни. Гово­рили, что стихия вмешалась в дело и ка­кой-нибудь Моисей накликал на врага египетские казни. Начало войны, однако, было отмечено потрясениями для Франции, 23 августа Лонтви был сдан без боя. Затем Верден. Предатель, маркиз де Бийе, быв­ший комендант города Меца, начертил для пруссаков план атаки и похода на Париж. А лучший французский генерал, командующий армией Севера, Лафайет, после 10 августа пытался поднять свои войска против Парижа и, получив отпор, перешел границу со всем своим штабом в самый день вступления во Францию пруссаков. Час был трагический. Франция и рево­люция были в опасности. *

В этом ее дело, явное и открытое, с ко­торым она неразрывно связана. Думать, писать, творить -- это значит чувство-

КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ ОТРЫВКИ ИЗ БИОГРАФИИ стоянный шум вязов над дедовским куре­нем. Дед весь день сидел в курене, сторо­жил пасеку. Но потом оказалось, что он ничего не сторожил, а отсиживался на па­секе от дурного характера моей бабки-тур­чанки, женщины черной, гневной, проку­ренной до костей едким фракийским таба­ком. Вместе с дедом спасался в курене от бабкиного гнева и рябой пес Чертополох.уводпла «По прошествии многих времен», летом 1931 года я, внук этого болтливого безот­ветного деда, сошел со старого каспийского парохода на берег в Александровском форте (бывшем Новопетровском укреплении) на полуострове Мангышлак, в месте Тараса Шевченко. зем-вспомнил рассказы деда и разыскал в пустынном, пришибленном поселке не­сколько жалких деревьев. Тусклый свет поблескивал на их выгорающих листьях. Пыль лежала над горизонтом - пыль ссыльных пустынь, мертвых солончаковых пространств. По дворам ревели облезлые верблюды, Солице казалось глазом слепого. Я пошел в степь. Желтоватые грязные земле очень редко, в ста шагах друг облака стояли на небе. При первом взгля­де на них было ясно, что они стоят здесь неделями, месяцами, как бы прилипнув к этому сухому небу. от друга, росли кусты горькой солянки. За холмом я наткнулся на казахскую могилу. Около выветренного камня стояла пиала с теплой водой, Напиале сидели, покачива­ясь, маленькие птицы. Я вспомнил взволнованные слова Шев­ченко в его дневнике о киргизских детях. Они приносят на могилы своих родных чашки с водой, чтобы птицы, залетающие в этимертвые земли, не погибали от прутаЗдесь, в этих местах, бродил постарев­ший поэт в пыльном солдатском мундире. здесь по приказу Николая у него отобра­ли единственный карандаш, чтобы он не мог ни писать, ни рисовать. Здесь он ду­мал о детях, жалеющих маленьких тосковал о своей «прекрасной, бедной Ук­раине во всей ее непорочной и меланхо­лической красоте» Я возвращался на пароход. Я торопился. Мне казалось, что пароход может уйти раньше времени и оставить меня на этих надрывающих сердце пустырях. Я понял все великое отчаяние Шевченко, томивше­гося здесь семь лет в ссыльной казарме, отчаяниенародного певца, которому за­ткнули железным кляпом горло. * * В старое время на полях Украины ча­сто можно было встретить пугливых мальчиков-пастухов, - босоногих, в хол­щевых рубашках и штанах, с торбами за спиной. В торбы полагалось прятать кра­юху хлеба и кусок сала, Но в них боль­шей частью ничего не было, кроме черст­вой корки и щербатого ножа, чтобы вы­резать из вербы свистки и свирели, Ино­гда в такой торбе попадались сухие жуки, сломанные подковы и кремни - нехитрый запас игрушек для непонятных взрослым удивительных игр, где главным героем было воображение. Вот таким хлопчиком-пастушонком со старой торбой на веревочной перевязи и был в детстве Тарас Шевченко. Детство его ничем не отличалось от дет­ства сотен таких же боязливых, погружен­пых в свои детские раздумья пастушат. Детские әти раздумьи были горькими, как судьба детей, как печально было их дущее - рекрутчина, батоги, бедность, вечный труд и, наконец, лишний рот - постылая старость. Напрасно девушки га­дали о будущем по оракулу сотника Чега­нова, напрасно видели счастливые сны. Все знали, что эти сны редко сбываются в такой клятой стране, как николаевская Россия. Родился Тарас в семье крепостного кре­стьянина Григория Шевченко в селе ринцах, Звенитородского уезда, Киевской губернии. Родился в 1814 году, когда русская армия утверждала могущество им­перии Александра на полях Европы, и сум­рачным крипакам-украинцам остались на долю только воспоминания. И они вспоми­нали при свете каганцев Железняка и Гон­ту, уманскую резню, колиивщину - ук­раинскую жакерию, когда их отцы подня-B лись на панов, вооруженные деревянными кольями. Среди этих рассказов о ной вольности, среди гнева на панщину и вырос Шевченко. хо-Когда Тарасу пошел девятый год, умер­ла мать, Отец женился на вдове с деть­ми, и у маленького Тараса началась си­ротская жизнь, полная обид и невыпла­канных слез. Семья Шевченко принадлежала помещи­ку Энгельгардту - «напыщенному и нич­тожному животному», по отзывам беспри­страстных современников. Об этой жизни было сложено много пе­сен в тогдашней сирой России. сиротах гнусавили рваные люди на папертях сельских церквей, о сиротах пели слепцы­





Единственной утешительницей малень­кого Тараса была старшая сестра Катруся - его терпеливая, нежная нянька. Она его, плачущего, в леваду. Она рас­сказывала ему сказки о том, что небо стоит над землей на высоких синих стол­кобзари по ярмаркам. И пели недаром. Песни о сиротстве детей выдавали потаен­ные думы о сиротстве народа. Слепые певцы, может быть, сами того не зная, пели грозные и мрачные песни о великой народной обиде. бах. Если итти и день, и два, то пойдешь к этим столбам и увидишь небо так близ­ко, что его можно будет потрогать рукой. ссылкиМальчик затихал, слушал, а на утро убегал в степь искать эти синие небес­ные столбы, сбивался с дороги, засыпал, обессиленный, в бурьяне, и его привози­ли домой чумаки. Через два года после смерти матери умер отец, и Тарас остался круглым си­ротой, Когда перед смертью Григорий Шев­ченко делил между детьми свое нищенское наследство (должно быть, черную солому, холсты и казаны), он сказал, что Тарасу не надо оставлять ничего, потому что Та­рас - мальчик не такой, как все. Вый­дет из него или замечательный человек или большой негодяй, - ни тому ни другому бедняцкое наследство не понадо­бится. Мачеха, чтобы избавиться от пасынка, отдала его в пастухи. Пастухом Тарас был плохим. Пасти овец и свиней ему меша­ло живое воображение. Мальчик часами могилах, разглядывал лежал на старых не-ни бо, рассматривал украденную у дьячка книгу с картинками или играл сам с со­бой в тихие игры. жажды.Пришлось взять его из пастухов и от­дать в ученье к сельским дьячкам. Их было несколько - этих грязных учителей грамоты. Они заставляли Тараса таскать им водку и читать псалтырь над покойни­ками. птиц,Двенадцатилетним мальчиком Тарас уже узнал всю невеселую повесть крепостного от рождения до последней гробовой его све­чи. Смерть казалась отдыхом. В прибран­ной пустой хате лежал восковой человек. Его черные заскорузлые руки впервые в жизни были бездельно сложены на груди. Ему не надо было вставать до рассвета, итти на барщину, подымать сохой неподат­ливую землю, думать одпу унылую ду­му о том, чтобы прокормить жену и детей. Потрескивала свеча. Воск капал на тон­кие страницы псалтыря, привычно вздыха­ли женщины, и голос Тараса бормотал неясные утешения о светлых местах, где будет покоиться рядом с умершими пана­ми душа крипака, потому что, как учила церковь, все люди после смерти становят­ся братьями. Пустыня сторожила Новопетровское ук­репление. В самой монотонности ее гори­зонта, бесплодности земли, в мутном небе была заключена, огромная тоска, По вечерам Шевченко часто ходил во­круг стен укрепления. Сонные волны на­бегали на берега. Перекликались часовые. Звездное небо, такое же, как на родине, сверкало над головой, и от этого было еще горше, еще труднее на сердце. Шевченко облысел, глаза его сузились и потеряли блеск, похолка стала тяжелой и медленной. Жизнь как будто кончалась, но не кончалась каторга. бу-Шевченко подолту смотрел на запад, где за ночной мглой, за шумом тусклого мо­ря лежали блещущие росой, цветистые от радуг степи и небеса Украины. Ему сни­лись томительные сны -- дрожацие песни кобзарей, деревни, пестрые, как писанки, гром днепровских порогов. Но наступало пробуждение, и поэт с горечью призна­вался; Сердце старое черствеет, Мо-очи не видят Ни хатенки этой белой Под синью небесной, Ни долины приветливой У темного леса… В Новопетровском Шевченко не написал за семь лет ни одного стихотворения. Ка­залось, что воображение иссякло, проли­лось, как вода на сухую землю. 1855 году до глухого форта дошла радостная весть: Николай умер. потерян-Говорили, что Николай отравился, не выдержав исхода Крымской кампании, что огромный его труп, надушенный и обло­женный цветами, был так страшен, что придворные дамы от одного вида мертвого императора падали в обморок. Шевченко ждал освобождения, ждал ам­нистии со стороны нового царя Александ­ра. Александру Второму были поданы спис­ки ссыльных, подлежавших освобождению. Он прочел их и тщательно вычеркнул из списков имя Шевченко. Он вежливо улыб­нулся и сказал: «Этот слишком сильно ос­корбил мою бабку и моего отца, чтобы а могего простить».

«О, край мой милый! Моя судьбина!» Шевченко. Дед мой -- старый николаевский солдат -любил поговорить о Тарасе Шевченко. -Было это в давние времена, … го­ворил дед, - когда служил я, хлопчик, в Оренбургском крае… Эти давние времена казались мне похо­жими на рисунки в старых побуревших журналах. Они были тусклыми, выторев­шими, от них тянуло горькой плесенью. Было это в давние времена, - пов­торял дед и тщетно старался выбить тря­сущимися руками искру из кремня, что­бы закурить трубку, - еще при царе Ни­колае. Стояла наша рота в Гурьеве-город­ке, на реке Урале. Кругом, куда ни кинь глазом, степь да степь, одна соленая ля, одна пустынная местность. И от ве­ликой сухости пропадали в той местности солдаты. Я смотрел на деда и удивлялся, как это у него за столько лет жизни не сошти с лица ожоги от каспийского солица. Щеки у деда были черные, шея жилистая, при­выкшая к красному солдатскому воротни­из-а И прогоняли в то время через Гуръ­ев, - неторопливо говорил дед, - вестного впоследствии человека, бывшего крипака Шевченко. Забрил его царь в сол­даты за мужицкие песни. Гнали его, хлоп­чик, на Мангышлак, в самое киргизское ку, и только в глазах поблескивала голу­боватая вода - спутник дряхлости, при­знак недалекой смерти. пекло, где тухлая вода и нет ни травы, ни лозы, никакого, даже ледащего, дере­ва. Рассказывали старослуживые солдаты, что подобрал рядовой Шевченко у нас в Гурьеве сухой прут из вербы, увез на Мангышлак, а там посадил и поливал его три тода, пока не выросло из того шумливое дерево. В наше время солдата гоняли сквозь строй, били беспощадно мо­крыми прутьями из вербы. Называлось это занятие у командиров «зеленая улица». Один такой прут и подобрал Шевченко. В память забитого тем прутом солдата он его посадил, и выросло на крови солдатской да на его обидных слезах веселое дерево в бедняцкой закаспийской земле. И по ны­нешний день шумит оно листами на Ман­гышлаке, рассказывает про солдатскую до­лю. Да некому его слушать, хлопчик. Шевченко давно лежит в высокой могиле, a слышно тот разговор только пескам, да сусликам, да пыльному ветру. Дует он там день и ночь с бухарской стороны. День и ночь порошит глаза, сушит горло, тоску прибавляет. А теперь, по прошествии мно­гих времен, может, на том месте, где сажал Шевченко вербу, уже вырос сад, и какая­нибуль птица сидит в том саду и свире­стит в тени, в холодке, про свои птичьи небольшие дела. мог слушать деда весь день. В коно­плянике жужжали зеленые мухи. Горох на горячем плетне рассыхался, трещал, и струилась, шумела за плетнем по камням быстрая река Рось. Я знал от деда, что она несла свою во­ду сначала к Белой Церкви, а пютом в степи, где «мрияла» голубая жара и за­дувал с Босфора, шевелил бурьян тепло­ватый черноморский ветер. После солдатчины дед чумаковал в сте­пях, возил из Крыма на волах перекоп­скую желтую соль и сушеную рыбу. С тех пор осталась у него привычка петь дре­безжащим голосом заунывные, как скрип чумацких возов, запорожские песни, 10 были песни о сиротах, о злых мачехах, о сказочных маленьких реках, текущих из вишневых садов, о могилах и ястребах. «Засинели издалече старые курганы». По­том я узпал, что это были любимые песни Шевченко. лучше,Детство мое прошло на Украине, в ма­заной мелом хате, где пахло глиной от чистых полов. По вечерам моя тетка, Фео­досия Максимовна, вытаскивала из камо­ры, из сундука растрепанный том «Кобза­ря», читала его мне нараспев, замолкала на полуслове, снимала нагар со свечи и вытирала глаза чистой «хусткой».смо­трел на нее с удивлением. Я не знал тог­да, что она плакала о своей женской до­ле, похожей на долю шевченковской Ка­терины, о судьбе девушки, обманутой лю­бимым. Иногда она водила меня в леваду, на маленькую могилу, заросшую выше по­яса колосистой травой, и рассказывала, что под этой травой лежит такой же ма­ленький хлопчик, как я, только серогла­зый, и зовут его Петрусь. Много лет спустя я узнал, что в ле­ваде был похоронен «незаконный» сын Феодосии Максимовны­«байструк», как говорили по дворам, злые завистливые зяйки. Что может быть пленительнее раннего детства, прожитого на Украине! Оно оста­лось в памяти, как светлая роса на синих и желтых ползучих цветах портулака, как дым соломы, застилавший осенние дни, как застенчивые грудные голоса дивчат - моих двоюродных сестер и нянек, как по-

В генерале Дюмурье не было ничего от чистого героя республиканца, какими были Гош, Дезэ или Марсо. Этот ма­ленький смуглый 53-летний человек, не­красивый, очень подвижной, с огненными глазами, был авантюристом; в нем текла смешанная кровь Прованса и Фландрии, он об ездил свет в качестве кондотьера и тайного агента. Очень смелый, исполнен­ный ума, с проблесками гения, но интри­ган и честолюбец; после попытки быть заодно с королем и убедившись, что ко­роль проиграл партию, он надел красный колпак, поцеловал Робеспьера в Якобин­ском клубе и предложил лишить короля прав. Его назначили на место Лафайета главнокомандующим армией Севера; и в несколько дней он осуществил единство командования по всему фронту; он был единственным начальником, осуществляв­шим дипломатическую и воепную дикта­туру, не заботясь об инструкциях, кото­рые ему присылали из Парижа. Это могло бы быть крушением, - это было спасе­нием Франции. В течение сорока дней судьба Дюмурье отождествлялась с судьбой революции; и человек, который впоследствии позорно изменил Франции, был в августе­сентя­бре 1792 года живым выражением гения революции в армии. Он обладал легкостью ума, которая в некоторые часы крайней опасности есть форма самой высокой от­ваги, Он нисколько не пугался ответ­ственности, Он отважно вел в огонь свои молодые, неопытные войска против вете­ранов Фридриха II. Французские солда­ты впали в уныние после измены Ла­файета. В несколько дней он оживил их своим пылом, огнем и веселостью. Он из­лучал вокруг себя веру в победу. мечтал завоевать у Австрии Нидер­ланды, Вынужденный покинуть Фландрию из-аа. стремительности неприятельского наступления, 1 сентября, он принял ре­шение: он предоставит Монмеди, Седан и Мезьер их участи, чтобы преградить до­рогу на Париж, «-Спасти ствол, - ска­зал он, - не цепляться за ветки!…».старый Нужно было спешно овладеть естествен­ными укрытиями Аргонны, лесистые пла­то которой разделяли бассейн Мезы от долины Эн, Дюмурье провел дерзкий по­ход на Гранпре, где он расположил свой лагерь, 3 сентября, между Эр и Эн. Ча­стью его авангарда командовал креол Миранда, из Каракаса, который впослед­ствии мечтал быть освободителем Испан­ской Америки Капитуляция Вердена и беспорядочное бегство его гарнизона, се­5явшего панику в войсках, которым было