ПЕТР САЖИН

«ЗЕЛЕНЫЙ

 В этой статье хочется поговорить о Бай­откры-дукове-писателе. Перед нами талантливая книга, Ее писал Георгий Байдуков. Байдукове-летчике написано много статей, очерков и рассказов. 0 Байдукове-писателе почти что ничего не сказано. Есть книги, которые сразу же после выхода в свет прочно и надолго оседают на полках книжного магазина или биб­лиотеки. Даже щегольской переплет из лучшего дерматина и золотое тиснение не соблазнят читателя вступить в друже­ские отношения с такими книгами. негоНо есть и другие. Серенькая с виду отпечатанная на плохой бумаге, книга не успеет еще получить библиотечного «пас­порта», а за ней уже стоят очереди. Такая книга не уживается на библи­отечной полке со своими скучными сосе­дями. Такая книга - желанный доуг побег.ерешего зету, о ней говорят. Конечно, для писателя, если он насто­ящий художник, радушный прием читате­ля … почти единственная цель всех его ля почти единственнал елии усилий. Хорошая идея, подлинное произведение искусства дойдет до читателя и без доро­гой упаковки. Но утешиться этим можно только от бедности, Как говорит туркмен­ская пословица: «от бедности не умрешь, ская пословица: «от бедности не умрешь, Гослитиздат скверно издал книгу Бай­дукова. Бледная обложка. Серая бумата, серая печать, наредкость бездарные иллю­страции и, извечный спутник, «замечен­вые опечатки». А между тем книге предстоит больнюе путешествие среди читателей. Георгий Байдуков - прославленный лет­чик. По одному этому обстоятельству его книга должна была вызвать огромный ин­терес у читателей. Издательство не могло не знать об втом. Но даже и не в этом дело. Мастер слепых полетов, отважный сокол советской авиации оказался интересным писателем. А это не каждому дано. Байдуков дал своей книге скромное на­звание «Записки пилота». Но от традиционного жанра записок, кроме названия и известных фактов о по­лете через Северный полюс в Америку, в книге ничего нет. Здесь все от насто­ящей литературы. В книге собрано трид­цать девять новелл. Байдуков - человек большого такта. Пилот Байдуков не противопоставляет себя писателю Байдукову. А ведь сколько со­блазнов подстерегало его на каждом шагу! Профессия пилота увлекательна и опас­на, и нередко жизнь авиатора кончается трагической развязкой. Байдуков - лет­чик-испытатель, и он знает об этом боль­ше, чем кто-либо другой. Но в рассказах Байдукова нет ничего постороннего, нет отступлений, нет справок, нет душеразди­рающих трагедий. Даже в трагическом пи­сатель умеет найти смешное B новелле «А где у вас лестница?» рассказан случай о том, как допотопный «Хәвеленд» врезался в крышу ангара. Шум и адский треск, сопровождавшие это на могли бы увлечь писателя событие, гиньольное описание катастрофы. Но Бай­Старший механик выругался и все же приказал подать ей лестницу, а сам дело-Нам занялся заводкой самолетов в ангар. Девушку сняли, и она, раскрас­невшись, убежала на старт, где ее под­жидал опечаленный инструктор». Красав-Идействительно, зачем же тревожить­ся, когда вскоре после того, как самолет зарылся носом в крыше ангара, из каби­вы его вдруг вылезла девушка и спокой­но спросила: дуков рассказывает об этом с чувством необходимой осторожности. «-А где же у вас лестница?» И тогда: «У самого карниза мы увидели высо­кую, стройную девушку с золотистыми во­лосами. Она была немного сконфужена та­ким большим количеством свидетелей и неловко мяла в руках шлем и уцелевшиеЛюбимый каким-то чудом очки. И все. Так же замечательно и спокойно, без на-восклицательных знаков написана новел­И он вышел в люди; обэтом, собствен­таир жароков песня об ордене ла «Автоматизм». В этой новелле Байду­ков рассказывает о том, как старый, зас­луженный пилот, мастер своего дела, под­нялся первый раз на самолете с убираю­щимися шасси, а когда приземлялся, за­был выпустить шасси и вместо привычных трех точек плюхнулся всем телом самолета на землю. Это маленькая новелла, - в ней всего лишь тридцать три строчки, но она волнует сильнее, чем если бы на эту тему был написан большой рассказ с шим количеством подробностей. Во всех новеллах в качестве активного или пассивного действующего лица при­сутствует сам автор. Но это не дает ни­какого повода считать книгу Байдукова книгой личной темы. «Напротив, ее ощущаешь как гему советском замечательном человеке, - так много в ней типического для человека на­времени. И в смешном, и в трагиче­ском, и в гневном Байдуков воспевает жизнь, Утверждение жизни - вот тема книги Байдукова. Когда читаешь грустные записки Аме­Эрхарт или талантливую книгу ми Коллинза, невольно чувствуешь траги­ческую развязку с первых же странип. Настроение обреченности - неизбежный спутник талантливых одиночек в буржу­азном обществе, - такова тема Амелии азном обществе. такова тема Амелии Эрхарт и Джимми Коллинза. Хорошюжить и работать в нашей стра­не, когда летчик - любимец народа: ког­да об отважных соколах советской авиа­ции заботятся партия и правительетво и лично Сталин, Таким настроением проник­нута книта Георгия Байдукова с первых же страниц. У пилота было тяжелое детство. Сын нужды, он родился и воспитался на глу­хом сибирском раз езде. Рассказы о Ване Байкове, пожалуй, самые удачные вещи во всей книге. В этих рассказах («Охотники», «Не­удачный экзамен», «Жизнь на рельсах» и «Сто сорок третий») Байдуков показал себя незаурядным мастером. Обычно биографы старательно ищут в генеалогическом древе жизни героя любые черточки, предопределяющие развитие его таланта. Если это самородок-певец, то биограф обязательно разыщет какого-нибудь де­душку этого героя, певшего в местном перковном хоре; если художник… и так далее… Байдуков в детстве не мечтал об авиа­ции, не строил моделей, не летал с крыш с бабушкиным зонтиком в руках. Но у него было стремление выйти в лю­ди, он был наделен недюжинной волей и закалял себя на тяжелой работе железно-Книта дорожного рабочего, грузчика, кровельщи­ка, плотника. Талант и труд неразлучные спут­ники в дороге к настоящему искусству. боль-Но но, и написана его книга. Писатель Байдуков - на хорошей до­роге. Он талантлив и трудолюбив. «Записки пилота» - вторая книга Байдукова. Первая книга - «Через по­люс в Америку» - была им написана для детей. всем известно, что только пятый вариант этой книги пошел в печать. При­чем почти все варианты Байдуков брако­вал сам. Как живой, перед нами встает друт писателя, великий летчик нашего време­Джим-нВалерий Чкалов. В новеллах: «Двое упрямых», «В летной комнате» и в гла­вах «В Америку через полюс» с необычай­своего друга, этого русского человека с широкой душой упрямой волей и необы­чайной добротой. Жюль Ренар в своем дневнике бросил крылатую фразу: «Труд - думает, лень - мечтает». В этом афоризме есть доля правды. Только большим трудом созданные произ­ведения усваиваются легко и оставляют впечатление, ох делал мастер и делал легко. Таковы новеллы Байдукова. Еще большей силы и выразительности перо писателя приобретает в двух неболь­ших по размеру, но больших по значению вещах о Сталине. В двух новеллах: «Я видел Сталина» и «В гостях у Сталина» Байдуков рас­сказывает о лучшем друге советских лет­чиков, о вожде народов. Эти рассказы чи­таются с особым волнением. Они написа­ны без напряжения, мастерски. В них мы видим Сталина, любящего сады и с увле­чением рассказывающего об эвкалиптах как противомалярийном средстве, которым пользовались англичане и американцы при постройке Панамского канала и при осво­ении Австралии. Сталина, играющего в кег­ли. Сталина, поющего волжские и грузин­ские песни. Сталина. заботливо укрываю­щего одеялом уснувшего на диване гостя (Чкалюва). Сталина -- замечательного рас­сказчика. Сталина-отца. За эти новеллы читатели будут особенно благодарны Бай­дукову. * Но в общем хорошая книга, поучитель­ная. Книга не лишена недостатков. Новеллы «Смысл жизни» и «Четыре вопроса» излишне риторичны. Диалоги ча­сто переходят в монологи, а это способно вызвать скуку. Байдукова полезна для писате­лей - она учит дерзанию и трудолю­бию.



ФУРГОН»

В четырнадцатом альманахе «Год двад­цать второй» напечатана повесть А. Коза­чинского «Зеленый фургон». В этой по­вести рассказывается о том, как восем­надцатилетний мальчик Володя Бойченко был назначен начальником Севериновского районного отдела уголовного розыска, как Володя Бойченко работал в уголовном ро­выске, как работа ему вначале не удава­лась и как совершил Володя Бойченко ге­роическое дело. Смелый, чистый, честный и немножко смешной мальчик Володя Бойченко описан писателем Козачинским превосходно. отличной прямотой и простотой, с мягким юмором, очень любовно рассказывает Коза­чинский о своем герое. И чем дальше чи­таешь повесть, тем яснее становится, что именно так, а не иначе нужно описывать Володю Бойченко, его жизнь, его товари­щей и врагов. Володя Бойченко так хорош сам по себе, так целен и ясен, так прав­див и чист, что не нуждается ни в ка­ких прикрасах. «По молодости лет Володя ни с кем не воевал. Ни с белыми, ни с петлюровцами, ни с махновцами, ни с гриторьевцами. Он не былни на одном из фронтов, и две соб­ственные бомбы-лимонки, привезенные им с собою в Севериновку, он выменял у знакомого пятиклассника на фотоаппарат, полученный от папы в день рождения». «Помимо кольта и бомб-лимонок, пред­назначавшихся для обороны и нападения, он привез с собой увеличительное стекло для разглядывания следов, оставляемых преступниками на месте преступления, и карманное зеркальце, с помощью которого можно было, не оглядываясь, установить, не идет ли кто-нибудь сзади. К сожале­нию, перед от ездом из Одессы он не су­мел раздобыть очков с дымчатыми стек­лами, париков и грима, которые могли бы оказаться очень полезными в Севериновке. Он был несколько разочарован, убедив­шись, что деревенские преступники не ос­тавляют после себя тех улик и веществен­ных доказательств, которые по всем пра­вилам должны были бы оставлять на месте преступления: волосков. прилипших к орудиям убийства, оттисков пальпев, окурков, папиросного пепла и отпечатков подметок, которые позволяли бы судить о размерах обуви, походке, характере, иму­щественном положении и даже внешности правонарушителя». С превосходной точностью описывает пи­сатель Козачинский романтическую душу своего героя. Вот, например, отрывок, в ко­тором описывается один из методов кон­спирации юного начальника уголовного ро­зыска. «Покончив с планом, Володя попросил у Виктора Прокофьевича пальто. Он брал у него пальто всякий раз, когда собирался переодеться, чтобы остаться неузнанным. В нем было жарко и тесно; это было вос­кресное пальто пожилого рабочего - чер­ное, с бархатным воротником. Но служеб­ное рвение не раз заставляло Володю при­бегать к такой маскировке в самые зной­ные июльские дни. Севериновские самогон­шики, любившие посудачить в свободное время на завалинке у входа в угрозыск, видя начальника в пальто Виктора Про­кофьевича, из вежливости не здоровались с ним, притворяясь, что не узнают Вололю. «Пошел на операцию», - шептали они друг другу, глядя вслед молодому началь­нику». Проходят дни, и юношеский романтизм покидает Володю Бойченко, Работа, на ко­торую послала его революция, тяжела и трудна. «Странные дела творились в преступ­ном мире. Богатые, чаще грабили бедных, чем бедные богатых. Кулаки посягали на добро незаможников. Неимущие станови­лись опорой законности, а собственники - вдохновителями анархии и разбоя. По уезду гремели конокрады из помещиков и налетчики из гимназистов». «…И по утрам у дорог находили тру­ПЫ. …Володя, описывая в своих актах, как выглядят эти трупы и в каких положе­ниях застигло их утро, не мог охватить взтлядом всю картину. Ему не были

нятны ее масштабы и социальный смысл. Но ему была ясна его задача. Вид пер­вого трупа, который ему пришлось осмат­ривать, глубоко его потряс. Это не был страх перед мертвецом. Это было негодова­ние и острое сознание чужого человече­ского горя. «Люди, только что освобож­денные революцией, не должны умирать от руки убийц». - сказал он себе. Он должен помочь трудовым селянам сбро­сить с себя последнее иго - иго бан­дитизма. Чтобы они могли мирно работать на своих полях и виноградниках, Пасти овец. Ездить по шляхам днем и ночью. Повыбрасывать обрезы. Спать спокойно в своих хатах». * Виктора Прокофьевича Шестакова, ти­пографщика по специальности, человека больного, партия мобилизовала в милицию. И Шестаков, человек простой и честный, так же как и Володя, учится новому для него делу, И для обоих, для Володи и Шестакова, становится ясным, что детек­тивами они никогда не буцут, а что ра­ботать им надобно, опираясь на массы, на рабочих и крестьян, на тех людей, ко­торые только что совершили великую ре­волюцию. Да и какие из Шестакова и из Бойченко детективы! «…Шестаков, немолодой, болезненный человек, ходил по улицам в деревянных сандалиях, дома же - босиком. Деревян­ные сандалии, называвшиеся в Одессе сту­калками, при ходьбе щелкали, как кастань­еты, и по этому шуму за километр межно было узнать о приближении детектива. Володя не раз с неудовольствием спра­шивал Шестакова: - Ну, а что вы будете делать со сво­ими стукалками, Виктор Прокофьевич, ес­ли вам придется подкрадываться? И Виктор Прокофьевич смущенно отве­чал: -Тогда я их сниму и буду подкра­дываться босиком». Не задумываясь ни на минуту, Володя и Шестаков рискуют жизнью ради дела, ко­торому оба они служат. Оба они наделены обычными человеческими свойствами и ка­чествами, они не герои, но, котда нужно, становятся героями, А Володя Бойченко да­же боится собак. Отправляясь на труцную, рискованную операцию, Володя увидел, как «от дерева навстречу Володе молча бро­силась высокая худая собака с темными кругами вокруг белых глаз, собака с голо­вой стерляди, собираясь нето обнюхать его, нето укусить. Володя отпрыгнул в сторо­ну. С детства он испытывал не то что страх, но какое-то предубеждение против собак, оставшееся в нем с того дня, ко­гда его, трехлетнего мальчика, облаяла со­седкина болонка; ужас, испытанный им в тот день, на всю жизнь определил его отношение к собакам. Пшел!- - крикнул Володя серому и, косясь через плечо, пересек твор по дуте, в центре которой оставался подозрительный пес». * Реальному существованию Володи Бой­ченко веришь с начала до конца повести. Веришь тому, что бесстрашный Володя бо­ится собак, веришь тому, что Володя лю­бит слово «в погоню», веришь и тому, как убегает Володя Бойченко с места боя, веришь потому, что Володя тотчас же воз­вращается. Ничто человеческое не чужло этому обыкновенному и потому столь при­влекательному юноше. Замечательно ясно, четко и психологи­чески точно описана Козачинским сцена встречи Володи с бывшим голкипером, ны-

нешним бандитом Красавчиком, И детская влюбленнность в знаменитого футболиста, и умная подозрительностьразведчика, и страстное увлечение футболом - все здесь правдиво, верно, все здесь, как в подлин­ном художественном произведении, тие. Об этой стороне дарования Козачинского стоит поговорить особо. Козачинскому не свойственен пересказ. От каждой страни­цы, от каждого абзаца в его повести ве­ет свежестью, наблюдательностью, точно­стью. У Козачинского почти нет прибли­зительных мест в кните. Все, что у рассказано, может быть только так, а не иначе, Вот несколько примеров; «Красавчик ударил себя в грудь. - Побей меня гром, - разве ж это то был мой побег? Это ж был ихний Берут меня из камеры и дают мне конвой -- женщину-милиционера. Это же просто насмешка! Мы идем по улице, а я себе а: меня же люди видят! Знакомые! думаю: Может, мне даже этой свободы особенно не хотелось… Управдом недоверчиво фыркнул. - Ну, чем доказать? Вот могу дойти до этих ворот и обратно, Хотите? Он сказал это так искрение и горячо, как может сказать только человек, взятый под стражу». «…Бандиты стояли в ряд, в причудли­вых изогнув спины и упершись ла­донями в стену. они потеряли индивидуальность. Они каза­лись одинаково серыми, покорными и поч­ти неотличимыми друг от друта, У них онемели поднятые руки, чесались спины, и они ныли коровьими голосами: - Гражданин начальник… разрешите опустить руки…»

«Незнакомеп был так занят своей бер­данкой, в которой что-то не ладилось, что, подбежав к Володе, даже не поглядел на него, а продолжал громко дязгать затвором. - Кто ты? - крикнул Володя, - Продармеец, - ответил тот, не от­рываясь от своего занятия. -Сколько у тебя патронов? - Один, - ответил продармеец, пока­зывая длинный патрон с толстой свинпо­вой, спиленной на конце пулей, вроде тех, которыми стреляли в битве на реке Альме. Володя быстро оценил огневую силу под­крепления». «…Внутри этого видимого базара суще­ствовал другой базар, невидимый, который и являлс главным. На невидимом базаре торговали салом, сахаром, кожей. Это был нервный базар, с торговлей из-под полы, вспышками патики, конфискациями и не­ожиданной стрельбой -- базар тысяча де­вятьсот двадцатого года». За редким исключением, так написана вся книга. Тем более досадно, когда у hо­зачинского Володя вдруг вскакивает, «как ужаленный». * В повести есть еще одно большое до­стоинство: ее с начала до конца интересно читать. Она несомненно и заслуженно бу­дет пользоваться успехом у читателей. В повести неудачна обрамляющая новел­ла. Она делает пювесть несколько тяжело­весной, неуклюжей. Превращению чика не верится, Без обрамляющей новел­лы повесть была бы крепче.

Весеннему подобно соловью, От полнюты души я песнь пою. Кремлю родному, солнцу и земле Я жемчут слов с любовью отдаю. Внимают песне горы и леса, Морской прибой, поля и небеса, Аму-Дарья и Волга, тихий Дон, И Ала-Тау - всей земли краса. Я рос в степи Казахской золотой, Где льются песни звонкою рекой, Струящимся сверкая серебром, Перебирая камешки волной. Владеет счастьем вольный мой народ. И счастье то никто не отберет! Сталин дал мне дар певца, Я песен стаю отпустил в полет. Лениным и Сталиным дан путь, обратнополной грудью смог народ вздохнуть. Часам кремлевским сердце в лад стучит, Чудеспой песпей наполняя грудь. И грудь моя, как шахта, где лежат Слова для песен - драгоценный клад!

Те песни вождь великий окрылил, Они к Москве, они к Кремлю летят. Я был в Кремле… Забыть ли этот миг!? Калинин из отцовских рук своих Мне орден дал. - «Поэт, сказал он, пой, Пусть вдохновенным будет каждый стих». Клянусь, он будет с каждым днем звончей. В нем будет мощь и слава наших дней. Спустился лебедь счастья в плеске крыл На озеро поэзии моей. Я песнь пою величью дивных лет. Вождем любимым этот стих согрет. Тебе принес, о, мой народ-батыр, И жизнь и песню большевик-поэт! Спасибо, Сталин, родина, народ!. Со мною вместе вся страна поёт. И вдохновенным сердцем я клянусь, Разя вратов, итти всегда вперед! С казахского перевел Николай СИДОРЕНКО

ЕВРЕЙСКИЕ СОВЕТСКИЕ ПИСАТЕЛИ - КРАСНОЙ АРМИИ Э. Каган (БССР), поэт Вергелис скавтономная область) и А. В художественной части вечера приня­ская (Ленинград). ли участие артисты московского Госетавито народный артист республики С. М. Михо­элс, заслуженные артисты республики В. Л. Зускин. И. Ф. Шидло, артистка Л.M. Розина, лауреаты международных и всесоюзных конкурсов Буся Гольд­штейн и Яков Зак. Такова была тема литературно-худо­жественного вечера, устроенного на-днях Московским бюро секции еврейских пи­сателей в Большой аудитории Политех­нического музея. Вечер прошел с боль­шим под емом. Вступительное слово сде­лал писатель Д. Бергельсон. Свои произ­ведения читали поэты-орденоносцы И. Фе­фер, Д. Гофштейн и писатели Г. Орлянд, Ф. Сито и Н. Лурье (УССР), 3. Аксель­Г. Каменецкий, X. Малтинский,

(Еврей­Пятигор-

со­знаков, не свойственных категоричности Мольера: Мольера «Тартюф», которая за годы ветской власти обошла все сцены театров областных, районных, колхозных, проник­нув и в театры народов СССР. Никогда еще за двести семьдесят лет своего суще­ствования ни в одной стране она не поль­зовалась таким успехом. Но ставил ли кто-нибудь всерьез вопрос о том, хороши ли, верны ли переводы этой великолепной, резко-сатирической комедии Мольера? Она ставится уже очень давно на русской спе­не. Сто лет назад ее переделывали на рус­ский лад, давали ей и заглавия русские: «Ханжеев, или обманщик», «Фарисеев, или обманщик». Шестьдесят лет назад по­явился перевод Д. Минаева, десятью года­ми позже - перевод В. Лихачева. С 1929 года иногда ставился (Ленинград, Тула, Пенза, Омск, Горький и др.) новый пере­вод мих. Лозинского, в отдельном изда­нии только что выпущенный издательством «Искусство». Наибольшей же популярно­стью продолжает пользоваться перевод Ли­хачева, который, в частности, переиздан «Крестьянской газетой» в 1935 году спе­циально для колхозного театра. Даже немногие примеры дадут читате­лю представление о сравнительной ценно­сти этих переводов. Начальная сцена первого акта. Власт­ная старуха, глава семьи, г-жа Пернель уезжает от сына, разгневанная. Лозинский переводит точно, вкладывая в каждую строку содержание соответствую­щей строки Мольера: Зльмира: Но почему вы так торопитесь, мамаша? Г-жа Пернель: А потому что мне несно­сен этот дом, И я внимания не вижу здесь ни в ком, Я ухожу от вас обиженная кровно: Все, что я ни скажу, встречают прекословно, Почтенья ни на грош, не помолчит никто, Ну, прямо, я скажу, двор короля Пето. Лихачев произвольно разбивает текст на десять с лишним строк, очень многое вста­Эльмира: К чему вы так торопитесь… Г-жа Пернель: К чему? Нет сил моих! мне тягостно и больно Все это видеть! Да! как мать - Я вправе, я… обязана сказать: Я очень, очень недовольна. Помилуйте, что это за семья? Ни в ком ни страха, ни почтенья… У всякого свои и взгляды, и суж­денья… Скажите мне: где очутилась я? На рынке? в таборе цыганском? Не знаю… но никак не в доме христианском. Из последних десяти строк только одна шестая … близка к тексту Мольера. Все остальные … чистейшая выдумка пе­реводчика. Лихачев своим пересказом вну­шает актеру совершенно не мольеровские принципы игры. Лихачев вводит паузы, где их нет, своими вставками: «мне тя­гостно и больно», «Я вправе, я… обязана», «Помилуйте, что это за семья», «скажите мне…», «Не знаю… но». Лихачев, иска­жая и содержание и форму мольеровскойМинаев: комедии, заменяет ясный рисунок роли сбивчивыми, мелкими линиями, Перед на­ми не властная французская дворянка эпохи Людовика XIV, а дряблая русская интеллитентка восьмидесятых годов прош­лого века. Минаев старается вложить текст в то же количество строк, что у Мольера, но легко убедиться в его неумении спра­виться со своим благим намерением: Эльмира: …Но почему, мамаша, Так скоро вы от нас собрались? Г-жа Пернель: Потому, Что вашего житья я выносить не в силах. Во всем перечите вы праву моему: Не смей сказать словечка никому, И в доме родственников милых Не хочет уважать меня никто. Здесь просто-напросто двор короля Пето. Конечно, это гораздо лучше, чем у Ли-

Чем рвенья ложного поддельно­яркий свет, Чем эти ловкачи, продажные свя­тоши, Которые, наряд напялив скоморо­ший, Играют, не страшась на свете ни­чего, Тем, что для смертного священнее всего, Чем люди, полные своекорыстным жаром, Которые, кормясь молитвой, как товаром, И славу и почет купить себе хотят Ценой умильных глаз и вздохов напрокат. (Подчеркнуто мною. - Б. Г.). В переводе этой тирады у есть погрешность: строя весь монолог, как у Мольера, на сравнении «чем… чем…», он очень затрудняет актера фра­зою: «Тем, что для смертного священнее всего». Конечно, эту строку надо пере­делать. Но даже несмотря на погрешность, до какой степени здесь перевод Лозинско­го выразительнее бледного перевода Мина­ева: Что наглых шарлатанов и глупцов, Которые под маской благочестья Скрывают нравственную грязь И сердце низкое и полное бес­честья, Вполне я презираю. Не боясь Ни бога, ни людей, кривляки эти Глумятся сами же всегда на свете, Над тем, что дорого и свято нам И благочестие в последние года В торговлю, в ремесло оборотили. Минаевым смягчены подлинно мольеров­ские резкости, заботливо переданные Ло­зинским. Вместо этого Минаев, нисколько не считаясь с Мольером, утверждает, что только «за последние года» (ради рифмы к слову «всегда») появились ханжи. На какое равнодушие обрекает актера вялая минаевская фраза «Вполне я презираю» или глубоко прозаическое «Глумятся сами же всегда», Где здесь гневный стих Моль­ера? Какая посредственность! Эти знаменитые десять стихов Лихачев пересказал совершенно обезличенными пятью с половиной строками:

Б. ГРИФЦОВ ДИСКУССИЯ О ПЕРЕВОДЕ Всего естественнее открыть дискуссию вопросом о переводе драматической лите­ратуры. В этой области положение наиме­нее благополучно. Достаточно ясно опре­делились принципы перевода поэм и сти­хотворений. Уже никто теперь, переводя роман, не ограничивается самовольным изложением оригинального текста. А когда переводят для театра, то сплошь и рядом изменяют даже фабулу пьесы, не говоря уже о стихотворном размере, если она на­писана стихами, или о колорите языка, о стиле, если пьеса написана прозой. В сфе­ре беллетристики давно исчезли обезли­ченные переводы, здесь наметилось уже, в каких жанрах и над какими авторами ра­ботает тот или иной переводчик. Но взгля­ните в каталог иностранных пьес, идущих на советской сцене: комедия «Отакан во­ды», перевод Платона, Рутковского и Дер­манука; второй перевод - Поляковой, Зай­цевой и Архипова; третий перевод - На­деждиной, Фишман и Сабурова; «Хозяйка гостинигы» - Поляковой, Зайцевой, Ар­хипова; «Женитьба Фигаро» - Бертен­сона, Масса и Маркова и т. д. Некоторые пессимисты уверяют, что хо­роший перевод драматического произведе­ния вообще имеет мало шансов попасть на сцену, что пресловутая «сценичность» пе­ревода сводится всегда к упрощению ори­гинала и к эффектам, не предусмотренным в оригинале. Как правило, такое утверж­дение, конечно, неверно. Есть очень зна­чительные достижения советского драма­тургического перевода, лучшие образцы которого проникают на сцену. И все же наряду с ними и на равных правах с ни­ми некоторые театры предпочитают ста­вить перевод обезличенный, облегченный, дающий крайне искаженное представление об оригинале. В этом смысле очень показательны по­становки самой значительной комедии

Это присочинено Минаевым, и всякий до­гадается зачем, Переводчику нужна была рифма к слову «силах». Разве позволила бы себе г-жа Пернель шутить, читая от­поведь своей снохе и внукам? Лихачев: Но как раскипятилась! Г-жа Пернель удаляется, прервав свою. речь на половине стиха, заканчиваемого Клеантом. И Лихачев и Минаев не соблю­дают этой детали, позволяя режиссеру сде­лать паузу между первой и второй сце­нами. И это будет ошибкой. Нельзя безна­казанно нарушать законы мольеровского стиха. Никакой паузы! Очевидно, г-жа Пернель кончает свою реплику, уже за­хлопывая за собой дверь, и стих, начатый ею, сейчас же подхватывает Клеант. Са­ма форма стиха обязывает к такой мизан­сцене. Ритм всей пьесы зависит от особен­ностей стиха. Это понято только Лозин­ским. Во второй сцене есть еще реплика Клеанта, очень простая, но как нельзя ярче свидетельствующая о тенденциях пе­реводчиков. Вот три перевода этой реп­лики: И что ей так в Тартюфе полюби­лось? Из-за чего на всех накинулась она? Старуха, кажется, в Тартюфа влюблена. Лозинский: Как из-за пустяков она рассвирепела! И как про своего Тартюфа сладко пела! Дворянин Клеант у Лихачева говорит, как рыночная торговка: «раскипятилась». Присочиненное Минаевым предположение о влюбленности г-жи Пернель сбивает с тол­ку режиссера. И только Лозинский пере­дает дух эпохи, характерные особенности речи каждого персонажа. У Лихачева и Минаева все смешалось. Никакой истори­ческой перспективы, никаких социальных различий. Несчастные актеры, которые принуждены играть такой путаный текст! Это еще в большей степени относится к краеугольному монологу Клеанта (акт 1, сцена 6). Лозинский переводит этот монолог с большим под емом, особенно стихи 9--18 - основу монолога: Так ничего гнусней и мерзостнее нет,

не выношу ханжей! Не выношу всех этих лицемеров, Проныр, святошей, изуверов И благочестия бесстыдных торга­шей… Уних-то именно нет ничего свя­того: Одна корысть. Какой позор, что по милости нерадивых режиссеров, эта чиновничья благонамерен­ная отписка звучит на советской сцене взамен ярких, бичующих стихов Мольера! И еще больший позор, что «Крестьянская газета» рекомендует всем колхозным те­атрам ставить «Тартюфа» в переводе Ли­хачева, тенденциозно выхолащивающем Мольера на всем протяжении пьесы! ЛозинскогоПриведенными примерами отнюдь не ис­черпывается сравнительный анализ трех переводов, основанный на сличении всего текста «Тартюфа». Повсюду, во всех ак­тах, соотношение переводов остается то же самое: перевод Лихачева пора из ять из обращения; в крайнем случае можно пользоваться переводом Минаева; перевод Лозинского сделан смело и талантливо. Правда, некоторые работники театра утвер­ждают, что актерам трудно читать моль­еровский «александрийский» стих, будто бы не свойственный русской поэзии, Отри­цать нельзя: длинные строки, глубокие и подчеркнутые рифмы трудны для исполни­телей. Тем не менее, пора расстаться с от­себятиной Лихачева и Минаева. И, конеч­но, всячески нужно приветствовать реше­вие Всесоюзного комитета по делам ис­кусств установить, наконец, рекоменда­тельный список не только пьес, но и пе­реводов, которые действительно содейство­вали бы освоению классики.

Очевидно, во мнотих случаях желатель­но об явить конкурс на лучший перевод. относится, например, к «Женитьбе Фигаро», переводившейся не раз и в об­щем недурно, но все же далеко не так блестяще, как того требовал бы язык Бо­марше. Литературная газета № 12

вляет от себя, ни одной мольеровской фра­хачева. Однако и здесь тон властной гос­У Минаева она зы не передает точно и разжижает текст пожи Пернель искажен. множеством многоточий и восклицательных шутит: «И в доме родственников милых»…