М. ЗОЩЕНКО



В Чувашии В сентябре 1857 года на пароходе «Князь Пожарский» возвращался из ссыл­ки Тарас Шевченко. «После завтрака пошел я в капитан­скую светелку с твердым намерением про­должать начатый портрет, как начал от­крываться из-за горы город Чебоксары. Ничтожный, но картинный городок, Если не больше, так по крайней мере наполови­ну будет в нем домов и церквей. И все ста­ринной московской архитектуры. Для кого и для чего они построены? Для чувашей? Нет, для православия. Главный узел мос­ковской старой внутренней политики - православие. Неудобозабываемый Тормоз *) по глупости своей хотел затянуть этот ослабевший узел и перетянул: он теперь на одном волоске держится». До революции произведения Тараса Шев­ченко нельзя было переводить на чуваш­ский язык. Недаром старая чувашская по­словица гласит: «чувашскую книту корова с ела». Этой прожорливой коровой было царское правительство. Поэт революции 1905 года, страстный певеп чувашской бедноты Тайар Тимкки (1889-1907) любил стихи Тараса Шев­ченко. За организацию подпольной типо­графии молодой поэт был сослан в Сибирь, где и умер 18 лет. Тайар Тимкки не ус­пел дать своему народу задуманных им переводов Тараса Шевченко. Существует чувашская легенда о том, как чувашин, боясь попов и помещиков, хранил свою заветную, лучшую песню в дремучем лесу, в дупле дерева. В глубокую ночь на белом коне скакал он в лес слу­шать скрытую там песню. Едва в тиши раздавался его свист, в ответ неслись зву­ки песни. Внимая песне, чудно оживлялась вся природа: шумели вековые деревья, ще­бетали птицы. Но песню украл черный во­рон, который, по чувашскому поверью, яв­ляется символом лихолетья, войн и народ­ных бедствий. И чувашин всю жизнь го­нится за зловещим вороном, похитившим его сокровище… Тоскуя о своей песне, умирает чувашин, и из его сердца выра­стает клен. (Из клена обычно чуваши де­лают гусли). Три сына чувашина выраста­ют и из клена - сердца отца - делают звонкие гусли, на которых играют песню. Легенда эта отражает дореволюционную эпоху, когда голодный, угнетаемый чуваш­ский народ находился под угрозой выми­рания, Царизм украл счастье и даже пра­во петь. На улицах Казани разговор на чувашском языке считался «неприлич­ным». Великая социалистическая револю­ция дала чувашскому народу счастье и право на песню. Вместе с радостью вошел в чувашскую литературу и Тарас Шевчен­ко. Первым его популяризатором был Сесь­пел Мишши (1899-1922), один из пер­вых поэтов Советской Чувашии, певец воз­рождения своего народа, Он очень многим обязан влиянию Тараса Шевченко. Его лучшие стихи навеяны мотивами знамени­того «Кобзаря». Преклоняясь перед Шев­ченко, Сесьпел Мишши приехал на Украи­ну и изучил украинский язык, чтобы в подлиннике читать стихи любимого поэта. Сесьпел Мишши умер 15 июня 1922 года. На его могиле написана эпитафия: Оця едина могила поэта сховала. З ним богато пісень новых Будена земля потеряла. В развитии молодой чувашской литера­туры Тарас  Шевченко играет такую же роль, как Пушкин, Лермонтов и Некрасов. Он не только украинский поэт, его «Коб­зарь» - это сокровище литературы всех народов СССР и мировой литературы. * Стояли ясные дни в 1939 году в Че­боксарах - в столице орденоносной Чу­вашии, где 80 лет тому назад Тарас Шев­ченко видел только дома и церкви старой московской архитектуры. Гордо возвышались замечательные пома и дворцы новой, советской архитектуры. В праздничной одеждешагали пионеры. Радио отчетливо передавало «Завещание» Тараса Шевченко: Схоронив меня, вставайте, Цепи разорвите, И злодейской вражьей кровью Волю окропите, И меня в семье великой, В семье вольной, новой, Не забудьте, помяните Добрым, тихим словом. -Добрым словом вспоминаем вас, до­рогой Тарас Гриторьевич! - сказала де­вушка в ярком красном галстуке. I.

Тарас Шевченко ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕПЯТСТВИЕ Более трех лет Шевченко провел в «уче­никах» у маляра Ширяева. Это были тягостные годы, каком-ни­Будь серьезном учении не могло быть и речи, Шевченко попросту попал к пред­приимчивому мастеру, который за кусок хлеба заставлял учеников работать на се­бя. Но Шевченко не падал духом, С удиви­тельным упорством и настойчивостью он продолжал заниматься своим рисованием. Однажды поздно вечером, возвращаясь с работы, двадцатидвухлетний Шевченко за­шел по обыкновению в Летний сад. Шевченко был босой, без шапки, в ко­ричневом халате. В руках у него были малярная кисть и ведро от краски, Шевченко прошел по аллеям сада, раз­глядывая мраморные статуи. Перед одной из статуй Шевченко задер­жался. Он сел на свое перевернутое ве­дро и стал срисовывать в свою тетрадь контуры мраморной богини, Был поздний майский вечер. Белая пе­тербургская ночь давала возможность ра­ботать. Один из прохожих остановился позади Шевченко и с любопытством стал смотреть на его работу. Рисунок выходил отлично. Это было уди­вительню: оборванный паренек так искусно и так уверенно рисовал. Прохожий разговорился с Шевченко. Он оказался земляком Тараса. Это был молодой художник Сошенко. Он недавно приехал в Петербург для занятий в Академии худо­жеств. Сошенко с любопытством стал расспра­шивать Тараса об его жизни. Он похвалил его рисунки и сказал, что ему надо учиться и что, сколько он понимает, из него выйдет большой толк. Сошенко дал Тарасу свой адрес и про­сил его зайти в воскресенье. Шевченко был взволнован встречей. Он бормотал слова благодарности, Он так ма­ло видел внимания к себе. Он не привык к участию или даже к какому-нибудь че­ловеческому отношению. И теперь он с чувством признательно­сти смотрел на незнакомого художника, который обещал сделать для него все, что будет возможно. В воскресенье Шевченко пришел к ху­дожнику на Четвертую линию Васильевско­го острова. Тарас принес с собой связку своих ри­сунков. Художник Сошенко стал внимательно рассматривать рисунки, хваля их и уди­вляясь необыкновенному мастерству маля­Сошенко не мот оказать Тарасу немед­ленную помощь. Он и сам ничего не имел. Он без копейки денет приехал в Петер­бург и только что устроился. Но ему чрез­вычайно хотелось сделать для Тараса что­нибуль полезное. Он решил показать рисунки в Академий и познакомить Тараса с теми людьми, ко­торые могли бы оказать влиянне на суль­бу бедного маляра. Через некоторое время Сошенко позна­комил Тараса с известным писателем Гребенкой. Гребенка с большим вниманием и доб­ротой отнесся к своему земляку. Он по­мог ему приодеться и познакомил его с видными людьми. В частности он познако­мил его с секретарем Академии В. И. Гри­горовичем. Этот секретарь был весьма влиятельный господин, преподававший в Академии «Те­орию изящного», Он был в приятельских отношениях с художником К. Брюлловым, слава которого в то время была и даже ослепительна. его картинах писались статьи, Общественное мнение и критика превозносили его до небес Его последняя картина «Гибель Помпеи» про­шумела на выставках Европы. Брюллов с участием отнесся к Шевчен­ко. Он похвалил его рисунки и познако­мил его с придворным живоцисцем Вене­пизновым. И Вепецианов, в свою очередь, расска­зал поэту Жуковскому о несчастной судь­бе талантливого маляра. И вот бедным, доселе неведомым, маля­ром заинтересовались столь влиятельные люди, что, казалось, перемена судьбы для Шевченко уже близка. ОТРЫВОК ИЗ БИОГРАФИИ Брюллов хотел было зачислить Шевчен­ко в ученики Академии, но, узнав, что он крепостной, пришел в уныние. По зако­ну крепостной не мот состоять в учениках Академии даже при согласии помещика. Надо было выкупить Тараса, либо уго­ворить помещика дать ему вольную. Но на это нужны были время и деньги. Дело явно затягивалось. Художник Сошенко сходил к Ширяеву и упросил последнего дать Тарасу времен­ный отпуск для того, чтобы тот мог по­сещать занятия в зале Поощрения худо­жеств. Ширяев неожиданно сотласился, хотя сказал, что это блажь и напрасная затея. Шевченко стал ходить на временные за­нятия по живописи. Между тем, Жуковский, близкий ко дво­ру, в разговоре с императрицей обрисовал ужасное положение талантливого юноши, который закрепощен и, в силу этого, не может стать художником. Но что могла сделать императрица! По­мещик - полновластный хознин своих крепостных. Было бы неприлично вмещи­ваться государыне в то, что освящено ца­рем и законом. Оставалось два пути - купить Тараса у помещика или склонить помещика к фи­лантропическому шагу - дать Тарасу ос­вобождение. Жуковский просил Брюллова заняться этим делом. И вот Брюллов отправился к полковни­ку Энгельгардту для переговоров. Неизвестню, каков был разговор помещи­ка Брюлловым. Известно только то, что Брюллов вернулся от Энгельгардта взбе­шенным до последней степени. - Это самая большая свинья из всех свиней, каких только мне приходилось ви­деть, - сказал Брюллов в ответ на рас­спросы о результатах переговоров. Шевченко, узнав о неудаче, пришел в отчаяние. Брюллов утешал его. Жуковский, узнав об отчаянии молодого человека, начисал ему успокоительную записку. Решено было снова обратиться к Энгель­гардту с просьбой назначить цену за кре­постную душу Тараса. Сошенко вызвался, было, пойти к поме­щику для переговоров. Но появление бед­ного художника у блестящего офицера мог­ло бы сорвать дело. И по этой причине для переговоров попросили пойти придвор­ного живописца Венецианова. Быть может он, близкий ко двору человек, имеющий re­неральский чин, сумеет задеть чувствитель­ные струны сеодца помещика и тот пой­дет на филантропию или же назначит «божескую» цену за крепостную душу. Полковник Энгельгардт был раздражен назойливостью художников. Он целый час выдержал придворного живописца в своей передней. И когда при­нял его - разразился упреками. Он ска­зал: - Что вы, собственно говоря, хотите от меня вместе с вашим Брюлловым. О ка­кой филантропии вы изволите говорить? В этого крепостного я вложил изрядные того, чтобы он был тем, ка­деньги для ким вы его видите. Я решительно прошу вас не говорить мне о какой-либо благо­творительности или Филантропии. В наш коммерческий век это, сударь, просто смеш­но слышать. Моя крайняя и решгительная пена за крепостного Тараса -- 2.500 руб­лей ассигналиями. Если вам будет угод­но теперь об этом предмете говорить - давайте будем говорить. великаен, луй, лучше, если он напишет, скажем, портрет Жуковского и этот портрет они за две с половиною тысячи разыграют в лотерею. Сконфуженный и растерянный придвор­ный живописец вернулся от помещика. Жуковскому пришла мысль собрать деньги для того, чтобы выкунить Шевчен­ко Это он берется сделать в кругу при­дворных людей. Так и было сделано. Брюллов написал портрет Жуковского, и вскоре деньги были собраны. Придворный живописец Венецианов сно­ва отправился к Энгельгардту. Помещик, несколько поломавшись и по­говорив о том, что Шевченко стоит сна­чительно дороже, чем он за него спросил, дал отпускную. Это был знаменательный день для Шев­ченко - 22 апреля 1838 года.



Акварели работы Т. Г. Шевченко. И. ФЕФЕР

пылаЮщии дом из поэмы



Давно уж тех людей нет и в помине Но случай был такой на Украине. Вдали от столбовых больших дорог, От городов губернских в отдаленьи Существовало бедное селенье, А в том селеньи бедный был шинок. И тайная вела к нему дорога, Она кончалась у его порога, И многие к шинку знавали путь, Сбираяся под кровлею худою, Чтобы поплакать над своей судьбою, Чтобы судьбу недобрым помянуть. Еврей держал шинок в убогом доме И сам он спал. бедняга, на соломе, Хоть все село сбиралось в доме том, Хоть пропивали там живую душу, Хоть скорбь и ужас становились глуше Над кружкою с играющим вином. У шинкаря, у старого еврея, Судьба была немногим веселее, И он слыхал нередко от жены: «Нас тот же царь, нас тот же пан обидел, Мы каждыйдень чужие слезы видим,Пан И наши слезы также солоны». Прошло недель и месяцев немало, И ненависть в народе закипала, Да только обнаружилась не вдруг. И шли в шинок селяне друг за дружкой, Над головами проплывала кружка И сразу к ней тянулось десять рук. И в час ночной, когда над пенным зельем И стон стоял, и пьяное веселье (Наверно, сажа занялась в трубе), Тогда и над селом, и над полями Негаданно-нежданно взмыло пламя, M  Мы любим Пушкина, Лермонтова, Тол­У каждого человека есть свои прочные литературные привязанности. стого, Некрасова, Шевченко, Маяковского. Мы обращаемся к произведениям великих писателей в часы отдыха, мы берем их книжки в путь-дорогу. Многое было про­читано раньше, но у классиков всегда на­ходишь новое, неожиданное, глубоко тебя волнующее. произведениями Тараса Григорьевича Шевченко я познакомилась в детстве, не зная, кем они написаны, Многие из пе­сен, которые я распевала с подружками в моем родном селе, которые все пели на работе, на посиделках, были созданы ве­ликим поэтом. Украинцы - певучий народ. Из поко­ления в поколение, из рода в род переда­вались песни о том, как дрались наши прадеды с поработителями родной земли с турками, с чванливой и жестокой поль­ской шляхтой. Слепцы ходили по чумац­ким степям и рассказывали о седой ста­рине вольнолюбивой Украины, Эти безвестные сказители и певцы вос­певали доблесть и мужество минувших по­колений, они поведали нам о прошлом, они познакомили нас с песнями и думами родного Шевченко Тений певца украинского народа обши­Его «Кобзарь» -- книта мудрая, поэ­тическая, в которой каждое слово, каж­дую строку великий поэт-мученик прове­рял в народе. «Кобзарь» - одна из са­мых народных книг не только в украин­ской, но, думается мне, и в мировой питературе. Прошли десятилетия, в шевченков­ском «Кобзаре» с еще большей силой зву­чат неизбывная, неугасимая любовь трудовому народу и ненависть к помещи­кам, к угнетателям. Царское самодержавие боялось «Кобза­ря». Это была запретная книта. Ее пря­тали от народа, потому что в ней были собраны страдания, горе и надеждыоразум светлой, счастливой доле великого украин-

«Что ж вы глядите, чей пылает дом?» Народ узнал поэта, - гул в народе, А из лакеев псарь один выходит И говорит - непрошен и незван: «Еврей горит, тушить никто не хочет, Да и не стоит», Паничи хохочут, И мягким хохотом хохочет пан. И на проезжего глядит селенье. А он, исполнен словно вдохновенья, Уже вскочил, Схватил ведро. С ведром Спешит к колодцу. И пуста телега, А сотни искр мелькают красным снегом, И красной шапкой полыхает дом. Кричит проезжий: «Что глядеть на пламя!» И кажется, он говорит стихами: «Мы правнуки Адама одного, - Поможем брату своему - еврею, Берите ведра и бадьи скорее!» И все село послушало его. Зазвякали и зазвенели ведра, И застучали радостно и бодро, И полилась веселая вода, И, дружная, она лилась не даром. А господа? Не доглядев пожара, Убрались во-свояси господа. Народ не расходился до рассвета. Еврей-шинкарь спросил: «Так кто же это, Кто нас, убогих, от несчастья спас? Живу я больше половины века, А не встречал такого человека, Наверно ангел он». - «Ні, це Тарас!» Перевел с еврейского НИК, УШАКОВ

И тут конец пришел хмельной гульбе. Бежали все, огонь прошел по крыше И вырос он крестов на церкви выше, И над селеньем загудел набат. Тот колокол гудел, гудел в тумане, И просыпались трезвые селяне, И выбегали с ведрами из хат. А дым клубился, как в степи отара. И у огня шинкарь метался старый, Он руки к небу красному простер. И вот уже скрипят в селе колодцы, И вот вода по красным балкам льется, И кажется - не так высок костер. Дом отстоим! Воды наверно хватит! Тогда на дрожках, в стеганом халате Приехал пан, а с паном сыновья, А с паничами панские лакеи. говорит: «Напрасная затея Тушить пожар, - к стихиям склонен я. Всех разогнать!» Стрельба из пистолетов Пошла кругом. Панок полуодетый Глядит с улыбкой на своих псарей, А те народ честной с пожара гонят. Один шинкарь в дыму багровом тонет. Один с ведерком мечется еврей, А вдалеке уже гремит телега, И лошади горячие от бега Круг разрывают. Нам седок знаком: Усы, папаха. Паничи бледнеют. Седок кричит селянам и лакеям:

ПОЛИНА ОСИПЕНКО Герой Советского Союза, майор. ского народа. Изданный до революции, «Кобзарь» был искромсан, изрезан ренными людьми русского самодержавия и украинскими буржуазными националиста­ми. Из этой бессмертной книги были вы­брошены самые гневные ее страницы. Но даже искалеченный «Кобзарь» был стра­шен правящим классам, В народе слово поэта. Жило оно и в нашей не. Бывало, славно поработав в поле, мы шли по тихой дороге домой. затягивал песню. Знакомый напев, знакомые слова: Думи мої, думи мої, Лихо мені з вами! Нащо стали на папері Сумними рядами?…

лось, Народы нашей великой и могуще­ственной родины сбросили оковы. И не только Украина, но и братская Белорус­сия, и солнечная Грузия, и знойный Азер­байджан, и Россия, и Казахстан не за­были помянуть великого поета «незлим тихим словом». дове-Ненависть Шевченко распространялась не только на царей земных, но и небес­ных. Поэт называет попов, помещиков-кре­постников «разбойниками»,«толодны­ми воронами», которым, он верил, будет «тяжко, лихо». дерев-Шевченко, с большой симпатией рисую­щий горестную судьбу «Наймички», не­счастной «Катерины» (одна из моих са­мых любимых поэм), создавший замеча­тельные песни борьбы, - это мой люби­мый поэт, это мой Шевченко. В моей жизни поэзия Шевченко занима­ет огромное место. В ней я нахожу не только большие мысли. Чтение произведе­ний Шевченко доставляет мне огромное художественное наслаждение. Меня пленя­ет его язык - грозный и суровый, когда он говорит о врагах, и нежный, прозрач­ный, - когда повествует о народе. Народы Советского Союза чтят память великого пюэта украинского народа. Они читают его песни и думы. На высоком берегу Днепра скромная мо­гила поэта видна всей нашей родине, счастливым народам, верным своей партии, правительству, великому Сталину. За рубежами советской Украины бессмертное слово Шевченко живет в серд­цах нещадно угнетаемых миллионов тру­дящихся украинцев, где национальное до­стоинство всечасно попирается, Поховайте та вставайте, Кайдани порвіте І злою кров ю вражою



Это одна из моих любимых песен. Гру­стная и хорошая песня. Шевченко напи­сал ее вдали от родной Украины, Она пе­чальна, но не безысходна. Шевченко, ко­торый боялся, что ему не удастся вновь увидеть милую Украину, твердо верил в то, что его творчество найдет «щиру правду, а ще, може, й славу…» Еще в детстве слышала я эту песню, но не знала имени ее автора. И так при­ятно и радостно было встретить ее в «Кобзаре», узнать, что написана она Та­расом Шевченко. Шевченковский «Зашовіт» («Як умру, то поховайте»), как и горьковский «Буревест­ник», воспитывал целые поколения в рево­люционном духе. Величавые и чеканные строки «Заповіта» разнеслись по Украи­не - в селах, в шахтах, в городах пели эту славную, боевую песню. Поэт призывает к жестокой расправе с вратами. Величайшей верой в силы и народа, в неизбежность победы про­низан «Заповіт», Пророчество поэта сбы-

Волю

окропіте/

В західной (западной) Украшне эти сло­ва звучат боевым революционным призы­вом к борьбе с фашизмом и мракобесием.Николай 

СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКИЙ шевченко Vстый Пушкин был учеником Державина и Жуковского, а «влияли» на него Байрон и Шекопир. Художественное самосознание Шевченко зрело под обаянием Жуковского и Брюллова, а «влияли» на него Рылеев и Сошенко. (Очень важно выяснить твор­ческое лицо этого Сошенко). Этих фактов нельзя об яснить старыми методами исто­рико-сравнительного литературоведения. Звено вопроса, за которое надо ухватить­ся, чтоб об яснить эти факты, заключается в том, что один поэт приобретает влияние на другого только тогда, когда совпадает социальное звучание их творчества. Шевченко вошел в русскую поэзиюкли­ном. Прежде всего тут нужно отметить тот факт, что расстояние между русскими украинским языками в начале девятнадца­того века было не таким, каким оно ста­ло в результате угнетательской политики самодержавия. Лучшим примером истори­ческого и творческого содружества этих языков является Гоголь. Шевченко оди­наково хорошо писал стихи и по-русски и по-украински. Стихи его по языку от­лично понимали все его русские поэты­современники, Но русская поэзия того времени была в руках дворянского поко­ления. И посетители салона Жуковского, понимая Шевченко по языку, не понима­ли его по содержанию. Тут-то и зарыта собака. пиях В антресолях помещичьих домов, в име­столицах крепостные девушки и в пели работой вышивания

янии» Шевченко на Некрасова требует  обстоятельного и кропотливого обследова­потому что даже Некрасов не сразу занял те идеологические позиции, на ко­торых с самого начала стоял Шевченко. К. Чуковский в своем издании Некрасова указывает, что Некрасов хорошо знал стихи Шевченко и цитировал их еще в 1844 г. в «Литературной газете». Два ва­рианта финала стихотворения Некрасова, написанного на смерть Шевченко, показы­вают, что Некрасов больше чувствовал, чем осознавал значение Шевченко дли русской поэзии. Тем важнее вскрыть как в идеологии, так и в жанрах и даже в образах созвучность поэзии Некрасова и Шевченко. Дело литературоведов выяснить, что воспринял Некрасов непосредственно из своей эпохи, что он написал под литера­турным влиянием Шевченко, как ск щивались и совмещались эти влияния. волюЕще ярче эта преемственность сказы­жанрах. Откуда, мог взять Некра­сов этот жанр краткой поэмы-повести, по­строенной на сильнейшем по драматизмТам, житейском конфликте? Сквозь лирику на­блюдений и рассуждений с барского кры­лечка и разговоров с охотниками этот жанр с мужицкой властностью прорывает­ся на высоты некрасовской поэзии. Еще любопытней для литературоведов было бы проследить генезис отдельных образов, как, например, образов топора и ножа у Некрасова и Шевченко, по существу сим­Для анализа живучести шевченковских традиций в русской поэзии нам сейчас важно отметить факт созвучности высших точек поэзии Некрасова с основным тоном поэзии Шевченко. Такие темы, как доля женщины, как рекрутчина, как крепост­ная любовь, как «Владимирка», как, на­конец, декабристы, могли возникнуть и без влияния Шевченко, но некрасовский закал обработки этих тем, «жестокость» его музы не имеют никаких прецедентов в русской поэзии и имеют их в поэзии Шевченко.

волизирующих отношение поэтов к теме крестьянской революции. История образа «пророка» тоже небезынтересна. «Глаголом жги сердца людей» - говорит Пушкин. Слова его лились, текли

 

тов и музыкантов. Русская народная пес­ня в эпоху Шевченко проникала в лите­ратуру в виде романсов Алябьева и Ти­това, стихов Вяземского и Одоевского. Только Пушкин в своей ссылке пил чи­мед народной песни и сказки из уст своей Арины Родионовны. И гениаль­ность его сказалась очень ярко в том творческом послушании, с каким он вво­дил в литературу вековые предания на­родной устной поэзии. Но Пушкин был одинок в этом своем прозрении, Общее направление усвоения народной песни ограничивало ее любовныме сюжетом, за­крывало глаза на драму крепостной жизни и превращало народную песню в салон­ный романс. Вот среда, в которой впервые прозву­чал в Петербурге «Кобзарь» - стихи кре­постного художника, которого надо выку­пать ради его живописного таланта, без внимания к его таланту поэтическому. A Шевченко нес революцию в поэзию. С беспощадным гневом разрушал он и в стихах и в рисунках «ампирную» идил­лию пейзанства, живописуемую в карти­нах Венецианова и в романсах дворян­ских поэтов. У Пушкина Наталья Павловна, давая пощечину своему Тарквинию, графу Ну­лину. тем самым давала пощечину ро­мантической поэме рукой поэмы реали­стической. Шевченко не нуждался в этих драмати­ческих жестах. На своей шкуре он ис­пытал, как пороли помещики крестьян руками дворовых или дьячков. И потому, отдав дань времени в «Гайдамаках», еще проникнутых традициями романтической поэмы, он безошибочно поднял в «Сове» и «Сне» энамя реалистической поэмы, не убоявшись с беспощадной правдивостью обнажать все коллизии крестьянской тог­дашней жизни. Два путеводителя было у него в этом жанре: украинская народная «дума», т. е. былина, и Рылеев со своими же «думами», в свою очередь научивший­ся бесстрашию в построении драматиче­поэ-ских коифликтов у вмигранта Клингера, 

осозналисторическую тему с точки эре­ния народа, борющегося ва свою свободу. Мей, влюбленный в историческую тема­тику, не пошел за Шевченко. Он остался в пределах любования прошлым и даже тему новгородского веча гасил в личных конфликтах. Шевченко не раз пользовался античны­ми образами, Одна из глубочайших его сатир, высмеивающих бесчеловечность са­модержавия, облечена в форму легенды о римском императоре Нуме Помпилии. На­питаться античными образами Шевченко имел полную возможность в Академин художеств. Но ироническому отношению к ним он, конечно, учился у «Энеиды» Котляревского. Эта традиция нашла про­должение в поэзии прогрессивных поэтов­сатириков шестидесятых годов. Не за Шев­ченко ли вслед шел Минаев, когда писал: Буду брать сюжет из мифов Древней Аттики иль Рима. Эпоха реакции надолго погасила отсве­ты шевченковской поэзии в русской. Че­рез суриковский кружок в творчестве от­дельных поэтов - Спиридона Дрожжина, Ивана Белоусова, Егора Нечаева - робко просачивались огни бессмертного «Кобза­ря». Столетний юбилей со дня рождения Шевченко в 1914 году был задушен. Настоящая встреча русской поэзии с по­эзией Шевченко происходит только сей­час. Только сейчас народные массы в пол­ный голос получают возможность услы­шать Шевченко. Только сейчас, когда в нашей республике сбылись его мечты о международном братстве народов, наши поэты могут изучить и продолжить его дело. И когда власть народов восторжест­вует на всей земле, песни Шевченко не будут забыты, и в ряду немногих он станет тем мировым поэтом, каким его ро родила украинская земля. Литературная газета 13 3

директора корпуса, где оо воспитывался, автора драмы «Штурм унд дранг», по име­ни которой названо прогрессивное литерания, турное движение тогдашней Германии.   Но кто из русских поэтов эпохи нико­лаевской «тюрьмы народов» мог поддер­жать и пронести дальше это знамя? Дело Шевченко не было и не могло быть понято русскими поэтами, современ­никами первого периода поэтической де­ятельности Шевченко. Недаром он жало­вался в стихотворении, посвященном Го­голю: «Кому же ее, думу, покажу я, и кто мою речь встретит приветом и поймет великое слово? Все оглохли, поникли в пепях. Ты смеешься, а я плачу, великий мой друг! А что будет от этого плача? Ничего, мой брат!» Шевченко знал, что он говорит «великое слово», но знал так­же и то, что в его время «не зарежет отец сына своего родного» в борьбе за свободу. Шевченко пел песни крестьян­ской революции, и среди дворян не могло найтись им отголоска. Десятилетняя ссылка разлучила поэта с его литературными друзьями. Николаев­ский режим уложил в могилы Грибоедова, Полежаева, Пушкина и Лермонтова. Рус­ская прогрессивная поэзия была разгром­лена. Пламя идеи Пушкина превращалось в искру, золу и пепел в стихах Вязем­ского, Бенедиктова, Майкова, Даже укра­инские друзья Шевченко, вроде Костома­рова, боялись его, когда он вернулся из ссылки, потому что пытки Кос-Арала и Новопетровска не только не сломили певца, но закалили ее, певца народной печали сделали певцом революционной борьбы за свободу. Шевченко нашел себе новых друзей сре­ди русской революционной демократии. Добролюбов первый указал на его значе­ние, назвав его «певцом совершенно на­родным», Герцен назвал его «политиче­ским деятелем и борцом за свободу». Только с этого момента можно говорить о «влиянии» Шевченко на русскую поэзию. Ярче всего и сильнее всего оно сказа­лось на поэзии Некрасова. Вопрос о «вли-

И в сердце падали глубоко, Огнем незримым души жгли Замерзшие. - говоркт Шевченко под прямым влия­нием образов Пушкина. Но, кроме Пушки­на, на него влияли и впечатления жесто­кого кос-аральского быта, где над ним из­девались тупые исполнители царской во­ли. Глубоко сознательное отношение к ним и продиктовало Шевченко первые строки его «Пророка»: Как непричастных к злу детей, Господь, любя этих людей, Послал на землю им пророка. И дальше: Но слепы люди. И лукавы! Господнюю святую славу Растлили. И чужим богам Принесши жертву, осквернились. И мужа правды - горе вам! На стогнах камнями побили. Некрасов в своем стихотворении, посвя­шенном Чернышевскому, как бы синтези­рует начало и конец шевченковского сти­хотворения: Его еще покамест не распяли, Но час придет - он будет на кресте; Его послал бог гнева и печали Царям земли напомнить о Христе. Преемственность образа несомненна. где не было социальной подпочвы, там, где животворные семена поэзии Шев­ченко падали на камни, произрастания не происходило. Примером может служить Мей. Неплохой переводчик Шевченко, хотя и старавшийся подчинить могучую ритми­ку Шевченко школьным канонам, Мей осталсовершенноглухим к историче­ским концепциям Шевченко. В начале XIX века только Пушкин и Шевчеко№

ва каторжной сложенные народом девичьи песенки. Сквозь лепные потолки танцовальных зал и столовых эти девичьи песенки прони­жэли, шевелили струны дворянских