Павло

Микола

Тычина

Бажан



Гоголь сказал о Языкове, что тот вла­деет языком, как араб своим конем, Про­должая и развивая это сравнение в от­ношении П. Г. Тычины, можно утверж­дать, что этот замечательнейший поэт владеет языком, как виртуоз-летчик аэро­планом. Все сложнейшие фигуры высше­го пилотажа знакомы ему. Но он не успо­каивается на этом знании. Он пробует к изобретает все новые возможности языко­вого полета. Из народного говора, из тон­чайших оттенков многого множества сино­нимов, из пестроты оттенков взволно­ванной, только что рожденной речи, он выюврает навточнейшие, самые нужные, самые живые, И читатель задумывается над страницей, осветленной еще не видан­ной игрой света, еще не слышанной пере­кличкой звуков, полных острого смысла, яркости, новизны. Павло Грпгорьевич Тычина - гордость нашей советской поэзии. Мне теплей и сповойней жить, веселей и охочей рабо­тать, зная, что в Киеве живет и работает Тычина. Мне весело от того, что сущест­вуют в моей стране, в союзе со мною, та­кие сильные, гордые и нежные руки, знаю­шие тайну новых сплавов языка, спла­вов легких и твердых, несущих и проч­ных, на крыльях которых взвивается вдохновение.

приближаетсяпредставителей, жении, в действии, в острой драматиче­ской ситуации, Эта поэма, написанная в 1937 году, - свидетельство дальнейшего неперерывающегося творческого роста поэта. Вместе с прекрасной поэмой «Са­довник» (1934 г.), со стихотворениями: «Товариш стоит в звездоносном Кремле», «Знамя и солнпе, и ветер». «Великий день», «Путь на Тмогви», «Перенесение праха Важа Пшавела» она является тем творческим багажом поэта, с которым он входит в украинскую советскую поэзию как один из наиболее выдающихся ее Сложный и далеко не прямолинейный творческий путь Бажана от индивидуа­лизма к подлинно социалистической поэ­зии, к высотам жизнеутверждающего и ак­тивного реатизма проходит под знаком глу бокого осознания задач советского поэта. Чем больше трудностей встретилось на пу­ти поэта, чем сложнее и упорнее была борьба, тем значительнее победа, им одер­жанная. Обращение к тематике сегодняш­него дня и к героическим эпизодам исто­рии нашей партии, глубокая вера в свя­щенную правоту того дела, за которое от­дал жизнь товарищ Киров, окрылили твор­чество Бажана, сообщили его поэзии новое качество. Микола Бажан выступает в поэзии и в культурной жизни своей республики как истинный друг народов, как сознатель  ный интернационалист. Ему дороги и близки не только слова Шевченко и стро­фы Пуштина, но и раздумья Саади и ру­байи Гафиза, и воинственная речь Фир­доуси. Знакомство с грузинским народом и его литературой принесло для поэта и для всего украинского народа богатые плоды: пюявился великолепный украинский пере­вод поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре», сделанный Бажаном. Результатом узбекистанских впечатлений были стихи «Садовник», «Танцовщица», «Гробница Тимура», в которых нашли свое выраже­ние лучшие стороны поезии Бажана - ботатство мысли, смелость и оритиналь­ность образов, Сейчас уже назрела необходимость выпустить на русском языке сборник, в который должны войти все или, по край­ней мере. большинство произведений та­лантливого украинского поэта.

Путь Миколы Бажана к нашему сегодня лежит через преодоление отвлеченностей, абстракций и символов. Этот путь озна­менован жестокой борьбой с собственными чувствами, устоявшимися привязанностями и привычным мироощущением - борь­бой, без которой перестает биться живое сердце поэзии. Стихи 1929 года «Ночь Гофмана» на­веяны романтикой. Поэт сумел увидеть и понять судьбу художника в другом, чужом мире, но им самим еще руководило стрем­ление уйти из шума ненавистного города в призрачный мир гофмановской фантасти ки, замкнуть себя в глухие стены уходя­щего предания, больной мечты. Начало тридцатых годов - решающий этап в жизни Миколы Бажана. Эти годы застают поэта нагенеральном повороте его творческой судьбы. Появляется «Число». Абстрактный сим­вол еще присутствует в поэзии, но уходит уже на вторые роли. В очертаниях взвол­нованного индустриального пейзажа про­ступает сегодняшний день с его боями, работой, созидательным творчеством, В стихотворении 1932 года «Смерть Гамле­та» поэт снова возвращается в проплое на этот раз для того, чтобы об явить омерть «черному Гамлету, принцу Терпи­мости», черным крестам бомбовозов, тому «романтику», который принил сейчас дру­гой вид, став бравым унтером, мрачным символом войны и омерти, Алеш Карамазо­вых поэт находит «в святых легионах, в муштре и строю», где они в противога­заВот она … развязка трагедии, Бажан проклинает весь этот мир и вместе с ним тех поэтиков, которые спрятались в башне из слоновой кости или стали рядом с контрразведчиком: вовых масках фильтруют свою «блажен­ную» душу вместе с генеральскими сы­новьями, гетмановокими правнуками и «христианнейшими» Мышкиными, на сми­ренном кресте которых выросли хвосты свастики. За торло ее, как убийцу - беспечность Гуманных, коварных, отравленных слов! Одна настоящая есть человечность В ленинской правде последних боев. И поет находит свое место в битве, становясь вровень с современниками-

солютный слух к повороту рычагов дви­жения. ні ми ясно кажемо 3 заводом школу зв яжемо У всі знання узуемось Врізаемось, шлюзуемось Політехнізуемось Нехай Европа кумкае а в нас одна лишь думка е одна, одна турбація традиция підрізація колективізація,

Ник. АСEEВ 

E. АНДРЕЕВ бойцами, каждый из которых сможет на­учить его целиться в лоб противнику. Это проклятие индивидуализму, реши­тельное и беспощадное ниспровержение ус­тоявшейся корали дожной нейтрально­сти кскусства осранание больших залач своего времени насначения поет отеры вают Бажану выход в ненаведанную еще но прекрасную страну, где художник чув­ствует себя окрыленным. Он к ней каждой своей строчкой, каждым об­разом, каждым движением мысли. етствует И вместе с другими поэт приветств восход солнца, становящегося на страже у знамен. Вот как начинается поэма о Кирове «Ночь перед боем» (1935 год). Поэма пе­реносит читателя в двадцатый год. Каспийская степь сожжена дочерна и горбата. Сады Карталинии в росах, в цвету и в соку. Тяжелые стынут озера Эйбата, Стремителен ветер Баку… Тот ветер в развернутом знамени Кирова Гудел, как прибой, колыхая шелка. …Взойдя на пригорок, задумался Киров. Высокий и одухотворенный пафос поэмы, неподдельное и неприкрашенное чувство, прозрачнаяпоэтичность образов - все ето делает поэму одним из лучших произ­ведений о Кирове в советской литературе. Отсутствие в поэме действия, сюжета да­вато повод для обвинения Бажана в ста­тичности, рассудочности и т. д. На эти обвинения правильно ответил Павло Ты­чина: «У Бажана есть внутренняя дина­мика, динамика мысли, любовь к напря­жению мысли… Контуры мысли у него ясны, четко очерчены, подвижны и всегда на высоких регистрах». Образ Кирова стал главной темой поэта. Как бы опровергая все обвинения крити­ки, в поэме «Киров в Томске» (январь 1905 г.) Бажан раскрывает образ велико­го пролетарского революционера в дви-

Ленін Одно тільки слово ми вже як буря Готово Напружим в один бік направим в другий і крешем і кришим і крушим як стій. Вот это богатство языка, одним только звуком изменяющего поворот мысли, од­ним только легким движением дыхания сообщающего мысли силу бури, и отли­чает великолепного мастера от усилий сти­хослагателя-ремесленника. Одно измене­ние буквы - & какой выбор! - силой и стремительностью переполненных удар­ных глаголов! Их движение действитель­но подобно вхождению в штопор аэропла­на, делающего именно столько витков, сколько ему прикажет рука пилюта. И те­ма Ленина, страстная, волевая, огромная тема приобретает присущую ей целеустре­мленность, напряжение, силу. Или огромная смелость пробы на ков­кость, податливость языка, на малейший поворот его суффиксов, безошибочный, аб­

Все это превращение глаголов в прила­гательные, бросающаяся в глаза, неожи­данная и, вместе с тем, всячески оправ­данная внутренними законами языка чи­стота звучания и делают Тычину великим явлением нашей поэзии, заставляют сни­мать перед ним шапку. И когда, оснащенный тончайшей ласко­вой прелестью речи к другу, ее резкой гневностью по отношению к врагу, выхо­дит Тычина на поэтическую трибуну - чуешь: за ним стоит сила украинского народа, его смелость в порывах, его бе­зупречный вкус к звуку и цвету, вся сложность и многоцветность его историче­ской культуры, нашедшей в П. Г. Тычи­не своего достойного выразителя.

Яновский

Юрий

 

При своем появлении «Всадники» Ю. Яновского не прошли у нас незамечен­ными. Мне помнится вечер в Доме писате­ля, где плохой актер дешево и неверно читал главы-новеллы из этого романа. Ак­тер не услышал музыки, не понял широ­кой темы, не осилил и не почувствовал сложной и в то же время кристально-яс­ной инструментовки новелл. Он читал с нажимом и «выражением», «разыгрывая» перед слушателями романтические диалоги, как обыденную человеческую речь, зали­санную с натуры, Читал он, как актер­рубака, как актер-бурбон. «О, вечное че­ловеческое сердце, - сказал комиссар Да­нила, идя к себе домой», - подавал ак­тер в интонапии театрального комиссара­бытовика. И потом дальше: «Письмо в вечность пошло вместе с жизнью, как свет от давно угасшей одинокой звезды». Жест рукою, Человек опускает письмо в поч­товый ящик. Мне показалось, что актер видит даже марку, наклеенную в уголке конверта, и штемпель, перехлестнувший ee. Это было чудовищно и ужасно! Ауди­тория возмутилась, актер с трудом дочи­тал новеллу до конца, Ю. Яновский сидел подле актера за столиком, он был очень выдержанный, он страдал втихомолку, не подавая вида. Прения, развернувшиеся на этом вечере вокруг «Всадников», в общем повторили или предугадали все, что было написано по поводу романа профессиональной кри­тикой. Яновского хвалили осторожно, чув-

хищений, сделанных наскоро, на всем бегу…». Здесь нет похищений. Здесь нет, по-моему, и тех законных похищений, ко­торые можно назвать непреодоленным ли­тературным влиянием или литературным пленом. Отталкиваясь от завоеванных до него литературных трофеев, он бьется новые трофеи на полях романтического повествования. Надобно признать, в литературу на­крепко вошли многие герои «Всадников»: командир Донбасского полка Чубенко, тот самый, кто «заглянет каждому в глаза, и каждый тогда будто бы сам себе заглянет в тлаза», кого «мать в кипятке купала, а отец крапивой ласкал». И старая Полов­чиха, «высокая и строгая, как в песне», и старый Половец, спасший для артели шаланду в бурном январском море, когда с берега дул трамонтан.B литературе остались и проходные герои романа братья Половцы: красный командир, бело­гвардеец, петлюровец, махновец. «Всад­ники» - книга не новая, и задача этих строк -- оживить в памяти читателя нов гражданской войны, описанных Янов­ским с удивительно правливой и своеоб­разной силой, оживить аромат этой кни­ги, напомнить о ее художественной яс­ности. Эта книта говорит о том, что роман­тизм в нашей литературе, направленный на служение революции, то есть работаю­щий на общее наше дело является на­правлением и здоровым полезным гащающим литературу, вполне лежащим в русле ее общего развития - в русле со­циалистического реализма. Те самые ле­гендарные что, Багрицкому кому рафинадом воена­озирающие жеребцы, по сверкали пот красными чальниками, и военачальники, командирским взглядом долину, населяют и книту Яновского. Ановский утверждает также, что на небе - на небе его рас­сказов - двигались с гор ледники и по­крывали целые континенты. Оталевар у Яновского говорит такие нездешние слова, как «звезда Альдебаран…», «журавлинаяничества. стая вечности». Все это было бы ложью, было бы плохо, если бы в книге не было поэтической правды, если бы это не было сказано поэтически хорошо. Поэтическая правда Гоголя заставляет нас верить в то, что редкая птица до­летит до середины Днепра; точнее говоря, это поэтическое преувеличение заставляет нас верить в то, что Днепр был широк, и чуден, и прекрасен. Можно любить или не любить напра­вление, под знаменами которого стоит Ю. Яновский. Но нельзя отрицать, что под этими знаменами достижимы большие  литературные победы.

АЛЕКСАНДР ДРОЗДОВ 

ныне полезно работающие в литературе, дав­но отреклись от заблуждений прошлых лет. В этой книжке сильно влетело Багрицко­му. Нельзя-де писать об историческом Ко­товском, как о Бове-Королевиче: Он долину озирает Командирским взглядом, Жеребец под ним сверкает Белым рафинадом. И если бы, действительно, нельзя было писать о Котовском так, как это делал незабвенный Багрицкий, то мы лишились бы поэмы, равной по ценности золотому слитку. Развитие советской литературы показало, что многообразие художествен­ных красок, великолепная игра фантазии художника и широкий разлив чувств опасны и вредны лишь тогда, когда они фальшивы, когда фантазия не есть фан­тазия, а только ремесленная имитация ее, когда чувство -- не чувство, а риторика. Когда, короче говоря, мы имеем перед со­бой не художника чистой крови, а лите­ртурного фокусника. Разтром Багрицкого был учинен потому, что «Думу про Опанаса» прочли интона­цией того плохого актера, который декла­мировал новеллы Яновского с эстрады Дома писателя. На том вечере критики спорили, из

Максим

Рыльский



шенно случайные ассоциации. Провалы между этими ассоциациями выдают ино­гда за поэтическое глубокомыслие только потому, что их можно дополнить любыми домыслами, Рыльский отчетливо выражает каждую свою мысль; мина поэтической многозначительности, предпюлагающая не­кий «подтекст», ему чужда. Максим Рыльский -- прекрасный знаток Пушкина-является его лучшим перевод­чиком на украинский язык, «Евгений Оне­гин» в переводе Рыльского полон живой пушкинской силы и выступает для нас еще в каком-то новом качестве, потому что фонетический рисунок русской и украин­ской речи, при всей их близости, различен. Работа Рыльского над переводом Пушкина заслуживает обстоятельного исследования, которое представит бесспорный интерес для украинского и для русского читателя. Не боясь фарисейских обвичений в кон­серватизме, Рыльский включил в книгу избранных стихов ряд лирических сонетов - «У теплі дні», «Коні», «Буря», «Чер­нитовски сонети». Сбор винограда, подвиги Щорса, город на Десне и его жизнь, - все это входит в сонеты и сво­бодно движется и дышит в столь тесном, казалось бы, стихотворном каркасе. крупных вещах и исторических поэ­мах Рыльский не позволяет себе никакой гладкописи. Он не становится на путь «изложения» известных событий, на путь заунывного повествования. В большой поэме«Марина» боязнь рав­нодушного повествования толкает Рыль­ского на несколько преувеличенную драма­тизацию и нарочитое усложнение колли­зий, В поэме много традиционных харак­теристик и внешней патетики,которые несколько сглаживаются чувством иронии, пронизывающим многие главы поэмы. «Марина» представляет серьезный по­зпавательный интерес. Взаимоотношения польских помещиков и подневольного ук­раинского крестьянства в первой полови­не прошлого века показаны в ней очень рельефно. Непринужденность и напевность стиха, острая наблюдательность Рыльского являются показателями народности его творчества. Только поэт, пьющий из одного источника с народом. мог написать: А земля лежить медова, А в глухих степах азійських, Де склоняеться без вітру Дзвінкостеблий саксаул, Добувають воду світлу, Росять жадібні простори, Живоносне зерно сіють Наші сестри і брати. Широко известная песня Рыльского о Сталине, переведенная на языки всех на­родов Союза, по своим поэтическим прие­мам отличается от его лирики, Прекрас­ный мастер стиха, Рыльский понимает, что в массовой песне многое надо оставить для музыки и голоса, в то время как в лирике стихотворнал ткань должна быть значительно гуще. Максим Рыльский сочетает в себе ка­венного песенника. В прекрасном стихо­творении «Сокольники. Песочный пере­улок» он говорит, обращаясь к Чехову, Глебу Успенскому, Гаршину:  Не дожили… померли… от тепер Заглянули б у вікна! Поглянули б… Як сивий дід просиджуе всю ніч Над приладом, що снився Леонардо, І дебатуе з онучам русявим Про свіжу політичну новину; Як пісня й труд, узявшися за Вершать великі на землі діла. руки, стране, где песня и труд взялись за руки, Гыльский написал немало хороших стихов. Родина поэта высоко оценила его труд и песню, наградив Максима Рыльского орденом Трудового Красного Знамени, Литературная газета № 13 5

сы-Максим Рыльский - поет большого литературного опыта и большой культуры. Путь его от первой книги «На островах» до «Избранных стихов», вышед­ших в этом году, - путь вдумчивого труда, путь нелегкий, но поучительный, Все значительное в искусстве является результатом преодоления традиций, Пре­одолевать традиции, не зная прошлого и не чувствуя с ним органической связи, обо-значит бороться с собственной тенью. На раннего Рыльского оказали решаю­щее влияние такие русские поэты, как Фет, Тютчев, Случевский, Сологуб, Блок, Анненский. Пассивное виденье мира ме­шало Рыльскому найти свою интонацию, потому что неподвижность омертвляет в художнике всё. При всей их одухотворенности и лири­ческом обаянии давние книти Рыльского -«Тринадцатая весна», «Звук и отзвук» и др … полны той поэтической разноголо­сицы, которая знаменует собой пору уче­Самоутверждению всегда предшествует мучительная и неравная борьба с тем, что дорого сердпу поэта и что в то же время заглушает его собственный голос. Только злой умысел и жалкое недомыслие могли, например, трактовать отношение Маяковского к классикам, в частности к Пушкину, как отношение ироническое, высокомерное или пренебрежительное, Ма­яковский безжалостно боролся со своей любовью к Пушкину, когда чувствовал, что эта любовь грозит перейти в привыч­ку, Он не давал оскудевать поэтическим страстям, он шел, не останавливаясь, и требовал общего движения. Понимать Ма­яковского иначе - значит сводить но­

ЛЕВ ДЛИГАЧ ваторство нашего великого главаря к по­лиграфическому приему, к рубленой строке. Подобно Маяковскому, каждый подлин­ный поэт, всем сердцем любящий своих предшественников и учителей, не дает из­вестковому слою традиций покрывать жи­вую плоть стиха. Максим Рыльский в те­чение двадцати девяти лет плодотворной работы исподволь, с большой настойчиво­стью, освобождался от всего, что омерт­вляло его поэзию. На первых порах Рыль­скому помогло то, что и сейчас остается неоспоримым качеством его стихов,-тон­кое и острое чувство природы, великолеп­ное знание родного языка и его музыкаль­ного строя. Однако книжный мир, которым жил поэт, еще мешал этим свойствам до конца проявиться в стихах. Исподволь вы­кристаллизовались индивидуальные черты поэта, которые нашли свое выражение в таких стихах, как «Герда», «Моя бать­ковщина», «Серпень з вереснем стиска­ють», «Окна» и т. д. Поэтическая цельность и простота Рыль­ского по праву должны быть поставлены в примемногим поэтам, в стихах кото­рых находят смутное выражение совер­Приближение Рыльского к замечатель­ному украинскому фольклору, к народной песне, к Шевченко, расширение диапазо-В на поэта, работа над большими повество­вательными вещами, вмешательство жизни и вмешательство в жизнь при сохранении всех прежних качеств - вот основные симптомы художественной зрелости одного из лучших поэтов Советокой Украины.

ствуя его далеко не рядовую даровитость и боясь или не желая сказать об этом во кого вышел Яновский: из Бабеля или Го­голя, «Оранжевое солнце катится по небу, весь голос. Почему так? Я думаю: произо­шло так потому, что Яновский открыто и ярко работает в так называемом романти­ческом направлении, в «опаспом» направ­лении, а до сих пор многим еще не со­всем ясно, лежит ли романтическое на­правление в русле социалистического реа­лизма, или начисто выпадает из него. Романтическому направлению у нас не везло. Многим казалось, что поэтическая приподнятость чувств есть приподнятость наигранная, искусственная; что изобилие красок есть игра в некий литературный комфорт; что слишком свободный полет пи­еательской фантазии искажает, извращает жизнь, уводит читателя в сторону от жиз­ненной правды. «Социально полезный ге­роизм держится не на романтике, а орга­нически противопоставлен ей», - писал в свое время один из работников Лефа. Я ци­тирую по книжке, которую мне не хочется вдесь называть, потому что она вся на­правлена на изничтожение художествен­ной литературы, и многие авторы ее, как отрубленная голова, нежный свет за­горается в ущельях туч, штандарты за­ката веют над нашими головами», - пи­шет Бабель, «Лесной ветряной флот плыл в широкую даль, на небе плескались си­ние озера в снеговых пустынях…» - пишет Яновский. У Гоголя есть строки: «Чорт побери! да есть ли что на свете, чего бы побоялся козак?! Не малая река Днестр, а как погонит ветер с моря, то вал дохлестывает до самого месяца». у Яновского: «Но еще не делали своего про­рыва под Касторной товарищи Воройтилов и Буденный, еще - месяц июль, и херсонская жара. Встает даль великих боев… о, бурный и нежный девятнадца­тый год!» Да, интонации совпадают, И если, не входя в сравнительную оценку голосов, вообразить этих писателей поющими, то можно сказать, что спевка пройдет удач­но. Но можно ли словами Гоголя сказать о новеллах Яновского: «опытные читате­ли заметили в них чрезвычайно много по-

пистолет, и, когда нужно, он переходит от благословений к стрельбе. Дьяк Гаврила - фигура исторически вполне реальная. Драматург не мог игно­рировать ту роль которую подчас иг­рало православное духовенство в осво­бодительной войне украинского народа. С Запада надвигалась ядовитая волна ие зуитства. Польские захватчики, стремясь уничтожить самобытность украинского на­рода, огнем и мечом насаждали католи­ческую веру. Знаменитый пан Вишневец­кий приказал однажды буравить глаза двадцати православным дьякам. Украина стала непроходимым барьером для вла­сти римского папы, стремившейся распро… страниться на Восток, в Россию, В образе Гаврилы много привлекательного, - он героичен. Мне кажется, что пьесу «Богдан Хмельницкий» нашим театрам играть бу­дет нелегко. Она может доставить и мно­го радостей и немало огорчений. Театру и актеру, привыкшим к бытовому, камерно­му психологизму, нечего здесь делать, «Богдан» принадлежит к новой, героиче­окой струе нашего искусства, истоки ко­торой-в славной истории нашего народа и в его героическом настоящем Между которм прошном году шли  - немецкие пушки под Корсунем, - пря­мая связь героических традиций. Бесспорно, что лобовой, изолированный разбор пьесы Корнейчука привел бы к обнаружению ее недостатков. Такой раз­бор нужен и полезен прежде всего дра­матургу. Но было бы непростительной ошибкой умолчать о новаторском значе­нии этой талантливой пьесы. Еще несколько слов о национальном Со-карактере «Богдана». Выше я уже гово­рил, чтобраз главного героя пьесы сов­падает с тем представлением о Хмельниц­ком, которое в веках сложилось у украин… ского народа. Долгое время выдавалась за национальное искусство пресловутая «ма­лороссиянщина». Богдан Хмельницкий не раз становился жертвой этих пошлых, насквозь провинциальных театральных традиций. И пьеса, и спектакли. нового «Богдана», ожидающиеся на-днях в луч­ших театрах Украины, идут против этой «малороссиянщины», выступают ва дей­ствительное украинское искусство - на­циональное по форме, социалистическое по содержанию КИЕВ, 2 марта.

ние о тактике и маневрах обеих сторон.  Важно, что батальные эпизоды - вы­работка плана, история с польскими пуш­ками и т. д. - живут не сами по себе, а как существенная часть сюжета. В пьесе много смертей. Богдан во вре­мя совета старшин выстрелом из пистоле… та убивает изменника - куренного ата­мана Лубенко. Доведенный до бешенства известием о победе Богдана над поляками, тайный иезуит Лизогуб разряжает писто­лет в казака, восторженно провозглашаю­щего «Слава!…» Старуха Варвара - му­жа ее замучили поляки - убивает преда… теля Сажу, пытавшегося поджечь лагерь. Вогда хотят отравить, но Варвара вы­пивает яд, приготовленный для гетмана, и умирает. Лизогуб убивает Зосю - свою сообщницу, чтобы она на допросе не вы­дала его. Все крупно в пьесе - и предательство и героизм. Последовательный негодяй Ли­зотуб ведет большую игру, по всем прави­лам, выработанным святыми отцами орде­на иезуитов,и он стремится к крупной пели, этот тонкий и умный войсковой пи­сарь, - хочет завладеть гетманской бу­лавой, хочет отдать Украину папе и ко­ролю. Славный рыцарь Богун, непревзойден­фектовальщиих циторующий гориия, ют его в измене. Они обмануты, Богун чист. Он подавлен обвинением, и он не защищается, молчит. Вот что сделал казак Тур. Это произо­шло перед боем. У поляков было много пушек, у казаков мало. Нужно было вра­жеские пушки обезвредить. Тур пошел к полякам, нарочито, но как бы нечаянно, попал в плен. Сразу же его начали пы­тать, спрашивая о расположении войск Хмельницкого, Поляки не анали, что Тур для того и пришел, чтобы под пытками обмануть их. Они его замучили досмерти, но перед смертью он выдал, где васела казацкая конница, На самом деле он об­манул своих мучителей. Его замысел удался: поляки поверили, и все пушки направили не туда, куда следовало. А пе­ретягивать пушки во время боя не легко. Это и решило исход сражения. Народ по­бедил. Вот как Тур утоваривает Богдана отпус­тить его на подвиг: …Дай насмеяться перед смертью над ляхами старому казаку. От будут клясть меня, чортовы паны ляхи, когда вы уда­рите на них из того леса. Позволь, гет­ман, На что тебе я, старый, сдался? Я

пойду в пекло чертям дрова подносить, ты ж сбережешь свои полки, а их у те­бя немного. Так что я поехал, бувай здоров, гетман. Побей панов всех до по­следнего, освободи отчизну из неволи…» Герои пьесы говорят на языке простом. грубом, но вместе с тем и романтически взволнованном, Вот слова Ботдана перед трупом Варвары: «… Скажите, полковники мои, не раз вы со смертью встречались и в боях поседе­ли. Скажите же, рыцари, есть ли на све­те возмездие за все муки нашего народа? Где конец страданиям? Склоните же го­ловы в последний раз над великим серд… цем, которое остановила измена. В могилу вместе с тобой я кладу и свое сердце. Отныне в моей груди нет больше его. Нечеловеческая лютость у наших врагов. Нечеловеческий приговор, вместо сердца, я кладу в свою грудь. Перед твоим холод­ным челом присягаю, что скоро ты услы­шишь, как небо содрогнется от моей ме­сти. Погибнет враг, его могилами по­кроется степь, и в отечестве вольном бу­дущие поколения сложат тебе венок счаст­ливых песен. Прощай и прости…» В пьесе есть роман между Богуном и Соломней, внучкой Варвары, Эта любов­в лагере с саблей на боку. Ей предла­гают, чтобы доказать право свое носить оружие, сразиться с Богуном. Она охотно становится в позицию для боя. Но Бо­гун, непобедимый Богун, на этот раз сдается, Пылкий рыцарь полюбил с пер­вого взгляда: Соломия возвращает ему саблю. В другой сцене Богун спорит с воз­любленной перед боем … он не хочет, чтобы она участвовала в сражении, ломия настаивает, они бьются рядом. И последнее: оклеветанный Богун при­говорен к смерти, Соломия не согла­шается поверить, что он изменник, она знает своего Богуна, любит его и не сом­невается в его преданности народу. Все. Любовь, возникающая мгновенно и на всю жизнь, чувство абсолютно цельное и чистое, - это бывает в народной сказке. Так любят романтические герои Вальтер­Скотта. Вспомнив о Вальтер-Скотте, нужно рас­сказать о дьяке Гавриле. Этот священно­служитель Запорожской Сечи наделен могучей дланью и добрым сердцем. Он воин не хуже других. За поясом у дьяка Гаврилы исправный

В личной жизни Хмельницкого была  большая драма. У него был враг - поль­ский пан Чаплинский, похитивший у Бог­дана жену, запоровший насмерть сына и захвативший хутор, принадлежавший Хмельницкому. Когда все это случилось, Богдан восстал. Такая коллизия - месть за жену, за сына, за поместье … очень приманчива, и нет ничего удивительного, что были напи­саны пьесы, в которых гигантская исто­рическая жизнь Богдана Хмельницкого сжималась до микроскопически-ничтожной (сравнительно) личной жизни обиженного сотника. Назовем пьесу М. П. Старицкого, нарисовавшего национального героя Ук­раины в сладковатой, мелодраматической манере. Украинская националистическая исто… риотрафия во главе с Кулишом мстила Богдану за то, что он вырвал Украину из польской неволи, избрав «меньшее зло»- подчинение русским царям. Она порочила Хмельницкого как человека и в этом омысле целиком сходилась с поляками Богдан (Сенкевич), на взгляд которых был пьяницей и разбойником. Так складывался до самого последнето времени литературный и театральный об­раз Богдана Хмельницкого. К счастью, на­род устном твордестав сохрания игнорировать память и художественную проницательность народа. Советскай дра­матург должен был перенести в свое про­изведение образ мудрого, сильного и са­моотверженного вождя, созданный народ­ным творчеством. Нервая часть трилогии о Хмельницком охватывает следующие исторические со­бытия: выход восставших казаков и кре­стьян из Запорожокой Сечи 22 апреля 1648 года навстречу польской армии, раз­гром Стефана Потоцкого в сражении на Желтых Водах, победа над поляками под Корсунем, третья победа - под Пилявца­ми, торжественный в езд Богдана Хмель­ницкого в освобожденный Киев 17 декабря 1648 гоча и знаменитый «прием послов» различных государств, на котором опре­делилась окончательно ориентация на Россию восставшего украинского народa Это очень емкое произведение, вместив­шее в себе не только много событий, но и много людей. В некотором смысле это батальное про­изведение - сцена, когда герои пьесы на­блюдают и руководят сражением на Жел­тых Водах, разработана так, что у зри­теля остается полное и точное впечатле-

C. НАГОРНЫЙ «БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ»

Заметки о пьесе

Лишь зрелое искусство отваживается да создание образов всенародного значе­ния. Сравнительно недавно Павло Тычина написал «Шаблю Котовського» - поэму бесстрашном богатыре, витязе револю­ции, «Щорс», фильм Довженко повеству­т о человеке, достоинствами своими рав­ном героям поэм Гомера и тех «дум», ко­горые издревле творил украинский на­род. Одновременно с «Шаблей» и «Щорсом» появляется «Богдан Хмельницкий»-пер­вая часть героической трилогии Александ­ра Корнейчука. В центре этого драматиче… провледения стоит мошиит фнура роя гигантских масштабов. На Богдане, на движении, которым он руководил, пере­ломилась история не только его родной Украины но и Польши: украинский на­род навсе навсегда отошел от шляхетской Польши, начав делить судьбу с русским, оратским народом, а Польша, благодаря отладению Украины, покатилась к окон­чательному развалу, Народная война, ки… певшая в середине XVII столетии между Днепром и Вислой, выдвинула вождем своим читиринского сотника Богдана Амельницкого. Ему доверил свою судьбу восставший народ. С тех пор, почти 300 лет, не умирает память Богдане, и слепцы­бандуристы поют о славном Хмеле, Появление названных трех произведе­ни позволяет нам еще и еще раз гово­рать об искусстве Советской Украины, как об искусстве, достигщем расцвета и зрело­сти. Это искусство завоевало право на большую тему и пользуется ею дерано­венно, мастерски. Ооветский драматурт, задумав писать о Богдане, встретился с литературной и театральноой традицией, которую он не мог дродолжить, а обязан был разрушить.