B. ГРОССМАН

Степан Нет, - вдрут сказала Марья Дмит­риевна, - это за Абрамом, я чувствую! Звонок оборвался, Мгновенье они стоя­ли неподвижно, Казалось, все снова ста. ло тихо, спокойно, мирно: стол, погасший - Продолжительный сильный звонок послышался из передней Он ослабевал, усиливался, вновь ослабевал - звонив­ший, очевидно, то нажимал до отказа, то отпускал кнопку. - От больного наверное, - сердито ска­зал доктор, идя к двери. самовар, темная винная бутылка, блюдо с пиротами, салат, конфеты, хрустальная сахарница, стулья, ковер, картины на стене. И в то же время эта мирная об­становка и мгновенная тишина были не­лены и страшны, как страшен в пылаю­щем доме сонный покой не тронутойеще огнем комнаты, как нелеп чинный поря­док на столах, когда вихрь, распахнув окно, краткий миг колеблется, прежде чем ворваться в дом. Когда вновь раздался звон, они точно почувствовали облегче­ние, переглянулись, и доктор спросилу Бахмутского: -Как же быть, открывать? Спросите -кто. Если скажут - от больного, - сперва откажите открыть. если полиция -- скажите, что раньше дол­кны одеться. Он быстро прошел в комнату и вернул­ся с чемоданчиком, в пальто и в шапке. Доктор уже стоял в столовой и, указав рукой в сторону входной двери, кивнул головой. Сперва соврали, что от больного, сказал он, - а когда сказал, что ночью не езжу к больным, какой-то тип крик­нул: откройте, полиция! Я им заявил что Он пытался говорить тихо, но от не­привычки и волнения большой голос его выскальзывал из шопота, гудел во всю силу и наверное был слышен в передней, за дверью. Снова зазвенел звонок. Оставайтесь, плюньте, куда вы пой­дете ночью, больной! Я за все отвечаю!… вдруг сердито крикнул Петр Михайлович, со злобой чувствуя, как подлые мысли о ждущих ето неприятностях все беспо­койней и тревожней овладевают им. A Марья Дмитриевна прислонилась к стене и пристально смотрела на Бахмут­ского. Он стоял перед ней в незастегнутом пальто, в нахлобученной на лоб шапке, с воротом, наполовину приподнятым вок­руг шеи, с немного прищуренными глаза­ми. Ей показалось, что она проникла во все его мысли: мелькнули перед ним чер­ные шинели городовых, окошечко с ре­шеткой, белая пелена туманных сибир­ских снегов, тяжелая северная ночь, показалось, что он должен вскрикнуть от ужаса, побледнеть, он так недавно вер­нулся после долгой мучительной ссылки. и вдруг ее поразиловедь он был спо­коен, смутлое лицо его не изменило своего обычного выражения, оно было усталым, обычным. Таким он вошел впервые, таким она видела его идущим по улице, таким он пришел час тому назад и таким он сто­ял перед ней сейчас, уходя, Этот вихрь, мрак открывшейся бездны, потрясший ее и Петра Михайловича, был для него обыч­ной жизнью. Он сохранял свои обычные мысли, насмешливость, интерес к книгам (он старательно прятал в карман пальто

Кольчугин

шись внезапно. - Как вы можете? сказал он, и Бахмутский сразу понял,что Звонков не ошибся; все, что ни скажед этот молодой рабочий, - правда и ни­чем, кроме правды, быть не может. Вскоре они сидели рядом на доске, Бахмутский говорил Степану: - Жить не хочется, жить? Да как вы смеете даже думать так Он облизнул губы - внезапная острая заблудившемуся, охватила его. Лицо сте­тяже-авемуся, окватила его. Лицо Сте­зажигал время от времени, - выглядело бледным, некрасивым. Одежда его каза­лась нищенски бедной, голос был сиплым, глухим, и то, что он сидел в холодном, сарае, и то, что кругом шла же­стокая, железная жизнь и что любовная драма парня была так наивно беднаи проста, все это растрогало и взволновало Бахмутского Он всегда был очень далек от таких мыслей и представлений: моло­дые революционные пролетарии казалиск ему громкоголосыми, мускулистыми, ре­шительными, быстрыми в движениях и поступках. Первое мгновенье он даже растерялся, поняв, что ему суждено вне­запно сделаться участником личной дра­мы. Но он быстро подавил в себе нас­мешливо-недоброе чувство и с горячно­стью заговорил. Он знал, что не отличает­ся большим тактом в личных делах, об этом часто говорила ему Анна Михай­повна, - но на этот раз, случайно или неслучайно, он поступил правильно. Он пи слова не сказал о том, что произошло, пе стал уговаривать Степана, не стыдил его, ничего не внушал ему. Он начал говорить так, как говорят матери и нянь­ки: жалея и любя. Говоря, он испытывал странное волнениеи грусть, и неловкость, и умиление, Он точно одновременно стал моложе и дряхлей: как юноша, горячо от­давшись чувству, на время забыв, где он, откуда и куда идет, он в то же вре­мн испытывал печаль и слабость - и пенто еще, волновавшее и смущавшее его своей непонятностью. - Вот, знаете, товарищ Степан,-быст­ро говорил Бахмутский, - когда я шел сюда, в долине возле завода поднимался туман; я не знал, что в этих местах зи­мой бывают туманы. Где мне только ни приходилось видеть туман на Днепре и на Волге, и в Альпах на Юнгфрау, и за Полярным кругом, и знаменитый лондон­ский, и когда я шел по дороге, туман под­нимался все выше, застилал завод, по­думайте, такая хлипкая, холодная материя сумела сделать невидимой эту огромную пылающую махиву. А потом, как пола­гается, подул ветер, и все стало на свое место. И я - знаете - шел и размыш­лял о жизни в тумане. Вот, я себе пред­ставляю, Колумб стоит на мостике своего судна. Он идет через туман, в море, по которому впервые плавают люди. Это все старые разговоры. Ночью, вглядываясь в туман, он думает: «Вдруг нет там обето­ванной земли, вдруг все это бред, там только туман да вода. А может быть, и того хуже - голые скалы, холодный ве­тер, дождь, камень». И человек этот бо­ио-рется, даже с самим собой борется и плы­вет вперед. Пусть себе плывет, бог с ним, это все пустяки. Но я вот люблю эти хо­лодные, темные ночи. Ветер, туман, мрак. И мне представляется вся наша громад­ная страна Россия в этом мраке, холоде, грязи. Сибирь и Волга, и всюду темно, и всюду туман. И всюду, товарищ Степан, в этих страшных дерев­по всей России них. в мастерских, на ткацких фабриках, на громадных заводах работают люди. И во-бпредставляю, как они идут в ноч­ную омену, собираются на работу, выхо­из подвалов, спускаются с чердаков. За-дома сидят их жены, хилые дети, ста­рики в тряпье, при тусклых лампочках, при которых и вы наверное читаете свои книги Люди эти создают прекрасные ве­щи, но домой, Степан, они не приносят шелка, который ткут в эти длинные зим­ние ночи Домой они приносят свою уста­лость, И страна под гнетом, Россия в ту­мане, в вечном страшном холоде. Темный, огромный кабак, где царь, жандармы гра­бят и насилуют, обманывают простаков. Каторга, и притом русская, бессрочная в тумане, холоде и темноте. Он увлекся и уже не чувствовал печа­ли и слабости, он уже не жалел Степана Кольчугина. Обычное состояние стреми­тельной силы, напряжение жаркого дей­ствия вновь вернулись к нему. - Маркс! - громко сказал он. - Карл Маркс, вот кто стал для человечества Ко­лумбом. Если б вы знали, Кольчугин, что такое гений этого человека. Сотни великих умов до него пробовали вести корабль. Спартак, Марат, Робеспьер, Бабеф, И ко­рабль пошел, и он идет, чего бы это ни стоило. по-Степан - Кольчугин, мы идем к мировой рево­люции, - вдруг тихо сказал Бахмутский, знаете ли вы это? молчал. Вы несчастны? - сердито спросил Бахмутский. - Вас обманула женщина? Вы думаете, я не люблю жизнь, просто жнаць? Красоту моря, васну, семью свою, выпадет горькое чувство. У меня нет до­ма, нет даже того, без чего немыслим рос­сийский обыватель, - паспорта нет. Но я ни с кем не обменяю свою судьбу, Кольчугин, ни с Толстым, ни с Менделее­вым. Знаете? Если б мне пришлось ты­сячу раз жить, я бы тысячу раз прожил жизнь так, как живу сейчас. Я не хочу счастья для себя! Жизнь -- это до­рога, а по правильной дороге всегда труд­но ходить. А для чего бороться, за что бо­роться, против кого бороться? Можно за многое бороться, Кольчугип. Но я знаю только одну борьбу, это - борьбу рабо­чего класса. А счастлив ли я? Да на это плевать - прежде всего мне самому. Долго еще говорил он, и хотя Степан не отвечал на его вопросы, Бахмутский безошибочно чувствовал, что слова его не проходят даром: Кольчугин вышел из страшного и печального состояния, в ко­тором Бахмутский застал его, и, вероятно, уже ужасался и недоумевал, как могло случиться, что вложил он голову в петлю. Через несколько часов Бахмутский бла­гополучно выехал из города по макеевской дороге - туманное утро было хмурым, темным, но воздух потеплел. Бахмутский, полузакрыв глаза, оглядывал голую, бес­снежную степь, в мозгу неторопливо шли мысли, где заночевать, не провалилась ли вслед ва кравченковской квартирой и ма­кеевская явка, не безопасней ли изменить маршрут - минуя Макеевку, пробраться на Ясиноватую, оттуда в Мариуполь, Та­ганрог. Лошадь шла почти шагом, и ши­роконосый парень-извозчик, обмотанный платком, не подгонял ее. Видимо, и воз­нице и лошади некуда было торопиться, их не утнетали холодное, серое небо, пе­чальная, изрытая земля, туман, изморозь, горы породы в клочьях серого и желтого тумана, запах серы, пропитавший, каза­лось, и небо и землю. Литературная газета № 14

Отрывок из третьей книги 

врелищем. Завод лежал прямо перед ним. Тысячи белых электрических огней сияли холодно и ворко, над батареями коксовых печей пылали бесчисленные желтые и красные огии, колеблемые сильным вет­ром. Бахмутскому казалось, что толны на­рода размахивают факелами и что лый гул, подобный гулу моря, голоса тысяч не видимых во мраке людей. Со стороны домен раздавались глухие взры­вы кромадные металлические гола печой Долго стоял Бахмутский, глядя на ноч. пой завод. Он поставил чемоданчик рядом с собой и жадно всматривался, точно на всю жизнь стараясь запомнить это зре­лище, не упустить ни одной подробно­сти, мелочи, все унести с собой. Какой огромной силой был этот заводище, ка­кие богатыри работали на нем! Ему вспомнились лица рабочих, бывших на се­годняшнем конспиративном собрании, и он старался представить их себе на ноч­ной работе ореди искр и пламени: в тя­желых фартуках они били молотами по раскаленному металлу. Этот молодой до­менщик Степан Кольчугин, о котором с таким восхищением говорил Алексей, ве­роятно тоже вышел работать в ночную смену. Жидкий чугун, жаркий и ослепи­тельный, течет из домны, и молодой ра­бочий на мгновенье задумался, отошел в тускло блестели в свете пламени и элек­тричества. Иногда над ними подымалисыром многосаженные клубы кровавого дыма, и густое, быстрое облако ярких искр, трепе­ша, мчалось в небо; тогда низкие зимние облака розовели, будто накаляясь, и Бах­мутскому казалось: вот они сейчас вопых­нут, и громадный красный пожар охватит небо и землю. оторону и вопоминает слова, услышан­ные на конопиративном собрании. Какая сила рабочие люди, собранные воеди­ног Ничто в мире не может быть им про­тивопоставлено, они хозяева жизни,и скоро уже, скоро они заявят миру о сво­ей силе, о своем праве властвовать, Бах­мутский набрал воздуху в грудь, припод­нялся на носки, взмахнул рукой. -Хорошо, а-а, как хорошо, какаязре­лость, зрелость, - сказал он, - Он вы­нул часы, белый циферблат казался чуть­чуть розоватым, Было всего лишь двад­цать минут второго. Бахмутский спрятал часы, наклонился и ощупью нашарил руч­ку своего чемодана, продолжая глядеть на завод, Ручка стала холодная, обжигаю щая. -Что ж, прогулки полезны для здо­ровья, - снова подумал он и пошел вдоль железнодорожного полотна, том месте, где железнодорожное по­лотно пересекали мягкие доски переезда, разбитые подковами, он постоял немного в раздумье и пошел, по дороге. Мысли его были заняты заводом. «Как тяжело было Чернышевскому, - думал Вахмут­ский, - он чувствовал, что сила, приз­ванная взорвать старый мир, еще не соз­рела. Какие тяжелые муки, вероятно, пытывал он, физически ощущая эту сте­ну, глухой, тяжелый камень, отделяющий его от революции Мыслью оп был уже с нами, а жизнь его шла в период вязкий, темный. И снова, вспоминая завод, Бах­мутский думал: «Зрелость, зрелость, зре­лость!» того шел в сторону где соб­уви­Сам не замечая, он дома, недавно проводил рание, Внезапно остановившись, он дел запертые ворота, одиноко стоящие пе­ред домом, тропинку, отделяющуюся от дороги и ведшую мимо этих запертых рот к сеням.В окнах нет света - зна­чит спят, обыск в темноте не производят. Закончили уже? Нет, не может быть. сада? Какой смысл устраивать засадупос­ле собрания. И хотя Бахмутский понимал, что все же благоразумней пройти мимо этого дома, не останавливаясь, даже ине оглядываясь, он свернул на тропинку и пошел к дверям. Он сам не знал, поче­му сделал это, но у него сразу возникло чувство полной безопасности этого дома, и ему захотелось зайти в темный сарай, сесть на доски возле горна и отдохнуть. «Может быть, угли теплые, я погрею ру­ки», - подумал он, как опытный конспи­ратор доверяя чувству спокойствия и уве­ренности, внезапно возникшему в душе. Он знал в себе это чувство и верил ему, хотя никому не говорил о нем, находя его необ яснимым и как бы непристой­ным для маркоиста. Он часто вспоми­нал старика-охотника, у которого жил во время первой ссылки. Старик рассказы­вал, что сразу чует - есть ли зверь в ветвях густого дерева «Стоит оно темное, сердце стучит здесь!» ули-Вахмутский уверенно толкнул дверь, прошел в сени, вынул спички из карма­на, нащупал дверь, ведущую в сарай, она была полуоткрыта, и, переступив порог, зажег спичку. Секунду он оставался не­подвижным, растерявшись, по вдруг няв, кинулся к человеку, стоявшему на опрокинутом боченке из-под кислой ка­пусты (Вахмутский сидел па этом боченке носколяко тасов назал) и негвомно, во опарашени внезалностью, оттолкнуверевку и тяще­ло соскочил на землю, Бахмутский вновь зажег спичку и при свете ее узпал моло­дого доменщика Степана Кольчугина Тем­но и скорбно глядели глаза, и мертвым казалось лицо Степана, освещенное жел­тым пламенем спички. ничего не разберешь, а мне - прямо в - Предал, а теперь в петлю? вешать­мелькнулаамутскогомслсвою ся, - мелькнула у Бахмутского мысль, и он грубо, громко спросил: -Немедленно отвечайте, что это, по­чему? Степан молчал, все еще не понимая, от­куда в его страшную последнюю минуту мот появиться приезжий. Долго Бахмут­ский допрашивал его, и долго молчал Сте­пан. По резкости и грубости вопросов, по настойчивости, с которой вопросы задава­лись, Степан вдруг понял, в чем подозре­вает его приезжий. Он вздрогнул, очнув­СТЕПАН ЩИПАЧЕВ ТРИБУНА Ты долго смотришь на Эльбрус, рюкзак на плечи надевая. Почти до звезд вознесена вершина снеговая, И ты, поднявшись на нее отвесной каменной тропою, увидишь весь, до самых Млет, Кавказ перед собою… Стоит - совсем невысока - в тени знамен трибуна с езда, но выше Шат-горы она и выше Эвереста. С нее открылся коммунизм, как открываются долины, иувиденные в первый раз со снеговой стремнины.

В Государственной Третьяковской галлерее на-днях открывается «Всесоюзная выставка молодых художников». На снимке: картина художника Б. А. Колозяна «Колхозники обедают в поле».



Художник и человек наших дней Ф. ГЛАДКОВ  «На основе победоносного выполнения второго пятилетнего плана и достигнутых успехов социализма, СССР вступил в треть­ем пятилетии в новую полосу развития, полосу завершения строительства бесклассового социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму, когда решающее значение приобретает дело коммунистического воспи­тания трудящихся, преодоление пережит­ков капитализма в сознании людей - строителей коммунизма». Этот тезис доклада товарища B. М. Молотова на XVIII с езде с классической выразительностью и глубиной характери­зует основное содержание эпохи, ее «дух» и философию и намечает генеральную ли­нию развития коммунистической культуры и воспитания коммунистического сознания, Под этим знаком, под этим знаменем че­ловечество шестой части мира идет к сво­ему счастью. Наше солнце поднимается все выше и выше. Творец нового, комму­нистического общества, наш народ проло­жил твердый путь в великое царство сво­боды. «Коммунизм для нас не состояние, ко­торое должно быть установлено, - учат нас Маркс и Энгельс, - не идеал, с ко­торым должна сообразоваться действитель ность. Мы называем коммунизмом действи­тельное движение, которое устраняет те­перешнее состояние». Наш советский человек превращает идеал в действие, в поведение и ставит этот идеал как практическое дело настоя­шего дня. Он не удивляется самому себе, хотя и достоин всяческого удивления, Он создает изумительные чудеса во всех об­ластях труда, но считает, что это … по­вседневная его работа. И самое великое чудо - наука и искусство, которые он поднял на высшую ступень, это … си­стема его мыслей и деяний. Движение нашей жизни могуче, ритмы ее строги; наши годы -- это эпохи. Со­вершается борьба не только за утвержде­ние новых отношений и новых творческих завоеваний, но и борьба с привычками и предубеждениями прошлого, с болезнями и рудиментами вчерашнего дня. Неределка, переплавка людей - это наиболее слож­ная, трудная, мучительная борьба. Писатель наших дней - это писатель­революционер, писатель-боец, писатель­ленинец. Он не только наблюдатель, но и деятель. Чтобы понять все процессы жиз­ни, чтобы быть в сердце действительно­сти, надо самому быть в рядах действую­ших масс и непременно в авангарде кол­лектива. Надо с первых же часов моби­лизации участвовать во всех боевых опе­рациях и уйти последним в свою мастер­скую, чтобы создать поэму пережитой борьбы. Родилась новая женщина - боевой то­варищ рабочего и колхозника. Создалась целая армия воинствующей, героической молодежи, Это - люди, которые дали мно­гочисленную, подлинно нашу интеллиген­нио, с ковыми трудовамии казыками, с большевистской целеустремленностью, ленинско-сталинской закалкой. Эта наша интеллитенния - уже ведущая сила. Проследите историю заводов и колхозов, и вы увидите, что они ведутся и управля­ются преимущественно нашей молодежью. Мы крепко закладываем основы комму­нистического мира. Но мы не только ка­менщики. Мы - творпы коммунистиче­ского общества. Мы уже сейчас разреша­ем все проблемы, поставленные перед нами будущим. У нас нет уже эксплоатации человека человеком, но мы живем в ве­личайшей борьбе с окружением вражеских чия, Только у нас возможно появление ударничества и соревнования как әнтузи­азма и планомерной борьбы за хозяйствен­ную и культурную мощь своей страны. И тут невольно выдвигается на первый план проблема личности. Впервые эта про­блема была поставлена по-настоящему на­шей литературой. Но разрешить ее во всей полноте пока еще не удалось. Не потому ли проблема так называемого «положи­тельного» героя, «ведущего характера» остается попрежнему в порядке дня? Мно­го тромких фраз говорилось об этом «ве­дущем терое», но слова так и остались словами. А человек наших дней, полных ярчайших проявлений, выходит твердыми шагами навстречу художнику. Вопрос только в том, чтобы изучить этого чело­века, проникновенно взять его как полно­ценную личность, как типический образ, как героя нашего времени. Нет, не описы­вать его, не фотографировать, а создать цельный харантер как живую индивиду­альность с наиболее яркими, эпохальными особенностями ето существа. В чем же особенности этого «ведущего героя» Основная его черта - это на­пряженная творческая знергия. При огром­ной любки к жизни он знает свои силы и умеет эти силы преобразить в дело. Он знает себе цену, и его личное достоинство определяется критическим его отношением

сил: тут не только капитатистический мир с его страшными орудиями разрушения, но и врат внутренний, и собственнические пережитки в быту и в сознании людей. Писатель современности всеми нитями связан с животрепещущими вопросами на­шего дня, Он призван быть летописцем настоящего. Он - певец и глашатай пе­реживаемых дней. Он обязан не отставать. Создается новое общество, рождается и мужает новый, социалистический человек резвый - творец чудес, дерзновенный и трезвы реалист-мечтатель, непрерывно, расчетли­во, планомерно воплощающий мечту в дей­ствительность, Он создает новый, неви­данный ритм жизни - ритм труда (будь это цех, шахта, научно-исследовательская лаборатория), ритм мысли, ритм времени. Это - высший род наслаждения, ибо ритм - это цель, воплощенная в дей­ствие, в динамику плана. Сколько новых проблем, мыслей, чувств загорается с каж­дым новым шагом, с каждым новым вадо хом, с каждым новым ударом сердца! Большой и сложной проблемой стоит перед художником человен наших дней. Нужно тениальное проникновение, чтобы увидеть, узнать, понять, поднять его воплотить в «петленный» образ - в тин эпохи, как это могли делать огромные поэты прошлого. Наша советская литература создала мно­го незабываемых характеров, ярких картин героической борьбы за власть Советов, за социалистическую промышленность и кол­хозную деревню. Новый пейзаж расцветает на страницах книт, не виданный раньше никотда. Повые поэма и песня волнуют миллионы, Наше искусство зреет, и сила его становится все более могучей и неот­разимой. Мы создаем великий план, мы упорно и организованно ведем борьбу с природой, преображая ее, овладевая ею на благо трудящихся. Наша организация хозяйства и труда невозможна без неустанного, богатейшего творчества рабочих масс. Организатор и хозяин, созидатель и работник, наш народ призван к всестороннему агроявлению всех своих творческих сил. Талалты и способ­ности пробуждаются и расцветают, как зе­лень под ослепительным солнцем весны. Превосходно сравнение наших людей с плодовыми деревьями сада, данное вели­ким Сталиным. Каждое дерево одинаково ценно, каждое дерево в нашем социалисти­ческом саду требует заботы и любовного ухода. Каждый человек, участвующий в общественном труде, создающий ценности, должен воспитываться, гармонически раз­виваться, непрестанно расти и совершен­ствоваться. Энтузиазм и героизм стано­вятся в социалистическом труде массовым явлением. То, что называется вдохнове­нием, является уже как под ем творческой энерсии, хораторной собенносттвю наше­го человека. Каждый человек из миллионов - рав­ноценная личность, и каждая индивиду­альность - своеобразна, оритинальна. По­степенно исчезает грань между трудом умственным и физическим, потому что раз­мах социалистической культуры во всем разнообразии ее слагаемых захватывает глубокие пласты народных масс. Культую­ная революция вооружает всех и каждого неотразимым оружием знаний и ленинско­сталинской целеустремленностью. Уваже­ние и любовь к товарищу, к соратнику приобретают характер человеческого вели-

и к вешам, и к людям, и к самому себе. Он взращен и воспитан комсомолом, пар­ето теменкой философской книжки, которую вчера положил в сто­ловой на овальном столике). И на мгно­венье чувство какого-то мистического во­сторга охватило Марью Дмитриевну - вечный рыцарь», дума­«вечный рыцарь, ла она, и ей хотелось встать на колени этим человеком. Она видела его, трудное назначение в жизни - итти бу­дить, вести других, бороться, забывать о себе, не успокаиваться до последнего дня своей трудной жизни. «Рыцарь, рыцарь, рыцарь на всю жизнь, нигде, никогда он не устанет, не успокоится, спорщик, про­поведник, с вечной философской книгой» Но она, конечно, не стала на колени, зная, что это внешне смешно, неизящно, без­вкусно, а только молча пожала протяну­тую руку Бахмутского и улыбнулась, кри­вя дрожащие губы, когда он сказал: Кажется, в «Сорочинской ярмарке» кто-то в окно вылезает, - вот в ванной оно не замазано. Прощайте, Маша, не ру­гайте меня за этот вечерний звон, ей-бо­гу, не я виноват. Он пожал руку доктору и поспешно по­шел в ванную. - Сейчас иду, что вы, с ума сошли или пьяны? - грозно закричал Петр Ми­хайлович в сторону передней. Он снял пиджак, кинул его на диван и пошел к двери, на пути расстегивая одной рукой пуговицы жилетки, а другой растягивая узел галстуха и срывая воротничок. Окно ванной комнаты выходило в св­дик поповской усадьбы. Бахмутский по­стоял некоторое время, привыкая к тем­ноте, прошел через двор и осмотрел цу. Выло пусто. - Провалился - один или со всеми? -думал он, - они меня провалили или я за собой тащил хвост? А может быть случайность? Нет, таких случайностей не бывает. Может быть, кухарка эта? Бес­цельно гадать на кофейной гуще, никаких ведь данных нет сейчас. Вот, как быть? Итти на вонзал - рикованно, туда в моданчиком ночью являться не следует, да к тому же единственный ресторан в городе - это хуже вокзала. Самое луч­шее отправиться на извозчичью биржу и перебраться в Макеевку. Извозчики с пя­ти утра выеажают, Лучше всего погулять до утра. Прогулки полезны здоровью, - с насмешкой подумал он. Он шел по улице медленно, спокойно рассуждая, а сердце его радостно билось от ощущения одиночества, простора пу­стой улицы, от холодного зимнего возду­ха, от темной ночи. Он наслаждался всем этим бессознательно, противопоставляя прелесть свободы камере в полицейском участке, всегда одинаковой, где бы ни был этот участок, Бахмутский удивлялся, по­чему всюду так одинаков залах в каме­ре участка, Ведь он совершенно свое­образный, отличный от запаха пересыль­ной тюрьмы, не схожий с запахом тю­ремных камер, запахом комнат заключе­ния в жандармских управлениях, каторж­ной тюрьмы, арестантского вагона. Этот запах, тяжелый, сырой, отдающий овчиной и гнилой мочей, одинаков и в Челябинске, и в маленьком еврейском городишке Коро­стышеве, и в знаменитом киевском Печер­ском участке, которым правит пристав дворцовой части, и в Петербурге, и в Мо… скве, и в Иркутске, и даже в Гурзуфе, где через мутное окошечко видны были ветви цветущего миндаля, И сейчас, вды­хая ночной холодный воздух, Бахмутский радовался кровью, сердцем, легкими, что не смотрит на жирный огонь керосиновой лампы, не разглядывает стены в рыжих, ржавых запятых и не дышит отвратным воздухом полицейского участка, прислу­шиваясь к осторожному дыханию дежур­ного городовото, разглядывающего в гла­зок нового жильца. литератур.Улыбаясь, он пробормотал: - Oх, genosse Энгельс, в тюремной ка­мере я утешаюсь твоей мыслью, что сво­бода - осознанная необходимость, нокак хорошо сейчас, ах, как хорошо! Он вышел к заводу, в темноте вскараб­кался на железнодорокную насыпь вдруг осталовился перед удивительным тией и своим классом. Его пюведение - простота, скромность и гордость, чуждая Вот то «действительное движение» худо­жественной литературы, которое должно совершаться в третьем пятилетии. ежеперед самообольщения и самолюбования, Его большие дела, его героизм, его творческие искания, борьба и побелы … это его дневный планомерный труд и поведение. Его личные цели - это цели коллектива и общественной пользы. Его радости от собственных свершений и муни от пораже­ний сливаются с чувствами коллектива. Отношение к труду и к товарищам … это уже отношение к себе. Он никогда не стоит на месте; для него жизнь--в преодолениях, для него наслаж­дение -- в бою. То, что мешает ему дви­гаться вперед и создавать новое, это препятствие, которое нужно обязательно побороть. Он хорошо, основательно знает производительные силы и своего участка, и всей страны, понимает политический смысл эпохи и умеет определить слабые места на фронте борьбы за великий план. Рутина и пережитки, как отложения прой­денных втапов, для него так же ненавист­ны, как вражеские фортеции, которые нужно взорв зоркать до основания. Уметь радо­ваться творческой радостью, испытывать счастье от постоянного самообновления, волноваться и вдохновляться новыми за­мыслами и постоянно быть готовым к но­вым порывам в будущее и к ударам по окаменелостям, это - не просто увлече­ние и склонность к азарту, а осмыслен­ные, продуманные в содружестве и сотвор­честве план и тактика действий, неустан­ное движение вперед и выше. Вот отсюда и большевистское блатород­ство, и высокое уважение, и доверие друг к другу. Эта личность, свльная и молодан, и врешнет веноу; и в цехах, и колхозах, и в научных лабораториях, и в шахтах, и на железных дорогах. Надо чутко и проникновенно жить, надо учиться быть передовыми людьми своей эпохи, своего общества, надо по­стахановски ковать в себе социалистиче­скую личность и твердо знать свою до­рогу в будущее, чтобы предвидеть и созда­вать образы, которые бы звали и подни­мали миллионы людей, строящих новую культуру, новую систему жизни.

СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ Директор Гослитиздата тов. C. Лозов­ский подтвердил, что издательство выпу­скает лишь 1/50 часть того, что выходит на языках народов СССР. В настоящее время выпускается альманах «Дружба на­родов», который по решению издательства должен выходить 4 раза в год. Тов. Максудов, рассказывая о лите­ратурной жизни Татарской республики, подчеркнул, что необходимо помочь татар­ским писателям в отборе произведений для перевода на татарский язык. Тов. Радин (Мордовия) указывает, что мордовская литература неизвестна русским читателям: три года вышускает Гослитиз­дат сборник стихов мордовских поэтов, а из прозы ничего не переведено до сих пор. Тов. Радин считает, что необходимо из­дать на русском языке сборник произведе­ний орденоносной сказительницы Ф. Беззу­бовой. В прениях выступили также тт. С. Мстиславский, Б. Грифцов, A. Ниало, M. Немченко, A. Сурков, B. Гольцев,   A. Миних, H. Чертова, А. Рябичина, К. Федин и А. Фадеев. Тов. Фадеев, подводя итоги прениям, предложил бюро провести в ближайшее время ряд конкретных мероприятий. В ча­стности, решено подготовить ко второй половине апреля курсы-конференцию для 50 молодых авторов. Решено устроить в клубе декадники литературы и искусства союзных и авто­номных республик. Бюро поручено созвать совещание представителей толстых жур­налов и «Литературной газеты», посвя­щенное вопросу помещения в периодиче­ской печати произведений братских литератур; президиум союза писателей ре­шил просить Институт мировой литерату­ры создать архив классических и руконис­ных материалов национальных В связи с 20-летием Чувашской респуб­лики, исполняющимся в 1940 году, и 20-летием Башкирской республики (в ап­реле 1939 года) решено поставить вопрос перед Гослитиздатом о выпуске сборников чувашской и башкирской литератур.

В ПРЕЗИДИУМЕ 8 марта состоялось заседание президиу­ма союза советских писателей, на котором был заслушан доклад тов. II. Скосырева работе бюро национальных комиссий ССП СССР. тур. естные издательства выпускают очень мало художественной литературы, причем особенно остро стоит вопрос с кадрами редакторов. В одной из республик, на­пример, поэт перевел стихотворение U. Маршака «Человек рассеянный». Ре­дактор забраковал книжку на том основа­нии, что у нас-де нет таких людей. Командировки писательских бригад в 16 республик и дальнейшая планомерная связь с этими республиками дали пред­ставление о состоянии братских литера­Плохо обстоит дело и с переводами ли­тературы братских народов на русский язык. Тов. Скосырев остановился также на том, что Гослитиздат и периодическая пе­чать печатают мало произведений лите­ратуры народов СССР.