КРИТИКА Статьи E. Усиевич самые пуб стические статьи во всей нашей критике. Как это ни страд этом иногда усматривают их недст И по поводу того, что сейчас было сказано, могут ваметить: все это у цистика; может быть даже мораль; же литература, «художественная опец ка», искусство? большого реалистического ства, которое не утверждало бы выс гуманистических начал. И наоборот, свинства не возникает художества тели-апологаты капитализма, «сознательно ставившие своей защиту эксплоатации и угнетения века человеком», ничего значительно литературе несоздалии могли. («Мужество». 1938. № 12). К литературе и искусству «публад стика» и «мораль» имеют ближайше ношение И здесь еще один из техп ципов, которым следует в своей ра E. Усиевич. Выше шла речь о «личной» и общественной жизни;св ностими этой жсизни - полигическаи человеческими - неразрывно связ ценности художественные. правду» критик», «Литерату всего не осовнанное) влияний литературы Так вот: прежде чем опорить об оцен­ке конкретных явлений современной ли­тературы, нужно договориться по этому основному вопросу - иначе опорящие просто не будут понимать друг друга, Ес­ли и вы признаете (и не на словахтоль­ко, а и на деле) обязательность для вас этой традиции, тогда можно говорить о том, что из этого следует, какие примене­ния, какие обязательства вытекают отсю­отношении конкретных оценок. Вас, например, приводит в восторг «ОпасныйНет поворот» Пристли; вместе с тем, по ва­шим словам, вы «очень любите» Щедрина. помните что Шедрин писало соильно действующих торсах»? Не имеет ли это какого-нибудь отношения к пред­мету нашего спора? буржуазно-упадочной. Тов, Усиевич (в первом ее сборнике этой теме была посвящена специальная статья) считает эту традицию (Щедринтурной Горький) обязательной и обязывающей; именно отоюда возникает та определен­ность этой критической работы, о кото­рой было сказано выше. И принимая основные ее положения, , можно спорить с E. Усиевич: действитель-

«ИРИНА

ГОДУНОВА»

ТРАДИЦИЯ Одно из достоинств работы Е. Усиевич в том, что на эти вопросы здесь дается ответ продуманный и определенный. О Горьком, Николае Островском, Маяковском Критики часто упрекают писателей йза неумение изобразить положительного ге­неумение изобразить положительного ге­роя, Между тем, некоторых критиков нужно было бы в свою очередь спросить: а кто ваш положительный герой --- в ли­тературе и жизни? И кого среди писатв­лей вы могли бы назвать своим положи­тельным героем? Вы предпочитаете писатьвы о таких литераторах, которые в ваших статьях выступают как «отрицательные персонажи»; это легче. Но ведь в критике существует своя проблема «положитель­ного образа». Как вы ее решаете? Будем надеяться, что эта книга вызо­вет споры, Спросят: неужели вам мало того, что происходило при появлении от­дельных статей, вошедших теперь в сбор­ник «Пути художественной правды»? В том-то и дело, что тогда это были не споры, а нечто совершенно иное. Для на­стоящих же споров, серьезных и принци­пиальных, оонования в нашей критике асте ном постатоо, ках того или иного произведения. Нужно попытаться осознать исходные пункты этих различных оценок. оя обоуточнение не для того, чтобы обижать кого-нибудь несоответственными сопоставлениями (как, к сожалению, это кажется некоторым пи­сателям): «куда уж тебе до Для критика это - выразители тех жиз­ненных ценностей, которые должны быть руководящими началами нашей литера­Теория и история. Вопрос должен быть поставлен в историческую перспективу. За A. M. Горьким стоит огромное прош­ое, критически переработанное и усвоен-А ное им: Глеб Успенский, Щедрин, Некра­Добролюбов, Герцен, Белинский, Пушкин; Горький отчетливо сознавал и высоко ценил эту преемствен­ность. Вне этой связи нельзя правильно и глубоко понять творчество Горького. Эта преемственность: Пушкин - Горький приОборомном анаеворчества Гор кого, Маяковского, Островского никто, ра­зумеется, спорить не будет; но одно это признание еще не исключает очень су­щественных разногласий - даже в по­нимании самого этого творчества, не го­воря уже об оценке других литературных турной деятельности. Образы трудящихся во всей их глубокой человечности, геро­ических борцов партии, рабочего класса; образы вождей партии и народа, вождей, в которых воплощено все лучшее, благо­роднейшее, что есть в народе; и те пи­сатели, которые могут все это отразить. Вот чем предопределяется и та высокая оценка, которую критик дает «Хлебу» H. Толстого и «Стране Муравии» Твардовского, и отрицательная оценка большинства стихотворений в сборнике - «Молодая Москва». - Во всек этих вопросах шагу ступить нельзя без марксистско-ленинской теории, до недавнего времени недооценивавшейся некоторыми нашими критиками, без изу­чения высказываний Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина о культуре и искусстве. Высказывания Ленина и Сталина о Мая­ковском в статье т. Усиевич не просто цитируются; они становятся руководящей идеей, дают возможность, в частности, ос­ветить эволюцию Маяковского, связанная, конечно, со всем лучшим в мировой литературе, предполагает при­знание целой системы ценностей - поли­тических, эстетических, этических, жи­вых и исторически развивающихся. Цен­ности эти ко многому обязывают и кри­тика и писателя. Они помогают ответить нам на вопрос, чем дорог нам Маяков­ский, и на многие другие вопросы; за­щищают от всех антиреалистических и антигуманистических влияний, Междуна­родное, всемирноисторическое значение этой линии развития, этой нашей национальной гордости, нашей вели­кой литературы бесспорно и очевидно; мы должны как можно чаще и энергич­нее указывать на это значение нашим товарищам-писателям-антифашистам. В нашей литературе и критике встре­чаются иногда люди, не помнящие род­ства. Но то или иное родство всегда ос­тается, помнят о нем или не помнят; ес­ли не эта традиция, то усвоение (чаще E. Усиевич. Пути художественной прав­ды. Критические статьи. «Советский

«Пятнадцатого апреля, ночью, Годунов проспулся от стука», - такой тревожной Фразой начинается повесть А. Митрофано­ва «Ирина Годунова». Стук… Ночь… Точная дата… Читателем сразу овладевает беспокойство. Наверное, произошло что-то значительное, быть ио­жет даже страшное, Дальнейшие пояснения автора превраща­ют это смутное предположение в твердую уверенность. «Стучали в стену тревожно, настойчиво, будто внезашно вспыхнул по­жар и все выходы отрезаны пламенем». Что же случилось? Может быть в деле пожар? Нет, ничего страшного, оказывается, не случилось, Годунов оделся, прошел в со­седнюю комнату и увидел там Ирину. Не­сколько часов назад она стала его женой,Но Сейчас Ирина сидела у стола и, как без­умная, колотила в стенку. Увидав Годуно­ва, она об яснила: «Я спала и видела какой-то стремитель­ный сон. Проснулась и - вдрут испуга­лась - не смейся! (Годунов и не дума смеяться). Мне показалось: все произо­шло только во сне. Потом опять поверила, потом опять не поверила, потом зажгла свет и стала стучать». эта вычурнал, налисанпая мансре Пшибышевского сцена не раскрывает, . скорее, затемняет характер героини, Исте­рический припадок, открывающий собой повесть, так же как внезапные переходы Ирины от слез, смешанных «со злостью», к «смеху с ненавистью» или к «дикому хохоту», нисколько не подготовляют чита­теля к финалу произведения, в котором Ирина разоблачает врагов народа. Еще затейливее раскрывается характер пентрального персонажа повестии нера Ордынца. Ордынеп ненавидит Году­нова за то, что тот отнял у него Ирину. Мы узнаем, что «по совести, он мог бы, при случае, убить его…» Неразделенная любовь и ревность дово­дят Ордынца до состояния, близкого к ду­шевному расстройству. Днем он не может избавиться от ощущения смерти, по но­чам его угнетают мучительные кошмары и какие-то «трехярусные сны». Он плачет, заговаривается, склонен поддавать­ся необ яснимым порывам рабского сми­рения. «…Ты, кажется, любил Ирину. Ты любишь ее? - спросил его Годунов. Ор­дынеп положил папиросу перед собой. Сле­зы подступили к его глазам. Пальцы его лежали на коленях, он смотрел на папи­росу, но не смел ее взять -- из смире­ния». Утратив душевное равновесие, Ордынеп не находит себе места, не может принять какого-либо определенного ршения, Ино­гда ему кажется: «Годунову и мне - нам опасно подходить друг к другу слиш­ком близко. Из этого ничего хорошего по­лучиться не может». Однако эту мысль тотчас же вытесняет другая: «Нет, надо быть ближе к Годунову и его Ирине пусть унижают, пусть милуются при нем, только бы ближе к ним: глядишь, что­нибудь и выйдет». В конпе концов Ордынец убивает Году­нова. Но романтическая подкладка убий­ства приобретает и политический харак­тер. Ордынец никогда бы не решился под­нять руку на своего соперника, если бы не влияние директора завода, замаскиро­ванного вредителя, догадавшегося о его личной ненависти к Годунову. Попутно автор раскрывает и тайники души Ордынца. Оказывается, этот обезу­мевший ревнивец способен на всякую га­дость и подлость. Но он слишком труслив, чтобы дать волю своим человеконенавист­ническим порывам. Он мечтает до­жить до полной победы коммунизма и предвкушает, кажие выгоды сулит ему уснувшая бдительность и безграничное взаимное доверие будущих коммунаров. Он останется единственным преступником («Я стану своего рода монополистом») в обще-

Персонажи Митрофанова без всякого по­вода говорят друг другу дереости или ла­сковые слова, бросаются из крайности в крайность. Поведение их в большинстве случаев иррационально, мотивы их по­ступков большей частью непонятны, их слова и жесты лишены непосредствен­ности, B атмосфере неискренних разговоров, бредовых сновидений и маниакальных по­ступков развертываются основные события повести. дачных частностей; В повести немало удачв описаны и рассказаны второстепен­ные детали и эпизоды, Писатель обладает острым зрением художника и унеет пере­давать свои впечатления. Но впечатления его беспорядочны, Подробности, яркие, но поверхностные, детали, заметные, но не­глубокие, заслоняют от него существенное и характерное. «Ирина Годунова» оставляет впечатле­ние незавершенного, рыхлого по компози­ции, лишенного внутреннего единства про­изведения. Характеры героев Митрофанова раскрываются не на главной слжетной линии, образующей драматический узел произведения а на ее побочных ых ответиле­чных ответвле­пиях. Движущей силой поступков Ирины служит ее любовь к Годунову. Движущаяе сила поведения Ордынца - его ревность к сопернику. Тем самым значительный и напряженный эпизол классовой борьбы приобрел многие существенные черты обычного уголовного происшествия. Разумеется, повесть не стала менее правдивой и жизненной оттого, что Ирина любит Годунова, а Ордынец любит Ирину, Но, уделив так много внимания и придав столь большое, даже решающее значение интимным переживаниям и чувствам своих героев, писатель уклонился далеко в сто­рону от темы, которую он развивает в своих публицистических отступлениях. И те общие выводы, какие он делает якобы на материале своего произведения, всей их оправедливости, подтверждаемой житейским опытом каждого читателя, оста­ются механическим привеском повести, Публицистическим высказываниям Ми­трофановпсвящает целую главу. Эта глава - лучшая глава в повести. Вся она написана как бы одним большим и вовренним порывом сердца. Общеизвестные истины и лозунги писатель сумел развер­нуть здесь в яркой и свежей форме. Стра­стность обращения подсказала ему и но­вые слова и выразительные образы. Особенно показательны в этом отноше­нии примеры, которыми Митрофанов аргу­свои положения. Он черпает их не в созданных им образах, а в впизо­дах из собственной жизни! эти эпизоды очень удачно и очень к месту перебивают патетическую напряженность авторской De­чи, чтобы придать ей новый взлет и еще большую силу. Но в истории жизни Ири­ны Годуновой они не становятся от втого менее чужеродным телом. Но при всей поэтичности публицистиче­ских отступлений автора, само включение их в сравнительно небольшую повесть свидетельствует о том. что писатель не смог свои мысли и чувства выразить до конца на языке художественных обра­30В.



 А. РАГОЗИН уголовных законов, «Играючи, я сумею стравить друзей, сыграть на таланте од­ного… на смешливости другого, Может быть - убить, кто догадается? Они ни­чего не будут знать, я - все». Несомненно, что враг, изображенный А. Митрофановым в лице Ордынца, весьма самомхорошо какие нередко встречаются в литературных проповедениях последних лет. Ордынец - живой человек, а не расплывчатый сим­вол вероломства и предательства. писателю изменило чувство меры. Страх перед банальностью и боязнь обыч­ных положений завели его слишком дале­ко. Упования Ордынца на безнаказанность при новом общественном строе, будто бы открывающем необ ятные перспективы іля преступной деятельности, делают его сов­сем непохожим на тех врагов общества, которым пенавистна даже мысль о воз­которымненавистна даеыпроизведения можности осуществления коммунизма. Ордынепслишком парадоксальная фигура, чтобы его манизкальное поведение, больное воображение и совершенное на личной почве убийство могли подсказать читателю какие-либо общие соображения о политической бдительности. Между тем идейная направленность по­вести Митрофанова не вызывает никаких сомнений. Да автор и не скрывает, что «Ирина Годунова» - произведение поучи­тельное. Он неоднократно прерывает пове­ствование, чтобы предостеречь читателя: «…Берегись, товарищ, будь зорче и вни­мательней!». Иногда он раз ясняет: «Лишь мы, работники всемирной, великой армии труда, имеем право владеть землей!». Ино­гла напоминает: «Эти предатели хотят вернуть старое, Но оно никогда не вер­нется». Писателю не пришлось бы прибегать к публицистике, если бы эпизоды, положен­ные в основу повести, и характеры пер­попитичны, тобы покотавать читатело необходимые общие частоментирует шие себя в типичных условиях, - это первое требование реализма. В «Ирине Годуновой» нет типичных ха­рактеров, так же как нет типичных усло­вий. Истерическая спена, начинающая со­бой повесть, служит ключом к тональ­ности всего произведения. С первой же страницы читатель вступает в нездоровую атмосферу, одинаково окружающую и от­рицательных и положительных персонажей повести. По-настоящему здоровых и нормальных подей в «Ирине Годуновой» почти нет. Го­дудов, правда, еще здоров, но над ним на­висла утроза безумия. По временам у него начинаются головокружения, немеют ноги, и от отчаяния он готов покончить с собой. О странностях в поведении Ирины и Ор­дынца мы уже говорили. Инженер Баишев (положительный персонаж), по впол вполне справедливому замечанию Ирины, юродствует,

Остроумне здесь -- не парочито но ли при чтении «Страны Муравии» вопоминается, например, Глеб Уопен­исчезнут. Но Как налисаны эти статьи? этойНужно читать эти статьи подрад лыми абзацами, не останавливаясь отдельных шероховатостях, которые трудно было бы устранить, Иногда вот чаются такие фразы; «мы видим Дубх уже окончательно равложенным эт чувством»; фрава с каким нибудь ловесным оборотом вроде «не бул политически сознательным»; или слор «безусловно», попавшее туда, где пра но можно было бы обойтись и ба У многих других авторов мы всегоэт го не заметили бы, Но здесь этомон помешать восприятию особенностей ик ли, эмоциональной, всегда живой и ч вычайно далекой от бюрократизма. таемост оно сстоственно вырастает н до-х явлений др другом и с жизнью. Так, остроуи сопоставления, показывающие, что нез торые писатели считают представителаю интеллигенции и интересными об перевоспитания такие существа, в в рых при ближайшем рассмотрении узнаем людоедку Эллочку и Васпсул Лоханкина.  высшуюсиенич, пишет о «Хлебе»: «Сб сй вом «Хлеб» прочно связана привычня мысль о жизненно необходимых, хот элементарных вещах. В повести речьи действительно о вещах, на первый взг весьма элементарных: об удовлетворни первых потребностей обеспечения во ных операций, о выработке соответствть щих хозяйственных и организационны форм, о коллективной выработке первыл основных начал новых форм отношениі междулюдьми, о первых проявления тех человеческих чувств, которые был прежде подавлены или скрыты… На сами деле в простых, «элементарных» и обы новенных явлениях жизни кроется неш меримо большее человеческое содержата чем во многих формах культуры, утеря­ших связь оо своим «простым»иреальны горьков-жизненным основанием, Классовое общ ство в последний период своего сущест вания породило множество изысканны суррогатов, которые не опособны насы тить настоящих людей, обрекая их в моральное голодание». Существуют разные подходы к титере Существует литературный снобии. Существуют люди, которые очитают себа любителями и знатоками искусства, тогда как оно для них нечто вроде никотнна, Здесь критик характеризует не толы повесть А. Н. Толстото, но и некоторы из своих собственных симпатий и ани патий. B разбираемой книге литература раз сматривается как предмет жизненнй необходимости. На анкету о статьях литературно-кри­тического журнала один из читателей ответил: журнал шомогает ему разбирать­ся нетолько в литературе, но из жизни. Это высокая похвала, Не знаю, можно ли о ком-нибудь из наших критиков сказать, что он в полной мере такую похвалу заслужил, Но статьи Е Усиевич в рецензируемом сборнике ближе всего соответствуют тем требованиям, которые вытекают из этого понимания так тесно политики, ли­ский»? Споры, конечно, не думается, что на этом пути некоторое позиций все же может быть 2. Маяковского».Партийность, теоретический уровень, сеа­нательное следование определенной тради­ции придают этой критической работе большую цельность и внутреннюю связ­Вот одно из этих положений, В своей оценке изображаемых персонажей и си­туаций и отношения к ним писателя т. Усиевич всегда помнит о неразрывной связи «личной» и общественно-политиче­ской жизни. «Личная», «житейская», «бы­товая» сторона человеческого поведения не может расоматриваться, как нечто вне­общественное, социально безразличное, по­литически нейтральное. «Нарождающийся, уже народившийся социалистический че­ловек отличается от представителя капи­талистического мира не только своими, вытекающими из классового положения, поливысю жизненные оферы он вносит «ту человечность, которую мы называем соци­алистическим гуманизмом». Вот один из героев Николая Островского, «В отноше­нии Артема к матери и маленькому бра­ту сказывается не просто родственная привязанность, а родственная привязан­ность, основанная на чувстве товарище­ской, рабочей солидарности». Вот тот же Артем в сфере политической борьбы, вот его героизм, его самоотверженность, «Чи­татель чувствует, что Артем такой, каким он его видел в семье, не мог поступить иначе, что тут-то и сказался основной, ведущий и всеопределяющий принцип его жизненного поведения». ность. Размеры статьи не позволяют под­робно остановиться на всех звеньях работы, даже на тех общих положениях, которые критик отстаивает. вот образы врагов (цитируем статью о «Климе Самгине»; это статья одна из лучших в книге и одна из лучших работ, нацисанных о гениальном ском романе). «Иногда и до сих пор при­ходится слышать такого рода характери­стики: да, этот человек карьерист, ин­триган, в личных отношениях не искре­нен и готов за грош продать родного от­ца; но уклонов у него никаких нет и в политическом отношении он вполне наде­жен вполе наде­Вот этого-то и не бывает». Хотя они и «повторяют наши слова, мысли и форму­лировки», эти люди «органически враж-туре. дебны социализму, и враг всегда уверен­но ищет и находит в них опору, узнавая их по «второстепенным» признакам, кото­рые мы часто упускали из виду». Критик безжалостен к тем авторам, ко­торые прощают своим персонажам эгоизм, карьеризм, бездушие и даже любуются этими качествами. Отрицательные оценки и резкость, с ко­торой они высказываются, предопределе­ны тем значением, которое имеют для критика отстаиваемые им положительные начала. А если в произведении «чувст­вуётся дыхание подлинной социалистиче­ской действительности», то ни неумелость начинающего автора, ни засоренность штампами не помешают критику найти и показать заключающиеся в этом произ­ведении «сложную и богатую жизнь»,



На заседании президиума ССП 29 марта 1939 г. в члены союза советских писа­тридцать товарищей. На снимке (слева направо) - писа­тт. Д. Кедрин. А. Лаврецкий-Френкель, К. Липскеров

стве, не знающем ни судов, ни тюрем, ни и Шнейдер. писатель». М. 1939, стр. 252, ц. 5 р. «серьезную, глубоко прочувствованную связанных друг с другом тературы и жизни. В. АЛЕКСАНДРов Так одна называлась Мих. ЛОСКУТОВ для писателя. Она дала ему точку зрения.  крепкое и самостоятельное отношение к жизни и к литературе. Поэтому пропорции у него правильны, поведение людей есте­ственно. Книга «Цвет пустыни» была книтой очерков-рассказов. В ней Козин отдает некоторую дань своим литературным при­вязанностям, некоторой традиции, подра­жательности; в ней не все стало на свои и голос звучит иной раз несколько налыщенно, однако, книта и тотда уже обратила на себя заслуженное внимание. В ней было немного этнографии, некото­рое количество истории и нынешние люди: Восток, как его знал Козин. Очерк, ему, как и многим другим, помогал по-своему решать «восточный вопрос» в формировал материал и стиль на пути к настоящей, полноценной беллетристике о Средней Азии, и сейчас он пока разре­шил его, пожалуй, лучше других.   Новая книта В. B. Козина - «Путешест­вие за стадом» входит как очень интерес­ный и значительный вклад в советскую литературу вообще; она вырывается из круга литературы «местного» значения и «краеведческой тематики», оставаясь цели­ком на конкретной и «местной» почве. геоло-Площадка действия в ней узка, но тема­тика широка: это - работа, радость жиз­ни и трудности борьбы советских людей, в этом случае - работников далекого ов­певодческого совхоза в песках: русских, туркмен, белуджей. Материал художест­венно опосредствован, нет первичного и позитивного изумления экзотикой, но она входит в книгу, как входит в этих людей, - как пустыня, входит вжи­со-лища воотехников и ветеринаров; она ос­вещает книгу ровным светом, как лунный свет освещает овечьи стада, шалаши чоба­нов, саксауловые варосли, колодцы, - все то, среди чего разворачиваются сюже­ты рассказов. У директора совхоза от нелепой слу­чайности погибает сын, В молчаливом мужском горе директор мечется по пу­стыне. На коне, без видимой цели, он мчится через барханы и в конце концов проводит ночь у пастушечьего костра. Одинокий старый чобан здесь рассказы­вает ему, как потерял он четырех сыно вей и как пятого убил он сам. Потом выясняется, что никаких сыновей никог­да у него не было, - он их придумал. («Ночь»). Зоотехник проводит ночь у ко­стра того же чобана, - выдумщика, вздорного и умного чудака; они делятся поразительными историями своей жизни; дела одного шли запутанными тропами жизньЗоотехник возвращается из долгой и тяжелой поездки по пескам; он истоско­вался по полотенцу, по дому, по жене. Но совхозные дела поминутно рвутся в двери и окна. Они отрывают от желанно­го. Песок на зубах и волосах, постылая жизнь в седле - дошли до предела. И когда вдруг входит директор и предла­гает сейчас же отправиться в срочную командировку, опециалиот вврывается: к чорту! отказываюсь от работы! Под суд так под суд; есть грани усталости, за ко­торыми человеку становится все безраз­лично. Но находится выход: два билета на поезд - командированному и его же­не. Покой и ласки будут на ходу. Но  литературе,Экспедиция, составленная из приезжих научных работников совхоза, собирается отправиться в дальние, малоизвестные пески, которые нужно изучить и освоить. Но выход каравана задерживает провод­ник, который запил и исчез, Его разыски­вают в ночи совхоза, на улицах поселка, находят и привязывают бесчувственного к верблюду; ехать надо - задача ответ­ственна, трудна, значительна, Однако ни­кто здесь не произносит пышных фраз; дело есть дело. Рассказ наполнен чим цветом луны, нетерпеливыми крика­ми верблюдов, гудками автомобиля, вожным миганием поселковых огоньков. Восклицательные знаки тут стоят лишь после обыкновенных крепких человече­ских выражений, и заголовок только бро­сает общий свет на идею рассказа. рый путь!»). Востока, другой пришел к этому колодцу через Фронты Севера. Молла При и Ку­дагин. Восточный бродяга, - неудачник, мудрецсазиатското базара и специалист,У европеец, кадровый военный и парти­зан И вот они, люди с таким разным прошлым, теперь сидят и беседуют, пьют зеленый чай; над ними, над их общим совхозом - звезды пустыни. Они не мо­рализируют, и в рассказах их - никаких притч; говорят о женщинах, о базарах, о выстрелах, о страданиях, Однако рассказ полон внутреннего смысла; тень эпохи незримо стоит за спинами двух мирных собеседников у одинокого костра, забро­шенного в далеких песках. («Беседа у ко­лодца»). тре-Но ут-Секрет книги Козина заключается в продуманности и литературноммастон. стве. Книга читабельна, и в этом с она - событие на книжном рынке; как часто говорят у нас, что книг миом читать тех, в ко­за сто лет, обеспеченный брезентовыы плащом и рабочкомовским вниманием, тиши-бросается на двух волков, чтобы опаст совхозных овец. Волки его погрызли, Ста­рый Реджеб Джума, туркмен тавой же неудачной в прошлом жизнью, вак когда приходит долгожданная минута - купе закрыто, за окнами уходят куда-то в сторону совхоз и огни пустыни, на, - и воотехник заснул мертвецким сном («Минута покоя»). Как будто такая просто «человеческая» тема и несколько даже фривольный сюжет, но стоит за ни­ми нечто большее и быть может даже «героическое», как героична жизнь людей, брошенных работой в бескрайние будни окраин. у Белудж-хана, везет его на осла в больницу. Но на высоком бархане, от­куда видна как бы вся родина двух от риков,туркмена и белуджа, кода жется, разных, иноплеменных людей н врагов, а ныне - двух работников сов­хоза,тут, на вершине своей жизни, умирает столетний Белудж-хан, ке изнеся ни одного слова из газеты, потону что он никогда ее не читал. четливо становится видно, как измени человек за наши годы, как изменися Козина - хорошее уменье говорить многое между строк, за пределами види­мого текста. Здесь … широкое поле для раздумья читателя, Его герои не фразеры, а практические работники, Они в брезен­товых плащах, и на сапегах их лежитИ пыль пустыни, они не умеют говорить как полагается в столичной гостиной. Но на обветренных их лицах глаза хитро прищурены: что же. - будем деклами­ровать или говорить о жизни? Козин верждает органическую советскую сущ­ность своих героев во всех их функциях: от радости до горя включительно; они ра­ботают на будущее, на коммунизм как они умеют и как понимают. с вершины этого бархана вдруг даже в таких глухих закоулках истори как гератские и тегеранские базары нечего. Эта книжка из торых полезность и назидательность ва находятся в разительном противоречни Сюжеты книги Козина удивительно про­«Просты» и ее герои; они лишены их читабельностью. сты, вояческого кокетства. Герои этой книги вовсе не подозревают, что они - ратурные герои, поэтому они поступают и разтоваривают, каклюди, сошедшиеся перекурить у костра, чтобы через мину­лите-Загадка притятательности книти, ное, ваключается в том, что в ней м солнца, изначальной жизни, настя запахов; Вар­отправиться снова по своим делам; рабо.заопоринаром, за овцами, за горючим, заюбовью. иногда - это одеколон вары Константиновны, интелли тещи воотехника, иногда - лошади пот и овцы, Овцы, каракулевые и мяс­ные, жирные и больные, проходат вся «жизненность» здесь - от боль­книжку, как извечное и присущее стыне. ли-«Ночью через пустыню шли волки чица. Навстречу им вставала большая красная луна. Из-под луны тянуло пастух,C хом овцы». точки зрения волка здесь ве точно Такой, очевидно, должна кази ему пустыня, прочелЛитератор описал все это скупо, ко помощи богатых средств опыта. наби тельность и живописность вдесь со лись с литературной выдержкой п нием. Эту книгу нужно читат». Отоут вие места, мешает приводить выде на Но недостатки книти при этом тоже ются за бортом И это к лучшему, хуже книти, которую литературная да тщательно взвешивает на двух ках … достинства и пороки, Настоят искусстве нужно принимать или гать. шого искусства. В книге есть рассказы глубоко содержательные, с большой идеей. Одако идеи их не висят в воздухе, шенные плоти и крови. ва всей ста­(«Доб-Рассказ, который дал название книге, называется «Путешествие Потомственный и старый бедняк и

ЦВЕТ ПУСТЫНИ ди Влади­из сто борясь друг с другом в душе одного и того же автора. Первые пугали читателя тиграми и фа­лангами, они ласкали его журчанием ары­ков и красотою восточных женщин, Это они заставляли его верить в смертельные укусы скорпионов и в самумы, якобы гу­ляющие по Кара-Кумам. Это была литера­тура простодушная и непретенциозная. Но очень многие быстро сообразили, что самумы и скорпионов «нужно поставитьместа, на службу нашей действительности». Пер­выми взялись за это дело газетчики; так появились радиорепродукторы, повешен­ные на мечетях, столетние старцы в чал­мах, читающие в красной чайхане сочине­ния Энгельса; все сразу изменилось в старой Азии, … никакой экзотики нет. Однажлы были напечатаны стихи: «Ко­неп Востоку». В Ленинграде была даже издана книжка, которая называлась «Кру­шение экзотики». Автор ее полагал, что если он наполнит Восток одними будия­ми, то этим он сделает полезное дело. Эк­зотику он выгнал, и книжка действитель­но получилась вполне будничная, как го­довой бухгалтерский отчет. Однако стояли минареты, стояли вели­кие, древние города, вокруг них простира­лась пустыня, По пустыне ехали ги, зоотехники, шоферы, шерстезаготови­тели, погонщики верблюдов. Это были действительные будни; ни геологи, ни ка­раванщики не декламировали стихов Са­ади и не рассказывали про ханскую кра­савицу-дочь; однако они не читали также и стихотворения «Конец Востоку». Они много работали, спали, любили, глотали пыль, пили вино - жили, как люди Сто­яли советские дни на всем огромном ветском Востоке, от степей Актюбы до предгорий Копет-Дага. Однако в этии буднях рождались праздники. И осмыс­лить их, синтезировать должен был ху­дожник наблюдательный, точный и живу­щий в среде, не как инородное тело, а умеющий впитывать в себя окружающее и сам растворяться в нем. Владимир Козин пришел в литературу из зоотехников и знал, каков цвет пусты­ни. Писательский путь В. Козина - лиш­нее подтверждение полезности внелитера­20турной, вернее, долитературной профессии 

книжек мира Козина. Она вышла лет семь тому назад: о Средней Азии тогда писали мно­го и дружно: о чайханах, о паранджах, чалмах, о самаркандских минаретах и бухарских водоемах. Страну открывали второй раз. Революционные годы смахну­ли записки генералов и альбомы самоот­верженных художников, пробиравшихся некогда на верблюдах в таинственную сто­тицу эмира. Мемуары Вамбери оказались древностью. Советские годы сократили расстояние между далеким Туркестаном и Россией. Города Востока налолнились со­ветскими инженерами, гидрологами, слу­жащими, - молодежью. Однако минареты Регистана и медрессе Бухары продолжали стоять, облупленные, дряхлые и великолепные. Небо висело над этим - голубое и вечное, азнатское небо, лежащее над городами и пустынями. Как преодолеть цвет пустыни, эту эк­зотическую густоту окружающего воздуха, эту страшную немоту азиатской ночи, этот говор восточного города и шелест садов и запах фруктов; как преодолеть всетда обнаженную и мудрую контрастность во­сточной жизни, где город и пустыня, жизнь и смерть, смех и слезы,- все как бы от природы насыщено философич­ностью и поэтическими реминисценциями? И нужно ли преодолевать?

Вопрос об экзотике не раз служил пред­метом полемики между литераторами. Он решался и в теоретических высказыва­ниях и в практике. В годы становления и развития советского очерка, в описании всяческих «эквотик» существовали две ос­новные струи, два «направления» в бес­конечном потоке беллетристики, очерковой литературы и газетных корреспонденций «на окраинную тематику»: о одной сто­роны стояли «традиционисты», с другой­«ниопровергатели экзотики». Эти течения существовали условно и, не будучи друг с другом резко разграничены и часто сли­ваясь, все же существовали отдельно, ча-

дом».

белудж,

человек

полуслепой,

чобан с пышным именем Белудж-хан, бродит по свету. Он никогда не ни одной буквы, ни на вывесках Кабула и Герата, ни на валонах Кушкинокой же­лезнодорожной ветки. Он перешел совет­скую границу так же незаметно и без волнения, как переходил он много рек и ручьев, как на своем веку отправил семь жен на тот свет, как видал сильных и слабых, богатых и бедных, -- вечное, пан­теистическое, почти буддийское солице человек освещало его пастушьи тропы. И взволновался впервые, по-настоящему, он, закате бледной своей жизни,

4 Литературная газета №

впервые