несчасТья АРНОЛЬД ЦВЕЙГ * помещику на помощь, доказало его явную подтвердил вызван­ный врач или кто-то из свидетелей, про­сунувших свою руку между мною и коле­сами, так что у меня остался только лег­кий красный след на груди и на ребрах, -у меня все же, повидимому, появилась  некоторая антипатия к касте людей, езжающих в охотничьих экипажах, заподыш моих позднейших бурных крити­

З Г Н А Н И И мои * ИОГАННЕС БЕХЕР. * В мировоззрении и творчестве Генриха Манна также происходят примечательные и радующие изменения. В сборниках его -статей «Ненависть» и «Мужество» уже нет и следа былого пацифизма. Характер­но самое название книг. Генрих Мани при­зывает своих современников к самому ре­шительному и непримиримому отпору на­двинувшейся на мир фашистской реакции, Идеи разоблачения фашистской «идеоло­гии» лежат в основе последних беллетри­стических произведений писателя. Генрих Манн всегда слыл в Германии наиболее компетентным и глубоким знатоком Фран­ции и ее культуры. Темой его последнего романа является Франция эпохи Генриха IY, когда на западе от Рейна народ пере­живал своеобразную эпоху всеобщего на­ционального об единения. Безусловно, большой интерес представ­ляет для литературного исследователя и самая проблема возникновения у писателей антифашистской эмиграции особого инте­наибо-писалелиасялубоко осознать жанр писатели пытаются глубоко осознать заков законы исторического развития народов и всего человечества. Трилогия Фейхтвангера об Посифе Фла­вии, его роман «Лже-Перон» широко из­вестны в СССР и пользуются заслуженной популярностью. Романы этого замечатель­ного писателя получили признание так­же и в Англии и в Америке. Эти историче­ские романы имеют несомненно огромное значение в процессе общего развития ак­тивно гуманистического мировоззрения пи­сателей. Особенно велика литературная за­слуга Фейхтвангера в том, что еще задол­го до захвата Гитлером власти он разобла­чил звериную сущность германского фа­шизма в своем романе «Успех». Арнольд Цвейг, роман которого «Воспи­тание под Верденом» занимает столь вы­дающееся место среди антимилитаристиче­ских произведений художественной литера­туры в Европе, все более и более прибли­жается к позиции революционного анти­фашизма. Об этом красноречиво свидетель­ствуют не только его литературные вы­ступления по актуальным политическим вопросам, но и его последний роман «Воз­ведение короля на престол». Бертольд Брехт создает одно за другим прекрасные художественные произведения. Каждая страница, каждая строка его но­вых произведений насыщены гневом и не­навистью и пламенным призывом к борь­бе против фашизма. Особый интерес пред­ставляют его «Немепкие сатиры» и «Ма­ленькие драмы», в которых дается такое мастерское изображение повседневной жиз­ни гитлеровской Германии. Талантливая Анна Зегерс, произведения которой хорошо известны советскому чи­тателю, написала четыре крупных рома­на: «Спутники» (о польской, венгерской и другой революционной эмиграции); «До­рога через февраль» (о пролетарском вос­стании в Вене в 1934 г.); «Спасение» (на тему о судьбе немецкой рабочей семьи в период захвата власти гитлеровцами) и «Седьмой крест» (роман из жизни совре­менной фашистской Германии). Эти романы свидетельствуют о творческой зрелости этой незаурядной писательницы, о расшире­нии ее политического кругозора и об обо­гащении ее художественного метода. Многие другие представители немецкой антифашистекой литературы также пере­живают в эмиграции период интенсивной творческой работы, расцвета их художест­венного таланта. Тема последнего крупного романа Оскара Марии Графа «Бездна» - биография рядовой немецкой социал-демо­кратической семьи и политическое разме­жевание, происходящее внутри ее в на­ши дни. «Неистовый репортер» Эгон Эрвин Киш продолжает свое «освоение» земного ша­ра. После книги очерков о Китае он вы­пустил книгу об Австралии, а сейчас ра­ботает над томом очерков и статей о ге­роической борьбе республиканской Испа­нии, Книги Киша дышат все тем же стра­стным чувством горячего художника с обо­стренным «соцлальным глазом». Киш умеет в кратком очерке е постигнуть глу­бину явлений и событий. О несомненном творческом росте свиде­тельствуют и последние произведения Ада­ма Шарера и Теодора Пливье, драматурга Юлиуса Гая, некоторые пьесы которого принадлежат к лучшим произведениям не­мецкой антифашистской литературы, Фрид­риха Вольфа, хорошо известного советско­му читателю и зрителю, и тех писателей, участников борьбы за республиканскую Испанию, имена которых хорошо знакомы читательским массам СССР. Это - Люд­виг Ренн, Густав Реглер, Вилли Бредель и Эрих Вайнерт. Замечательный роман «Маня» (на тему о современной гитлеровской Германии) на­нтливая писала молодая чрезвычайно талантли писательница Анна Рейнер. В среде антифашистской тской литературной эмиграции растет и крепнет талант незау­гаалсвойиарыкеотиеямижизнь гащая свой литературный метод идеями, почерпнутыми им в классической школе русской литературной критики (Белин­ский, Чернышевский и Добролюбов) Не­мецкая антифашистская эмиграция распо­лагает двумя литературными органами: двухмесячник «Мера и ценность», кото­рый издается Томасом Манном (Швейпа­рия) и «Интернациональная литература Немецкие листы» (Москва). Немецкая литература в «изгнании» смо­трит с верою в будущее, ибо она знаег, что победа в борьбе между коммунистиче­ским грядущим и гибнущим капитализмом (крайним звериным проявлением которого является фашизм) обеспечена за комму­низмом. Порукой этому то, что все трудя­щееся человечество будет в решительный миг поведено в бой под победными знаме­нами великого вождя народов Иосифа Сталина. С каждым в жизни случаются несчастья, иногда имеющие хорошие иоследствия. Первое из моих несчастий - рождение. Мне было не совсем приятно 10 ноября 1887 года в 12 ч. дня (можно сказать, в самый разгар зимы, если иметь в виду силезский климат), променять теплую приютившую меня утробу матери на кре­пость Глогау, в Нижней Силезии. Таким образом, жизнь моя началась с того, что я был присужден в Германии к крепости. При моем тогдашнем телосложении Гло­гау на Одере с его валами, укреплениями, окопами казался чем-то гигантским. Во всяком случае я не замечал, что нахо­жусь в заключении, если не считать пе­ленок, в которых нас, младенцев, тогда еще кутали, На улицах города я, в своей детской коляске, встречал очень много Второе несчастье мое - более сложного остался членом еврейской общины,дымной и последующие десятилетия мне при­шлось затратить много хлопот на то, чтобы солдат, которые косвенно, при посредстве наших служанок, принимали участие в моем воспитании, оставившее, повидимому, неизгладимые следы. После появления мое­го романа «Спор о сержанте Грише» не­которые группы читателей с изумлением обнаружили в моей книге следы этого влияния: все, что относилось к описанию военной жизни, непоколебимо устояло про­тив самой строгой критики. как-нибудь перенести это несчастье, про­тив которого пока нет никакого средства обезопасить себя. Третье несчастье сделало меня револю­пионером. Однажды, будучи еще в до­я мирно играл на школьном возрасте, ухабистой каменной мостовой, и меня пе­реехал запряженный парой лошадей жел­тый охотничий экипаж, в котором сидел помещик. Этот краснощекий человек был абсолютно не виновен в преступлении, со­вершенном его серыми лошадьми, кото­рые. повидимому, хотели наказать меня за осквернение продукта их производства - навоза. Дело в том, что я подбирал комья навоза лопаточкой, оделанной из ящика из-под и, завернув их в бумагу, раскладывал, как пирожные. по краю улицы, И хотя провидение, придя

В И Фашизм гитлеровской «Третьей импе­рии» представляет собой наибольшую уг­розу всему человечеству. Поэтому немец­кую антифашистскую литературу, борю­щуюся против гитлеровского мракобесия, следует рассматривать, как литературу, находящуюся на передовых позициях борь­бы за идеалы лучшего будушего челове­чества, за гуманизм, за народность, за до­стоинство человека, за революционное об­новление мира. Литературная антифашист­ская эмиграция неоднородна по своему ская составу, но всю ее об единяет непримири­мая борьба за прогрессивные идеалы бу­дущего. Крупнейшие представители немецкой литературы в изгнании проявляют такую стойкость духа, показывают такой расцвет творасских сил, такую идеологическую и твонную зрелость в своих новых произведениях, что это вселяет самые ра­дужжные надежды в сердца друзей передо­вого человечества. Еще не наступило вре­а и не это является темой моей статьи - оценить философскую, художе­ственную эволюцию всех писательских групп, всех деятелей антифашистской эми­грантской литературы. Проследить, какими зивзагообразными путями наиболее яркие представители общенациональными интересами в лее подлинном и гуманистическом понима­нии этого слова, пришли сейчас к парод­ному фронту, - задача весьма поучи­тельная. Сейчас подводить итог этому про­цессу еще преждевременно. В этой статье я хочу привести только несколько наи­более крупных и значительных фактов. Мы вправе говорить о втором рождении многих крупнейших представителей немец­кой литературы в эмиграции, о таком глубоком раскрытии их творческих сил, которое можно считать верным валогом грядущего освобождения немецкого народа и Германии от ига фашистских выродков. Томас Манн, который был известен до своей эмиграции из гитлеровской Герма­нии только как представитель психологи­ческого и реалистического романа, как ма­стер, далекий от треволнений повседневной социальной жизни, отказался в эмигра­цми от позиций буржуазной «сдержанно­сти» и стал одним из ведущих представи­телей воинствующего гуманизма. После того, как деканат фашистского универси­тета в Бонне лишил Томаса Манна в 1937 г. докторского звания, он обратился в университет с письмом, в котором изло­жил свое подлинное социально-политиче­ское кредо. Это яркий человеческий доку­мент, говорящий о том, что Томас Манн больше не пацифист, созерцающий «с точ­ки зрения вечности» театр политической и социальной борьбы человечества. В этом письме, нелегально размножен­ном и разошедшемся в сотнях тысяч эк­земпляров по всей Германии, Томас Манн занимает резкую антигитлеровскую пози­цию, определенно и бесповоротно став по нашу сторону антифашистской баррикады. В сборнике его же публицистических статей, изданных в Стокгольме («Этот мир»), как и в его книге «Торжество де­мократии» (речи и доклады, прочитанные им в Америке), Томас Манн высказывает свои суждения о целом ряде международ­ных политических проблем все в том же резко антифашистском духе. Какой поучительный путь проделал То­мас Манн, автор книги «Дневник полити­ческого человека», вышедшей в годы пер­вой имнериалистической войны, в которой он пытался выступить апологетом этой войны. Все теперешние публицистические выступления - это надо учесть - при­надлежат перу крупнейшего писателя-ро­маниста, каждый роман которого расцени­вается в капиталистических странах как подлинное литературное событие. Доста­точно будет напомнить отклик, который встретила в Западной Европе и Америке его недавно вышедшая повесть о Гете «Лотта в Веймаре». Это необычайно глу­бокое по замыслу и тонкое по манере письма произведение.

Самое ошеломительное несчастье мое бы­ло странным образом связано с убийство Вальтера Ратенау, совершенным 24 1922 года, В пылу негодования, шенно не понимая истинного смысла го «героического» деяния, я в ту почь раз -написал для журнала «Вельтбюне» Фрида кобсона нето воззвание, некролог. Так как Германская республика после нескольких слабых конвульсивных судорог, примирилась с гибелью этого м­нистра, как до того с убийством мниста Эрпбергера.топраво-радикальные под­стренарели олого ний с возмущеннех выступили в прусском ландтаге против таких пюдей, ка причем оци пропити­ровали отрывки фраз из этого некролога, вывав их из конлокота и исказив смыел.Хотялевыедепутаты, держа руках номер «Вельтбюне», исправили это, прочитав цитату полностью, все же в том кратком, сфальсифицированном ваде, ком она была ловко преподнесена в пер­вый раз, она попала в просветительны по громкоговорителю огласить эту женную цитату. Наряду с миллионам сторонних людей, она потрясла и мол родственников, которым я поручил охра­нять мое берлинское имущество и преж­де всего сдать на все время существования тысячелетней империи на хранение мою мебель. Сам я решил вместе со свое семьей предпринять кое-что для поподне. ния нашего образования, наверстать то, что было упущено мною за годы несчат. ной мировой войны, об ездить главные го­При этом мне иногда кажется, как это бывает в кошмарах, будто действующие лица моих романов вместо серой военной формы одели коричневую и черную и. не встречая сопротивления, заноевали мою Терманию, мою родину.

привело меня в прусскую школу, Словно недостаточно бы­ло того, что я вставал и вытягивал руки по плвам, когда ко мне обращалось началь­ство, меры и к тому, чтобы это меня облагодетельствовали тем, что в течение трех первых лет, втихомолку, тайком от моих родителей, обучали христианскому ознакомило меня с со­нзпнало нас из всевозможными военными мундирами, города Глогау в и грязной глуши верхне-силевской провинции и лежало по эту сторону гер­манской границы, если смотреть из Глогау. В Катовицы мы поехали в четвертом классе, и это с ранних лет и основатель­но приучило меня быть совершенно нетре­В

рода других стран и пожить в лучшем к-тимате, Но мои доверенные, напутаниа могло послужить утешением. Меня потрясло и то, что мой сделали что-то не так, обрати на себя внимание гестапо, и это привело не только к конфискации моего имуше­ства, моих авторских рукописей и кар­моей лись, новый родной город перешел к Польше. Я и смысл этого несчастья понял не раньше

тин, принадлежащих кисти членов семьи, но и к повестке о налоге в 16.300 марок. ужасные правильного писателем. Мои родители хотели, чтобы я стал служите­Неудовольствовавшись последствияи этих мероприятий, Третья империя подго­лем культа, мои учителя желали, чтобы я время, по

случайному стечению обстоятельств, я был книгопродавцем; все это профессии, кото­товила для меня новое девятое несчастье, самое серьезное со времени моего дет­рые могут прокормить человека, зани­не был кое своих жертв - евреев, и в Палести­не, где мне пришлось поселиться, она арабские отряды, эрелым человеком, мужчиной, я был толь­ко юношей, сдавшим выпускной экзамен, студентом, и могу поклясться, что без малейшего элого умысла я оплошно всту­пил на путь немецкого писателя, Я елва решаюсь намекнуть на то, что это роко­вое событие было связано с целым ря­дом других событий, так называемыми издательскими договорами. Выло бы не­деликатно упоминать о тек людях в Мюн­хене, Лейпците и Берлине, которые были сообщниками моего преступления, помога­стала подстрекать пла­тить им определенное жалованье ввалюте, отлично вооружила их и прислала им не­мецких конструкторов, которых, кроме. всего прочего, снабдила боеприпасами, руч­ными гранатами и минами. Эти происки заставили государство, имеющее мандат,- Англию - сосредоточить в Палестине крупные воинские силы. И вот случилось так, что спустя пять дней после крупных погромов в Германии, ли мне совращать германскую молодежь и разлагать дух моих сограждан: всеми этими делами я, по мнению теперешних когда мы, по дороге в Тель-Авив остановились, чтобы пропустить встреч­ные военные машины, танк, у кото­рого отказался служить тормоз, круто п­вернув, ударился о небольшой экипаж. котором сицел я; правил им мой сын. Он получил очень незначительное сотрясение мозга, а я такое сильное, что в резуль­тате оказался больше чем когда-тибо в жизни оторванным от современности. Да, из-за этого левятого несчастья я еще до сих пор очень смутно представляю себе, что наделано там систематически подго­товленными, в служебном порядке пед­писанными и проведенными погромами. Ибо я еще не вполне здоров, и мне со­ветуют уберечься, а разве можно лучше беречь себя в 1939 году, чем возможно меньше соприкасаться с современной ка­питалистической действительностью! Таковы те девять больших несчастий, которые я испытал до сегодняшнего дня, не считая двух премий, двух непригод­ных глаз и страсти к курению трубок и к фруктам, которая когда-нибуль довелет меня до могилы. германских властителей, злонамеренно, не­престанно и успешно продолжаю зани­маться. Я превратился также в неисправи­мого подстрекателя к преступлениям с тех пор, как стал вылускать книти в Ам­стердаме и сотрудничать в эмигрантских журналах и газетах, ибо я разоблачил перед всем миром часть тех невероятных ужасов, которыми заслуженно может хва­статься Третья империя. Следующее мое несчастье увенчало все остальные. Несмотря на мою крайнюю близорукость, мне дали возможность в мо­лодые годы принять участие в той дли­тельной авантюре, которая в высших шко­лах изучается, как война 1914-1918 гг. Во время этой авантюры я пережил мно­жество поразительных событий, познако­мился со многими удивительными людь­ми; это была большая репетиция к сегод­няшнему и завтрашнему драматическому спектаклю в постановке фашистов. Обра­боткой всего этого я занят уже давно.

Рисунок М. Абрамовича.

«Новая звезда»

Художник Френгофер стремится к абсо­лютно верному изображению жизни, и эти поиски совершенства становятся болез­ненной манией, которая губит его карти­ну. Клаэс жертвует всем ради осущест­вления несбыточной научной фантазии. Растиньяк - гений честолюбия. Гобсек накопляет сокровища, наслаждаясь по­тенциальной властью, которую заключает в себе золото, он работает, как художник, исповедующий принцип «искусство ради искусства». Бальзак ненавидит буржуаз­ное общество. Это так. Он изображает чудовищные, односторонние формы, кото­рые принимает в этом обществе развитие могучей индивидуальности. Но он ува­жает в своих героях, даже наиболее от­рицательных, величие характера, вирту­озное преодоление трудностей любого жиз­ненного материала, роковое стремление вперед в достижении поставленной цели. Бальзаку вполне применимо то, что Маркс говорит о классике политической экономии - Рикардо: «Рикардо рассмат­ривает капиталистический способ произ­водства, как самый выгодный для произ­водства вообще, как самый выгодный для создания богатства, и Рикардо вполне прав для своей эпохи. Он хочет производ­ства для производства и он прав. Возра­жать на это, как делали сантиментальные противники Рикардо, указанием на то, что производство, как таковое, не является же самоцелью, значит забывать, что произ­водство ради производства есть не что иное, как… развитие богатства человече­ской природы, как самоцель. Если про­тивопоставить этой цели благо отдельных индивидов, как делал Сисмонди, то это значит утверждать, что развитие всего человеческого рода должно быть задержа­но ради обеспечения блага отдельных ин­дивидов, что, следовательно, нельзя вести, к примеру скажем, никакой войны, ибо война ведет к гибели отдельных лиц». «Развитие богатства человеческой при­роды, как самоцель» - вот формула для определения жизненной идеи Бальзака. Его герои не могут довольствоваться расти­тельным прозябанием, овечьим благополу­чием. Его возмущает варварское равноду­шие, с которым рыцари туго набитой мошны взирают на гибель великолепных сокровищ культуры и драгоценных чело­веческих возможностей, поскольку все это не затрагивает их сытого существования. Героический богатырский дух, превосход»

М. ЛИФШИЦ

ная мускулатура стиля проникают собой произведения Бальзака. Он ненавидит от всей души миротворцев-филантропов, ко­торые, пугая человечество трудностями пути, стремятся совлечь его с большой дороги истории и упрятать в какую-то призрачную хижину дяди Тома. Бальзак готов предпочесть им деятелей революции. Он набрасывает идеальный образ Мишеля Кретьена, героя баррикадной борьбы умо­настыря Сен-Мери. Он преклоняется перед фигурой Палла Ферранте, созданной вооб­ражением Стендаля. Он говорит в одной из своих статей: «Пусть мрачный и от­важный гений напишет прекрасное про­изведение и выведет в нем республикан­ца, заговорщика, который хочет превра­тить всю Европу в великую республику и способен очаровать читателя, - я ста­ну рукоплескать этой статуе, восхищать­ся ею, не ставя автору в упрек, что он изобразил Спартака, а не Людовика XIV». Бальзак - фанатик всесторонне раз­витой, большой культуры. Кажется стран­ным, что это преклонение перед разви­тием от низшего к высшему привело его не к Спартаку, а именнок Людовику XIV. Как это произошло? В «Крестьянах» Бальзак рассказывает историю одного по­местья, принаддежащего когда-то фаворит­ке Генриха IV. Впоследствии оно перешло к откупщику Буре, который истратил од­нажды два миллиона на прием Людови­ка XV. Капиталист подарил его своей любовнице, актрисе Лагер. После смерти отставной куртизанки именье купил раз­богатевший генерал императорской дии - Монкорне, которого местное насе­ление презрительно окрестило «обойщи­ком», Замок, парк, каменная ограда, па­вильоны - все это вместе было заме­чательным памятником искусства и, не­смотря на различные переделки, сохрани­лось во всем своем совершенстве. Но затем наступил конец. Крестьяне окружающих деревень рассматривали тер­риторию поместья как свою законную соб­ственность. Им не удалось разделить между собой во время революции 1789-щаясь 1793 гг., но, руководимые деревенским ростовщиком Ригу, они ведут постоянную глухую борьбу против владельцев замка и в конце концов побеждают. Поместье Эг распродается по частям, его покупают сельские богачи и снова пускают в обо­рот, разделив на тысячи мелких участ­ков, Крестьяне обмануты, буржуазная кли-

ка торжествует,парк вырублен, замок разрушен. Вакханалия собственнического свинства, как страшный смерч, уничто­жила былое великолепие. Грядущая демо­кратия казалась Бальзаку царством все­общей посредственности. «Какие оставим мы после себя дворцы, дома, какие шитые золотом ткани?… Мы готовим вокруг Парп­жа вторую римскую Кампанью, к тому времени, когда пронесшийся с севера ура­ган разрушит наши дворцы из гипса и все наше картонное великолепие». Чтобы избежать этой мрачной пер­спективы, Бальзак соглашается на в­бые условия. Власть королей и двории, банкиров и даже разбогатевших «обойши­ков» кажется ему дешевой ценой, запла­ченной за сохранение большой культуры. Из элементов ученья Фурье и феодально­го социализма он создает несбыточнул социальную утопию. В «Сценах из сель­ской жизни» можно обнаружить даже бо­напартистские идеи. История зло посмен­лась над этим доверием к высшим клас­сам. Империя Наполеона III явилась зло­вещей карикатуройна классовую идиллия, придуманную Бальзаком в романах «Дере­венский доктор» и «Сельский священ­ник», Флобер, писавший в эту эпох, изобразил нам царство скуки и мещав ского эгоизма, гораздо более мелкого, че эгоизм Растиньяка. После поражения а рижской коммуны Сганарель и Дулькама­ра снова торжествуют в правах «третьей республики». Чтобы понять дальнейше загнивание высших классов во Франц, нужно обратиться к ленинским тетрада по империализму. Бальзак не знал, что первым условк­ем для сохранения и развития культуры большого общественного масштаба являет­ся уничтожение классов. Но эту ошибк, искупает превосходное искусство Бальа ка. Он посрамляет сегодняшних «обойщи­ков», которые ради своего «картонногове­ликолепия» готовы спокойно смотреть н разрушение культуры, ееОдин из героев Бальзака говорит, обр к посредственным художника «Вы охватываете внешность жизни, н не выражаете ее бьющего через край бытка», Ощущение избытка жизни обра зует тайну мастерства Бальзака. «Разын тие богатства человеческой природы, ка самоцель» - вот завещание великого дожника, обращенное к современным дям.

ОНОРЭ БАЛЬЗАК ЛЕТнии. СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ года, в которой господствующие классы помирились друг с другом за счет наро­да, сделала искусство Шекспира более невозможным. Сложились типичные черты буржуазной цивилизации в Англии: смесь грубого эмпиризма и религиозного ханже­ства, дух компромисса, парламентский кретинизм, коварство внешней политики. Только настоящие адвокаты народа-поэт Роберт Бернс, гениальный публицист Вильям Коббет … сохранили живые тра­диции шекспировской Англии. Энгельс однажды заметил, что италь­янская история создала «величественные характеры недосягаемо-классического со­вершенства, от Данте до Гарибальди». И та же история породила смешные и пош­лые маски, которые из жизни перешли в комедию - маски Сганареля и Дулька­мары. В правильности этого замечания легко убедиться, если сравнить классиче­ские традиции итальянской культуры с современной фашистской комедией. У каж­дого народа есть свои великие традиции и свои комические маски, созданные сто­летиями унижения и господства чужезем­ных или отечественных душителей. Подобно всякому гениальному писате­лю, Бальзак принадлежит всему челове­честву, Но вместе с тем его творчество заключает в себе черты французского на­нионального характера. Об этом напио­нальном характере можно получить пре­вратное представление, если судить о нем по дипломатической истории мюнхенского соглашения и некоторым другим явлениям общественной жизни современной Фран­ции. Совсем недавно писатель Ж. Жионо не постеснялся осквернить французскую ли­тературу похабным лозунгом: «Лучше жить на коленях, чем умереть стоя». Нельзя отрицать того, что в атих явле­29ниях есть нечто от Сганареля и Дулька­Романы Бальзака давно уже стали для. реализма.-140 нас образцом литературного жду тем, представления о жизни, фило­софия и политические взгляды Бальзака по меньшей мере устарели, Что же оста­лось? Осталось великое мастерство в изоб­ражении жизни, мастерство, которому нужно учиться. Но мастерство поня­тие отвлеченное. Во время битвы при Фонтенуа французы, сняв шляпы, вежли­во обратились к английской колонне: «Господа, стреляйте первыми». Для этих людей, говорит Стендаль, была приспо­соблена поэзия аббата Делиля. «И после этого требуют, чтобы эта поэзия нрави­лась французу, который был в отступле­нии из-под Москвы!» Замечание Стенда­ля поистине гениально. Каждый шаг вперед в художественном развитии чело­вечества имеет свое историческое содер­жание. Великое мастерство Толстого было отражением одной из существенных сто­рон народного движения 1861 1905 гг. Вообще мастерство писателя не есть спо­собность чисто суб ективная. В ней рас­крывается язык вещей, об ективный ра­зум исторических явлений. Маркс говорит: «Умы всегда связаны невидимыми нитями с телом народа». Гений Шекспира связан невидимыми ни­тями с народной массой «веселой старой Англии» - грубоватой, по энергичной, не уважающей рабства, одаренной смелым воображением и демократическим чувст­вом справедливости. Человек Шекспира имеет мало общего с современным нацио­нальным типом англичанина, представ­ленным в произведениях һиплинга, о­нан-Дойля и Герберта Уэллса. Между ни­ми столетия капиталистического раз­вития, которые уничтожили «шекспиров­ского гордого Йомена» - эту основу ан­глийской пехоты, полуфеодальной аграр­ной демократии XV столетия, «Утопии» Томаса Мора и всей литературы эпохи Возрождения. «Славная революция» 1683 Литературная газета 2 № мары в худшем и далеко не веселом изда­Франция, которой принадлежит Баль­зак, имеет другие традиции. На исходе мировой войны вышла замечательная кни­га Р. Роллана «Кола Брюньон». Этот Ко­ла Брюньон был представителем целой династи Брюньонов - простых людей, жизнерадостных и трудолюбивых, могу­чих, каквеликаны Раблә. Династия Врюньонов создала первый расцвет фран­цузской культуры в эпоху Возрождения, вынесла на своем горбу бремя религиоз­ных войн, абсолютной монархии и бур­жуазной цивилизации. Это были мирныеh люди, но обладающие здоровенными ку­лаками и совсем не пацифисты во что бы то ни стало. Потомки Кола Брюньона участвовали в разрушении Бастилии 14 июля 1789 г., они защищали француз­скую землю от нашествия пруссаков и австрийцев. Главное, чем обладала эта замечательная порода людей, в чем они были настоящими волшебниками, - труду, труду, облагорожен­ному искусством, беспокойное стремление к высшему развитию всех заложенных в человеке способностей. Без этой драго­ценной черты французского народа мы не имели бы архитектурных созданий Леско и Долорма, скульптуры Гужона, коллонады Лувра, садов Ленотра, великолепной ли­тературы, которая в течение столетий служила образцом для подражаний. Таковы национальные традиции, уна­следованные Бальзаком. Одно из его про­изведений называется «Поиски абсолюта». Это название может служить девизом всей «Человеческой комедии». Главное содер­жание романов Бальзака - ненасытное, безграничное стремление от низшего в высшему во всех областях человеческой жизни. Его Рафаэль из «Шагреневой кожи» охвачен желанием изведать все, что мо­жет дать богатая наслаждениями жизнь. Он погибает вследствие противоречияме­жду двумя словами: хотеть и мочь. Отеп Горио - мученик совершенной тельской любви. Евгения Гранде - об­разец грандиозного самопожертвования.