новые произведения

обсуждаем





ХОЛОДНЫЕ РИФМЫ затертых образов, как Появление нового по­эта всегда было волну-

«ИРИНА Ееть просто хорошие литературные про­дзедения и есть произведения хорошие можно прочитать  некотерой несомненной пользой, вторые пудно забыть - и они долго еще пи­аеля, даже будучи давно прочи­ными. К этим произведениям хо­по-особенномуо кумнению, новая повесть А. Митрофа­

 Ф. ЧЕЛОВЕКОВ одуновав повести он охарактеризован автором очень богато и глубоко): «Чувствовать себя на середине огромно­пути - сколько поколений сколько поколений в будущем. Дух захва­тывает, словно прошел под солицем и звездами миллионы верст. От этого чув­ства и явилась, должно быть, мысль бессмертииЧоввека перь особенно петрах земля выпестовала тебя, что быршие то тебя стучатся в твое сердце, чтобы ты исполнил их мечты, чувствовать, как за­висит от тебя будущее…». И многое, даже самое простое и обык­повенное, кажется Годунову «удивитель­ным и священным». И еще характеристика Годунова, данная ему врагом народа, троцкистом Валечкой (директором завода). «Ведь Годунов идет по своей земле, него и походка, может быть, иная. И го­ворит он своим голосом, орет, орет, сво­лочь! Слыхали, как они хохочут, когда сойдутся с этим Бранденбургским!… Будто над тобой грохочут». Это художественно точно написано,a «орет, орет, сволочь» - хорошо по гру­бой, но правдивой выразительности. Чего же Годунову не поорать и не похохотать, когда его дела и дела всех его товарищей в Советском Союзе идут на лад. Валечке же, наоборот, орать опасно, а хохотать не от чего: он живет на чужой земле и во­круг него враги. У Валечки на заводе есть друг и собе­седник инженер Ордынец. Литератур­ное воплощение этого человеческого типа является одной из заслуг т. Митрофанова Не всякого отчужденного от народа чело­века можно переделать, перевоспитать и сделать полноценным товарищем. Есть лю­ди, почти органически неспособные стать советскими людьми. люди предлагали ему (Ордынцу) друза бу, веселье, помощь, радовались вместе с ним. Ему была предоставлена возможность раскрыть все способности, заложенные в нем… Как и всем другим, что окружали его. Как и всем! Это-то и вызывало в нем внутреннее сопротивление. Счастье теряло для него вкус, когда его могли за­работать все, или почти все». Образ Ордынца, созданный т. Митрофа­новым, требует специального и подробного исследования именно потому, что обще­ственно важно выяснить, каким путем в благоприятных условиях для творчества, для деятельности и, наконец, для счастья личной жизни может все же зародиться активное злодейство. Понятно, что тут действует, так сказать, индуктивная на­водка из капиталистического окружения, но все же интересно знать, как это про­исходит конкретно. Ордынец дает большой материал для такого критического и пси­хологического исследования.

ГОДУНОВА» 

«БРАТ ОКЕАНА» 19 мая в Московском клубе писателей состоялся вечер, посвященный обсужде­нию романа Алексея Кожевникова «Брат океана». зата-Роман А. Кожевникова не вызвал боль­ших опоров. Его художественная ценность и глубокая правдивость, уже отмечавши­еся в печати, и на этот раз были приз­наны всеми без исключения товарищами. - В Советской стране построено много новых городов, - говорит Н. Замошкин. У каждого из них своя история, о каж­дом из них ходят легенды, Роман А. Ко­жевникова, написанный, особенно в пер­вой части, чистым русским языком, с большой силой и правдой воспроизводит легендарную историю строительства совет­ского Севера. - Но, - продолжает Н. Замошкин, стройный, поэтический стиль первой кни­ги романа не сохранен во второй его ча­сти. И даже язык, продолжающий оста­ваться чистым и ясным, теряет какую-то свою музыкальную ноту. Автор идет по проторенной дорожке беллетристики, и многие герои и положения во второй ча­сти романа приобретают условный, рас­плывчатый характер. все товарищи считают упрекя H. Замошкина несправедливыми.-Первая книга романа - это спокойное течение большой реки, - говорит Е. Златова.- Это время, в котором люди живут и ра­ботают неторопливо. Вторая книга беспокойном человеке, темпы жизни иные, и писать вторую часть в стиле первой бы­ло бы невозможно. То же самое повторяет В. Кожевников. Край и людей, -говорит он, - изобра­жженных в книге Кожевникова, я полюбил. Я верю кните. А это - главное. О многих достоинствах книги говорили также тт. Ю. Либединский, А. Пушков, Кауричев, Е. Леваковская. В чем удача автора? - «Брат океана» написан вне распространенной манеры создавать положительных героев одной фразой или поступком, - говорит А. Ра­гозин. - Часто писатель берет лишь од­ну положительную черту в герое и при­дает ей грандиозные размеры, стараясь поразить этой чертой читателя, Герои A. Кожевникова не обладают никакими уникальными достоинствами. Это обыч­ные, рядом с нами живущие люди, В этом прелесть книти. недостатках говорили меньше. Крити­ческие замечания товарищей касались от­дельных спорных деталей и приемов ху­дожественного изложения событий, Один лишь крупный недостаток, по мнению присутствующих, существу­ет в «Брате океана». Большевик Василий во второй части романа схематичен, и эта схематичность главного героя портит кни­гу. По замечанию Л. Войтоловской, Васи­лий проходит во второй части романа, расталкивая остальных героев, мешая им и читателю. Самым большим человеком в кните становится прекрасно выписан­ный автором Большой Сень.-Может быть, продолжает Войтоловская. если бы ав­тор работал над Большим Сенем, как над основным героем романа, вещь стала бы еще более поэтической и правдивой. В конце вечера выступил А. Кожевни­ков, поделившийся с товарищами своими впечатлениями от Севера Просто и ясно рассказал он о том, как писалась книга по бесхитростным рассказам настоящих, живущих на Севере больших и новых людей

на заводе, был убит Ордынцем пулей в лицо. Ордынец любит по-своему Ирину. Прав­да, эта любовь не послужила причиной для убийства Годунова. Причина убий­ства - политическая. Тов. Митрофанов писатель большого такта: он не снизил своей темы толкованием преступления Ор­дынца сексуальным фактором. позади,епосле убийства Годунова при­ходит к Ирине. И тогда, тонко играя, Ирина разоблачает убийцу. Ей помогло в

ющим событием в лите­ратурной жизни. М. МОЛОВ «яхты-птицы», «солнца лик», «смех жемчуж­ный», «дымный туман», «мощная волна», «су­Новая книжка сти­хов! Кажется, что раскроешь ее и услы­шишь новый, живой, незнакомый еще го­лос, который рассказывает о нашей широ­кой и умной жизни, найдешь то, мимо че­го часто проходишь, не замечая, поймешь и оценишь то, что не нашло вще своеи оценки. Так обычно начинается у нас жизнь настоящей книги-с предчувствия правды человеческого ума и сердца. неприятное всего почувствовать раз­очарование. Открываешь первую страни­цу, читаешь первое стихотворение,и внезапно наступает опасное спокойствие, этот самый страшный враг поэзии. Спо­койствие уничтожает непосредственность восприятия, начинаешь мелочно вдумы­ваться в строки искать скрытый смыел и, не паходя его, разочаровываться. За настоящими стихами всегда можно представить себе облик поэта, его темпера­мент; поэт у читателя начинается именно с этогос такой суб ективной биогра­фии, возникающей в нашем представле­НИИ. задумываешься о поэте Чивили­хине, биографии его не получается. Рав­нодушно судишь о его холодных рифмах. Живое волнение, дерзостная самостоя­тельность - без этого нот и не может быть молодого поэта. Чивилихин поражает спокойствием. Иногда в его стихах встре-Это чаются слова о счастье, но их уравно­вешенность рождает неверие в правдивость этого самого сумбурного и самого совер­шенного чувства у поэта. Кто и что вдохновляет поэта Чивилихи­на? Порой мы чувствуем в его стихах глияние Верхарна. Но Верхарн - в пер­онередь поэт огромной, умной нованности, какого-то счастливого, зады­хающегося гнева, чудесной дерзости. А стихи Чивилихина - медленное течение реки, не спеша ищущей своих берегов.темы Природный дар поэта - это его сердце, глаза, сух. И стоит только появиться поэтическому дарованию, как оно са­мо пред явит свои права на нужный ему ритм. Даже создания новых ритмовяркие никто не требует от только что начавше­го поэта. Ритм есть везде и во всем, в каждом шаге, в каждом бздохе. В поэзии он разработан так широко, что поэт не­преднамеренно найдет свой ритм и вольет в него свои непосредственные слова. и затем уже появляется требование техниче­ской отделки поэтического произведения. Тут уже нужна нетерпимость и точность. Чивилихин далек от этих требо­ваний. Прежде всего он несамостоятелен. Его стихи написаны при помощи таких  ровая Гренландия» и т. д., таких  сканных рифм, как равнин-вершин, час нас, волной - собой, вновь - любовь, и наконец маленького «шедевра»- над­лежит -принадлежит. Лохматый над берегом лес. Поэт невнимателен к самому себе: В разливе река Чусовая, Здесь омуты глубже небес… Как туча навис грозовая В третьей строке слово «навис» воспри­нимается, как существительное. Поэт на­писал стихи и сам не попробовал их на слух. Мнимая оригинальность позволяет поэ­ту вносить в стихи слабые, неосязатель­ные образы: «семьи звезд - единствен­ные семьи, что отца не знали никогда». Стихотворение о леснике, как и боль­шинство других, написано тоже излишне пышным слогом. В разливе торжественныхПочти слов тонут зерна содержания. …Встречай меня, мой друг желанный, Подвижник смелый и простой. Они изводят мрак обманный, Златят ветвей покров густой. Когда же солнца лик в зените - В тот час полдневной тишины - Лучей крутящиеся нити нодножьям елей сведены, - напоминает того поэта, из горьков­ских русских сказок, который, вдохновив­шись увиденным на улице кнутом, на­писал: Как черный бич, в пыли дорожной Лежит - раздавлен - труп змеи, Над ним рой мух гудит тревожно, Вокруг - жуки и муравьи. взвол-Опасность опошления важных и серьез­ных тем возникает именно из такой од­нообразной стихотворной манеры, в кото­рой пишутся стихи на все и всяческие одинаково. «Мир дольний», «суша плотная», «пН. сторы звездные пебес» - такие широкие эпитеты только тогда оправданы в поэзии, когда они свежи и способны вызывать и правильные представления - зрительные, слуховые, наконец, философ­ские. Очень беспомощны попытки поэта срав­нить нашу действительность с древнегре­ческими обычаями и событиями. О том до нас дошло повествованье, Что в Аттике, преданьями богатой, Три партии враждой непримиримой Друг другу досаждали. И в одну Входили все живущие в равнинах, В другую - все, кто жил в соседстве с морем, А в третью - все живущие в горах. В таких же неторопливых белых стихах дальше приводится сравнение с нашим днем выборов - 26 июня 1938 года. Пышные образы («шумящих лип торже­ственные хоры», «грань изумрудная»), ар­хаизированная вольность под видом фан­тазии о «храме Энергии-богини, родившей­ся из пены волн», не ставят поэта ближе ко всему эллинскому, приемлемому нашей поэзией, - к простоте, величию и оправ­дапной торжественности. Кажется, что поэт все время осторожно ходит около главного - около своей те­мы, ходит и боится окликнуть ее. Такая нерешительность, конечно, не может быть названа творческими поисками. Она и лишает поэта собственного облика, само­стоятельного голоса. Это в значительной степени об ясняется излишней «литературностью» поэта, его пристрастием к таким, например, облы­севшим словам, как «тщится», «преткно­венье», «внове» и т. п. Это его и делает спокойным, уравновешенным поэтом. Но несколько стихотворений, помещен­ных в этой книге, дают основание наде­яться на способность поэта приобрести свой голос. Это стихи о Джордано Бруно, Циолковском, о Менделееве. В них есть вдохновенные, поэтические мысли. Такими стихами и нужно начинать поэту свою творческую жизнь.  

тавных достоинств этого про­ея состоит в том, что автор сумел позии изобразить органическое, пенное, естественное отвращение на­к троцкизму. Влице Ирины Годуновой автору удалось изать один из самых привлекательных разов молодой советской женщины; при­у Митрофанова Ирина Годунова ни­не обездолена как женщина: ни своей рикатной робостью в отношениях ин, ни нежной до гроба проданностью Годунову, ни тревожным, напряженным таством юности, - и сверх этого она разграждена большой, отважной человеч­етью, которую она приобрела из общего уника нашего воспитания, из совет­бий действительности.

этом ее правственное преимущество чело­неожиданной  нового мира, а Ордынца обессилил и психопатология человека старогоИ мира. Тов. Митрофанову удалось запечат­леть этот эпизод с большой художествен­ной силой и прямотой. Но «музыку не расскажешь», как го­ворится в повести по поводу Ирины. Так и мы не собираемся здесь рассказать «своими словами» произведение столь по­этического строения, как «Ирина Годуно­ва». Наша задача в отношении новой по­вести Митрофанова очень скромна: поде­литься с читателем своими соображениями и радостью по поводу появления в печати смелого и своеобразного произведения. Поэтическое дарование т. МитрофановаКогда имеет свои особенности. Во-первых, чтобы понять и признать прозу Митрофанова как талантливое поэтическое искусство, нужно иметь желание терпеливо внедрить­ся в нее: проза Митрофанова написана напряженно, тесно, и, чтобы освоить ее, тоже нужно некоторое напряжение со сто­роны читателя; при поверхностном чтении, при чтении без желания тратить соб­ственные силы на понимание писателя смысл и поэзия повести Митрофанова мо­гут остаться не освоенными читателем. И во-вторых необходимо ля того же наибольшего усвоения повести, что­бы суб ективное мировоззрение и убежде­ния читателя были очень близки к убеж­дениям автора, поскольку т. Митрофанов не только не скрывает своих убеждений некоей об ективной формой художе­ственного письма, наоборот, авторино­гда ведет повествование от первого лица, излагает автобиографические факты, ис­полняется негодованием поповоду дей­ствий Валечки или Ордынца (чего уж тут об ективничать!). и все же и эти стра­ницы повести, публицистические по ма­териалу, написаны с такой простотой и душевной искренностью, что они не пару­шают общей поэтической мелодии повести,Поэт а делают эту мелодию более страстной и  напряженной.

В повести мы застаем Ирину в качест­ачнающего композитора. До этого она лапростой работницей, станочницей на ризводстве. А еще ранее - в детстве - епризорницей. В Ирине обнаружились пыкальные способности, и вот советский вдопределил свою молодую воспитан­т,свою дочь, учиться. Это в наших днях естественно и натурально. Но е знаем, не уверены, очень ли это пошо с точки зрения литературного ис­а То-есь, обязательно ли нужно не и без того прелестному человеку, быть композитором, или скульптором, парашютисткой, или чемпионом за­знеана дальнее расстояние? Трудно ска­наверное - обязательно это укра­аи келает более глубоким литератур­ве произведение или нет, но нетрудно со­бразить, что если бы автор оставил Ири­сверловщицей и на столь «бедном» пннем материале сумел бы не угасить туха, то автора ожидала бы более тя­аля задача, но зато и более благодарная. Im, что превращение сверловщика или заря в музыканта или в художника­ивописца - явление простое и обычное. не нужно благородство человека изобра­кать «благородными» же, возвышенными ресвами, например - его музыкальным пэрчеством. Ведь сверлильный или дол­жный станок благороден не менее форте­пно… Но это паше возражение - ча­сность, потому что Ирина в повести хо­рошане оттого только, что она музыкант. Вповести, к сожалению, есть и еще весколько дефектных деталей, не играю­цих, конечно, большой роли для решения оновной темы. Например, на улице си­дитнищий (человек, понятно, для нашей страныне типичный). Нищий «сидел, опу­св глаза. Смотришь - и разбередишь вку-нибудь сердце, и комсомолка бросит в картуз три гривенника, припасенные на кетро, и пойдет домой пешком, морщась, жовно ее грязно оскорбили»… (Подчерк­утонами. - ф. Ч.). Нет, комсомолка будет переживать такого поступка тль нежно и чистоплюйски, как эта зе­рная недотрога. Да и денег у нее что­мало: всего тридцать копеек, которые томуже «припасены», то-есть чуть ли скоплены через сберкассу. Бедная, не­ествующая девушка! Ирина любит Годунова, химика, работ­азавода, где прежде работала и сама ша. Годунов - очень способный, чи­йпоэтический человек, и у него есть о изображаемов нашими писателями етво - чувство возможности и необ­люсти бесконечного, прогрессивного ия своей жизни, входящей элемен­в общую великую жизнь человечества. Во небольшой пример характеристики . Митрофанов. «Ирина Годунова» 39 г., «Красная новь», № 1.



ГРУЗИНСКИЕ ЛИРИКИ Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» в большой серии «Библиотеки поэтов» выпускает книгу «Грузинские лирики». В книге собраны стихотворения четырех крупнейших гру­зинских поэтов первой половины XIX ве­ка - А. Чавчавадзе, Гр. Орбелиани, Н. Ба­раташвили, В. Орбелиани. Переводы вы­полнены московскими и ленинградскими поэтами. Книге предпослана вступительная статья, содержащая анализ творчества гру­зинских лириков и биографические сведе­ния о них. Выходит книга под редакцией H. Тихонова и Ю. Тынянова. В малой серии «Библиотеки поэта» из­дательство выпускает «Стихотворения» A. Чавчавадзе и Гр. Орбелиани, В книгу включены избранные стихотворения двух крупнейших грузинских лириков, зачина­телей новой грузинской поэзии. Кроме ли­рических стихотворений в книгу вошла поэма Гр. Орбелиани «Заздравный тост». Большинство стихотворений на русском языке появляется впервые.

Об единившись, Валечка и Ордынец со­здают диверсионную вредительскую груп­пу. Но Годунов и многие другие не дадут дышать Валечке и Ордынцу. Годунов, еще неотчетливо, но уже чувствует, кто Валечка и Ордынец. Секретарь парт­кома стоит накануне разоблачения вра­гов. Но для Валечки и Ордынца наиболее опасен талантливый, умный и чуткий Го­дунов. Враги запутывают и компрометируют честных работников (например, Баишева, своеобразную и яркую фигуру в повести). Но Годунов способен преодолеть и вытер­петь очень многое.

Тогда Валечка принимает решение уни­чтожить Годунова, а неполнить это пору­чает Ордынцу. Предварительно враги под­строили дело таким образом, что смерть Годунова будет признана самоубийством, а после смерти он будет обесчещен как враг. И Годунов, задремав после бессонных но­чей, проведенных за важнейшей работой

Писатель-орденоносец М. Шагинян собирает материал для своей книги «Т. Г. Шевченко» в Полтавской области, в местах пребывания Шевченко. На снимке: M. Шагинян с молодыми селькорами села Диканьки. Фото А. Никифорова.

и сердца. И когда Чернышевский умер, его смерть не вызвала сколько-нибудь зна­чительных откликов печати. Великое имя и идеалы революционера шестидесятых го­дов были не ко двору и не по плечу глу­хой поре восьмидесятых годов. Но в глубине общественной жизни уже пробуждался русский рабочий класс. Спу­стя около пяти лет после смерти Черны­шевского, в первой своей большой работе, отпечатанной нелегально на гектографе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов», начи­навший тогда свою всемирно-историческую деятельность Владимир Ильич Ульянов­Ленин писал с великим уважением о Чер­нышевском. Чернышевский - предшественник рус­ской социал-демократии, Он отдал свою жизнь за торжество социализма. «Личность этого человека так благород­на, величественна и вместе так симпа­тична и прекрасна, деятельность его так чиста и сильна, влияние его так громад­по, что чем более всматриваешься в черты этого человека, тем сильнее и сильнее проникаешься безусловным уважением и любовью к нему. Гениальный ум, благо­роднейший характер, твердость воли, пыл­кость и нежность души, сердце, открытое сочувствию ко всему, что прекрасно в ми­ре, сильные, но чистые страсти, жизнь без тени порока или упрека, полная борьбы и деятельности, - все, чем может быть прекрасен и велик человек, соединялось в нем». Эти слова, написанные Черны­шевским о Лессинге, с неменьшим, а, по­жалуй, еще с большим правом могут быть отнесены к самому Чернышевскому. Мо­жет быть, как никто в истории России до­социалистической, добольшевистской эпохи, он выразил с огромной полнотой и силой духовный облик своего народа. 3 Литературная газета

И. НОВИЧ

ния не изменю. Дело перешло в Правительствующий се­пат, получивший, кроме уже указанных «показаний» и «свидетельств», простран­ную, с позволения сказать, ученую «За­писку о литературной деятельности Чер­нышевского», в которой говорилось о его ная карандашная «записка», будто бы на­писанная Чернышевским Костомарову. Чернышевский изобличал и отвергал все показания провокатора Костомарова, лжесвидетельство пьяницы Яковлева, пред - явленную фальшивую записку. иНа одном из допросов он заявил: - Сколько бы меня ни держали, я по­седею, умру, но прежнего своего показа-

страстью Чернышевского, источником его надежды на лучшее будущее. Эту надеж­ду он мужественно проносил через все испытания, которым его подверг царизм. Уже из Сибири Чернышевский писал, что во всей его деятельности была одна страсть - о благе отечества. «Это приго­дилось для нашей родины», - писал он. «Мы (т. е. русский народ. - И. H.) настолько сильны, что ни с запада, ни с юга или востока не может нахлынуть на Россию орда, которая подавила бы нас… Нам, впереди, на много столетий обеспе­чена счастливая доля… устраивать свою жизнь все получше и получше», про­рочески писал Чернышевский. Черны-

СУД НАД ЧЕРНЫШЕВСКИМ адесят пять лет тому назад царизм щйски присудил к каторге одного из анчайших сынов русского народа, ге­ро мыслителя, ученого, писателя, ммционера-демократа - Н. Г. Черны­Sкого. 3мая 1864 года над ним совершили ваский обряд «гражданской казни», тании его к «позорному столбу» и на идень увезли в Сибирь. Это было ушением неслыханного по произволу Бдсти процесса, учиненного самодер­чатем над Чернышевским. 1862 года на квартиру Чер­кого явился полковник Ракеев в провождении жандармов. адцать пять лет тому назал, ко­повник только начинал свою карь­о «препровождал» на санях гроб ох Пушкина, увезенный ночью, воровски, для погребения в Свято­ком монастыре. То было давно. Те­Ракеев стал уже полковником и имел Петербурге собственный дом. шевского арестовали и заточили павловскую крепость, тюрьму, сим­расположенную вблизи царского порца. Ночью начальник III от­потапов доложил шефу жандармов аторукову, что «в городе, благо­благополучно… арестования ны удачно». мественная комиссия налала лихора­ую работу. ительства не было против Чер­овского никакх действительных улик, открытой, подензурной, литератур­ольности властителя дум револю­коодежи, Следственная комиссия а была изобрести Нало было то ни стало обвинить Черны­комиссия это сделала. Она ала фальшивки, покупала нуж­совидетелей»-провокаторов, III отделение использовало провокатора предателя - мелкого литератора-перевод­чика -- Всеволода Костомарова. Первая «улика» … письмо сего Ко­стомарова некоему «неизвестному другу» мифическому Соколову. В этом письме про­вокатор безудержно клевещет на Черны­шевского. Начитавшись революцион­ных прокламаций, - писал Костомаров «неизвестному другу», … он попадал слов­но в какой-то туман, застилавший глаза, входивший в мозг; зарождалось какое-то безотчетное удальство: «так и подмывало схватить топор или нож, так и хотелось рубить и резать, не разбирая кого и что». такой-то тупоумный «политический»лаевичу», документ, родившийся из-под пера деге­нерата-провокатора, царское правитель­ство не постеснялось использовать в ка­честве одной из основных улик против величайшего русского мыслителя! Вслед за ложным «письмом Соколову» на сцену появляется живой лжесвидетель, некий московский мещанин Яковлев, «по­казавший», как ему и было внушено, будто он слышал, что Чернышевский го­ворил Костомарову слова: «Барским кре­стьянам от их доброжелателей поклон». Яковлев был пьяница и прежде не раз задерживался полицией за буйство в пья­ном виде. Напился он и после дачи своих «показаний», получив от III отделения за них соответствующее вознаграждение. По­мещенный за буйство в смирительный дом, он здесь проговорился. Вышел явный скандал, дискредитировавший показания Иковлева. Но ни III отделение, ни царь, которому было доложено о «происшествии» с Лковлевым, нисколько не смутились. «Свидетеля» выслали в Архангельскую губернию, но его «показания» вошли в приговор по делу Чернышевского, как до­стоверные и правильные. Вскоре появляет­дывала царю о ходе следствия и, одобряе­мая им, действовала дальше, готовила «Де­ло Чернышевского». 5 октября «арестант № 9»-Черны­шевский писал из крепости жене: «На­ша… жизнь принадлежит истории; прой­дут сотни лет, и наши имена все еще бу­дут милы людям; и будут вспоминать о нас с благодарностью… Так надобно  же же нам не уронить себя со стороны бодро­сти характера перед людьми, которые бу­дут изучать нашу жизнь». Это свое желание он полностью выполнил. Он вел настоящую войну со своими притеснителями, требуя справедливости. «Неужели же, - пишет Чернышевский,И в самом деле никак и ничем не может добиться у нас человек, чтобы ему оказана была справедливость?» Он писал царю. Но не о пощаде просил он и ни в чем не раскаивался, а настаивал на ускорении хода следствия. Не получая ответа на свои требования, он провел девятидневную голодовку. В ожидании результатов следствия дер­нышевский беспрерывно работает в своей одиночной камере: читает, пишет, перево­дит. Созданное им за шестьсот семьдесят восемь дней и ночей пребывания в кре­пости -- трудовой творческий подвиг ума. Не говоря уже об огромной ценности всего созданного за это время Чернышевским, самое количество написанного и переведен­ного им поражает своим обилием: свыше двухсот печатных листовменьше чем за два года. Пока Чернышевский создавал в крепо­сти свои произведения, в том числе, как известно, знаменитый роман «Что де­лать?», сыгравший исключительную роль в идейном воспитании русских революционе­ров, - фабрикация обвинений против него шла полным ходом. В качестве главного докла­поставщика «улик»

вине - пропаганде идей материализма и социализма. Приговор царизма, вынесенный шевскому, потряс передовую Россию. Ее настроение смог открыто выразить лишь «Колокол», откликнувшийся на осужде­ние Чернышевского словами, полными си­лы и страсти: «Да падет проклятьем это безмерное злодейство на правительство, на общество, на подлую, подкупную журнали­стику, которая накликала это гонение…» 31(19) мая в Петербурге, на Мытнин­ской площади, было устроено публичное «шельмование» Чернышевского. Его поставили на колени у позорного столба, вдели его руки в кольца длинных цепей и переломили над головой шпагу. Когда, после совершения варварского об­ряда, его усадили в карету, окруженную жандармами, из толпы раздалось: - Прощай, Чернышевский! До сви­дания! земле, размытой дождем, в грязи ва­лялись букеты цветов. Процесс Чернышевского явился исклю­чительно ярким выражением классовой борьбы в России. Революционера-демокра­та Чернышевского судил класс эксплоата­торов. Этобыл тогда еще неравный по­единок, тяжелый исход его был предре­шен, не урок его не прошел даром для народа, который спустя полвека разбил и уничтожил социально-политический строй, осудивший и погубивший Чернышевского. Тяжелые четверть века прожил Черны­шевский в ссылке после суда над ним. Это были годы страшного одиночества ума№ Вслед за этой «Запиской» появляется новый подложный документ - сфабрико­ванное в тайниках III отделения «Письмо Чернышевского некоему Алексею Нико­содержавшее указания о тайном печатании какого-то манифеста. Эта фаль­шивка поражает своей аляповатой грубо­стью и бездарностью. Тщетно, с огромной энергией борется за себя Чернышевский против лживого цар­ского суда, отвергает обвинения, изобли­чает подлоги и провокации, кричаще-про­тиворечивые показания лжесвидетелей. Судьба Чернышевского была предреше­на. Сенат вынес ему обвинительный при­говор, в котором указывалось, что он «сво­ею литературной деятельностью имел боль­шое влияние на молодых людей, в коих со всею злою волею посредством сочине-На ний своих развивал материалистические в крайних пределах и социалистические идеи». Чернышевского присудили к ссылке на каторгу, затем поселению в Сибири. Передовые люди эпохи шестидесятых го­дов лишились вождя. Он, мужественный революционер, встретил приговор со всей присущей ему твердостью воли. Он пони­мал, что массы еще не созрели, чтобы подняться на революционную защиту сво­их представителей. Но они созреют, ито­гда все пойдет иначе. Любовь к родине и трудящимся была 

 ся новый ложный документ - поддель­против Чернышевского