сеСАР АРКОНаДа подлинной тивной работе: созданию Рабочего уни­верситета, проведению цикла лекций, ор­ганизации провинциальных филиалов Альянса, изданию журналов и т. д. A что делали в этот момент фашист­ские и профашистские писатели? Они ор­ганизовывали ежесубботние сборища, име­новавшиеся «молитвы сумеркам», то есть по субботним вечерам собирались где­нибудь в саду, на «романтическом» клад­бище, на холме за городом и читали пошлые старомодные стихи. Некоторые скажут: «Пусть их! Если они только этим и занимались, то это просто пошляки, жалкие графоманы, но сборища их сами по себе так невинны и так бес­смысленны, что это еще не фашизм». Об яснимся. В тот момент, после побе­ды народного фронта, не всякий враг имел смелость публично проявить принадлежность к фашизму. Группа «су­меречников» состояла из писателей-ари­стократов, писателей, уже известных как фашисты, и нескольких писателей-католи­ков. Победа народного фронта ударила им по сердцу, а многим - по карману. И, как всегда случается, эти люди, видя вокруг себя опасность, боясь за свою судьбу, «ушли» в мистицизм и - не для того, чтобы покаяться в своих многочисленных грехах, а для того, что­бы скромненько переждать грозу и приго­товиться к часу мщения. И, наконец, как лавина, - война. Прежде всего посвящу несколько пол­пых грусти слов памяти всех погибших товарищей по борьбе, и особенно - писа­телей, мысль которых была опаснее для фашизма, чем любое оружие, и кото­рых он уничтожил именно как носителей этой мысли. Когда убивают мозг за то, что он мыслит, - a это одно из самых излюбленных преступлений фашизма, это потеря для всего человечества, безвоз­вратная утрата одного из сокровищ его волотого фонда. Такое преступление было совершено над Федерико Гарсиа Лоркой. Для нас его смерть - вечный траур, для фашис­тов - позор, клеймо которого им никог­да не смыть. Но это не единственное из их преступ­лений. Еще в начале войны в тюрьме в Пальма де Майорка умер Антонио Эспина - один из самых острых и талантливых писателей нашего поколения. В Вента де Баньос, в моей родной Ка. Советского Союза. Двое других погибли в Астурии: Лео­польдо Алас Аргуельес, профессор и пи­сатель, сын знаменитого испанского рома­ниста и критика Леопольдо Аласа («Кла­рина»), и один из самых талантливых мо­лодых писателей Хуан Антонио Кабесас. B Вальядолиде, по моим сведениям, убили Искьердо Ортегу. Это был идеолог моей мадридской «тертульи» (литератур­ного кружка), 25-летний философ, очень серьезно разбивавший положения Унаму­но и Ортега-и-Гассета оружием марксист­ской диалектики. Теперь ответим на другой вопрос: что делали писатели во время войны? Ста­рые, большинство тех, кто в истории испанскойлитературы зовется «поко­лением 1898 года», изменили Испании. Они уехали за границу в начале войны, чтобы остаться «в стороне». Потом - так должно было случиться - они склони­лись на сторону фашизма, не как по­четные гости, а как нищие, надеющиеся на корку хлеба после пира, как собаки, виляющие хвостом перед столом хозяина. Но и фашизму оказались ненужны эти лизоблюды, и они влачат жалкое сущест­Одно из исключений, великолепное ис­ключение, известное вам, - паш великий поэт Антонио Мачадо. Мачадо умер, не пережив трагедии Испании. Душа его не вынесла варварства интервентов, и он остался бездыханным на склоне Пиренеев, как орел, застигнутый пулей охотника. И наглость фашизма доходит до того, что он хочет овладеть славными именами своих собственных жертв. Неслыханная наглость! Сначала разрушают, убивают, стирают с лица земли, а потом пытаются овладеть трупами, которые они считают частью своей добычи. Мачадо был на сто­роне испанского народа с убежденностью, с достоинством настоящего нспанца, ве­ликого испанца, любящего свой народ. в течение всей войны Мачадо давал нам урок высокого чувства поэтического долга: не отделять себя от народа, быть на вы­соте его величия, достигнутого в эпиче­ской борьбе огромного исторического раз­маха. По примеру Мачадо мобилизовала себя на войну вся литературная молодежь. Из нашей среды вышли такие комиссары, как Педро Гарфиас и Максимилиано Аль­варес, Мигель Эрнандесодин из бойцов Кампесино. Альберти не прекращал своей работы под снарядами, сыпавшимися на осажденный Мадрид. Если говорить об интеллигенции вообще, достаточно назвать полковника Тагуэнью, Барсену, Барраля и Переса Матеос, двух лучших скульпто­ров Испании, погибших с оружием в руках, лицом к лицу с врагом. дела, но не хуже и творческий итог. Теперь, проехав через Францию, я ознакомился с большинством книг, на­писанных о нашей войне. Список их длинен и еще не закончен, ибо слово живучее, чем оружие, и когда притупляет­ся оружие, слово удваивает свою силу.

ЭРИХ ВАЙНЕРТ

Испании Еще рано подводить итог нашей лите­Альберти, Эмилио Прадос,Серрано Пляха, Альтолягирре, Пля-и-Бельтран, Эрнандес и многие другие, известные и безвестные, отдали свое поэтическое вдохновение делу освобождения Испании, и плоды их совместной работы-большой исторический документ. своюКакими литературными произведениями могут похвастать фашисты? Поистине, ни­чем, За все время войны они не дали ни одной ценной книги, ни одного проб­леска таланта. Чтобы иметь своих поэтов, им пришлось оспаривать у нас наших мертвецов. Очевидно, музы - особы рядочные и не хотят иметь дела с убий-лею цами! ратуре, связанной с войной. Но уже мож­но говорить, не боясь ошибиться, о вели­колепном качестве нашей поэзии. Голос поэтов был голосом самой Испании, и теперь ясно, что Платоп был неправ, исключая поэтов из своей Республики. Одно из двух: или Олимп спустился бли­же к земле, или дела, творящиеся теперь на земле, такого масштаба, что с Олимпа уже нельзя взирать на них сверху вниз. Пожалуй, и то и другое. молитвыТеперь о днях,последовавших за войноб исходе, более ужасном, чем сама война. Скажу только, что в первые дни, концентрационных лагерях, лодая, тщетно стараясь найти кусок хле­ба, ночуя под открытым небом, больные дизентерией люди подсчитывали, сколько дней такой жизни может еще выдержать каждый из них. Во время войны никогда так не бывало, или никогда не чувство­вали такой безвыходности, такой бес­помощности, такого бессилия. Постоянно слышалось: «Меня хватит на неделю та­кой жизни». Или, когда человек разгребал руками песок, чтобы устроить себе по­стель: «Через несколько дней здесь бу­дет моя могила». И действительно, многие нашли там себе могилу. Помню, однажды утром из громкоговорителя раздалось: «Просьба выносить из лагеря трупы тех, кто умрет за ночь». Представляете себе, какая трагедия! Дело в том, что в преды­дущие ночи умерших зарывали тут же, в песке. Я видел однажды, как группа голодных людей пыталзарезать ло­шадь. Люди были неопытны, и у них не было подходящего инструмепта. Они тыкали лошадь ножом, но лошадь не хо­тела умирать. У нее срезали кусок кожи кожи. Однажды утром громкоговоритель на­звал имена многих из нас. Это было первой вестью для нас друг о друге. Ру­пор созывал нас на собрание. Всю жизнь буду я помнить это собрание, в один из неласковых дней, когда ветер поднимает песчаные смерчи и сбивает людей с ног. Одно ва другим возникали перед нами наши унылые лица, лица выходцев с то­го света. Мы не узнавали друг друга. Мы были грязны, измождены, закутан­ные в одеяла, больные… Перед нами еще не растворялись во­рота лагеря - слишком много трудностей нужно было для этого преодолеть, но уже появилась иллюзия, чувство того, что ты не одинок, не забыт в этом аду. и - какой парадокс! Интеллигенты,В всегда считавшиеся не способными корга­пизации и самозащите, оказались первы­ми и лучшими организаторами солидарно­сти в лагерях, Поистине великолепно ра­ботал французский комитет помощи. На­ши французские товарищи Арагон, Три­стан Тзара, Рено де Жувенель, Ренэ Блек и все остальные сумели вызволить нас из концентрационных лагерей, а потом, при помощи всех писательских организа­ций в этом большую роль сыграл союз советских писателей, которому я приношу благодарность от имени испан­ских писателей, - разместить нас на французской территории в ожидании окончательного разрешения вопроса. Ког­да я уезжал из Франции, до этого было еще далеко, Некоторые жили в Париже, крайне нуждаясь, без легальных докумен­тов, в полной зависимости от произвола полиции. Другие - в частных загород­ных владениях, в хороших условиях, но с такими ограничениями в смысле свобо­ды, что я, например, называл свою «ре­зиденцию» в Шапель-Реанвиле «зеленой тюрьмой». Иные находятся в Тулузе. Во­обще же большинство испанцев содержит­ся в особом лагере, но там, насколько мне известно, нет ни одного писателя.книги Эмиграция направляется в Мексику, хотя туда еще никто не выехал, в Чили (для этого ожидается приезд в Париж поэта Пабло Неруды). Пебольшая группа собиралась окончательно остаться в Па­риже. Другие хотят приехать в Совет­ский Союз. Проблема эмиграции - это часть проб­лемы испанской культуры и нашего, пи­сательского, участия в дальнейшей борьбе за освобождение Испании. Эмитрировать куда глаза глядят, чтобы потом отречься от Испании и от тех вадач, которые антифашистская борьба повседневно ста­вит перед испанской интеллигенцией, нет, нет! Такая эмиграция была бы ре­негатством. Фашизм обрекает испанскую культуру на загнивание и застой, и мы должны стать ее продолжателями - се­годня за пределами Испании, а завтра - снова на освобожденной родине.

Возвращение в Москву АНДРЕ ВЮРМСЕР Новый человек « Ах! - сказала юная Аглая де Монтрезор, скромно опустив глаза.--Ах! возлюбленный мой, прошайте! Мой благо­родный отец против нашего брака. Но когда вы будете плыть по далеким морям, мысли мои преданно и горестно будут сле­довать за вами.Полодой морской офи­цер был мертвенно бледен, но долг его…» Книги, написанные в таком стиле, по­являюгся во Франции ежедневно; их про­дают по девяносто пять сантимов (хотя не стоят и этого), и они имеют невероят­ный успех. Это явление серьезное, ибо книги эти глупы и пошлы. Но если они расходятся в десятках и сотнях тысяч экземпляров, значит они отвечают запро­сам и вкусам десятков и сотен тысяч на­ших современников. Или, вернее, наш мир устроен так, что культура, воображение, умственный горизонт людей соответствуют такой литературе. Хорошо, конечно, стараться постепен­но поднимать уровень их образования, раз­вивать в них более достойные вкусы, про­буждать в них интерес к более содержа­тельным книгам, но лучше все-таки было бы сделать обшим достоянием культуру более человечную. более реалистическую сбросить преграды, ограничивающие умст­венный горизонт людей, и открыть перед ними широкие перспективы. Люди подчиняются законам и обществу. Но бывает и так, что они создают новыеии вое общество создает нового человека. Недавно во франпузском издании жур­нала «Интернапиональная литература» по­явился русский роман пол заглавием «Танкер Дербент». Страстным поклонни­кам Аглаи де Монтрезор трудно понять эту книгу. Мир, изображенный в ней. чувства, описанные писателем, выведеп­ные им действующие лица (такие же лю­ди, как мы, со своими добродетелями и пороками, люди любящие, стралаютие, самоотверженные) совершенно новы и чу­жды для многих наших соотечественни­ков. В этой книге описано начало стаханов­ского движения; там люди волнуются (и я волновался) по поводу погрузки и раз­грузки судов, по поводу большей или меньшей скоростя врашения дизелей… Там тоже человек «плывет по далеким мо­рям», и «мысли» его жены «преданно и грустно следуют» за ним. Но это не «бле­стящий» морской офицер, и никакой «бла­городный отец» не вмешивается в их от­ношения. Это не стереотипный герой вооб­ражаемого мира. Это новый человек, но­Литературная газета № 33 вое общество. Да, уже новый человек, но­вое общество. А что значит двадпать лет для рождения нового человечества? И эта книга тоже разошлась в десят­ках и сотнях тысяч экземпляров. Это зна­чит, что она отвечает запроса росам и вкусам десятков и сотен тысяч советских чита­телей. Или, вернее, советский мир устроен так, что высокая культура и широкий умственный горизонт советских читателей соответствуют такой литературе. Новый человек - это человек освобо­жденный. Это человек, которому открыли двери библиотек, в глазах которого реаби­литировали труд. Это человек, в которого верят. Старый мир - тот, к которому стремится вернуть нас фашизм, - это мир мрачный, где человека презирают, где людей подразделяют на «высшие» и «низ­шие» расы, на «избранников» и «покор­ных подчиненных». В новом мире люди равноправны, чело­веку позволено все, для него нет ничего невозможного, нет преград, оп может ле­тать через полюс, менять течение вод. преображать пустыни, переделывать само­го себя. Новый человек то человек, в которого верят. B эволюции истинного нового мира важно не только то, что в высших шко­лах Советского Союза насчитывается те­школах Фрмнции, Англин, Германии и Ита­рместа ваятыважно то, что число стет. Для физического развития советско­го человека характерно не только то, что Бойченко первый пловеп в мире, но то, что число советских чемпионов между­народного класса из года в год увеличи­вается. Важно не только то, что «Тан­кер Дербент» - роман, обладающий боль­шим литературным достоинством, и даже не то, что в Советском Союзе ежегодно появляется немало таких пенных книг, а то, что число читателей этих книг стре­мительно растет из года в год. помню, как в 1936 г. я не мог най­ти в Ленинграде карамелей, которые я ел там в 1934 г. Барамели были довольно неважные. «- этих карамелей уже больше не выпускают, - заявили мне. никто их не будет теперь покупать». Так идет вперед новый мир. - и не только там, гле дело касается карамелей. Молодое растет, развивается, и когда это относится не к одному человеку, а к пелому поколению, то растет и развивается оно бесконечно Нет ничего невозможного для свободного человека, который мирно идет вперед. Вот почему новый человек так пуждается в мире и так глубоко пе­нит мир. Вот почему он заслуживает все­общего доверия и всеобщей любви. Париж. Немецкий поэт Эрих Вайнерт не­давно приехал в Советский Союз, Почти два года он пробыл в респуб­ликанской Испании, Находясь до последнего момента в рядах 11-й Интернациональной бригады, помо­гавшей частям Листера и Модесто прикрывать отступление республи­канской армии, он вместе с ней пе­решел французскую границу. Эрих Вайнерт на собственном опыте испы­тал все «прелести» французского гостеприимства в концентрационном лагере Сен-Сиприен, откуда он был освобожден вместе с Людвигом Рен­ном лишь благодаря усиленным хло­потам французских друзей из Меж­дународной ассоциации писателей. Последние два года я мог заниматься творческой работой лишь поскольку она совпадала с моей деятельностью на фрон­те борьбы с фашизмом. Вернее, вся моя творческая работа была подчинена этой задаче. Я участвовал в борьбе не только как поэт, но и как агитатор, как поли­тический комиссар 11-й Интернациональ­ной бригады. Я читал свои стихи на ин­тернациональных антифашистских вече­рах, выступал на мадридском и барселон­ском радио с призывами о помощи испан­скому народу. Написанные за это время стихи, песни, короткие сценки и рассказы, вошедшие в заканчиваемую мной теперь книгу «Ка­марадас», предназначались в первую оче­редь для этих выступлений, а также для того, чтобы их пели и читали бойцы. Многие из них были напечатаны во фронтовых газетах. Это видно уже по их названиям: «Песня интернациональных бригад», «11-я бригада», «Батальон Эдга­ра Андрэ», «Песня о Тельмане», пользо­вавшаяся особенной популярностью у гер­манских антифашистов. Чтобы познако­мить бойцов нашей бригады с современ­ной испанской литературой, с думами и чувствами испанского народа, я перево­дил испанских поэтов Луиса де Тапиа, Рафаэля Альберти и других. Широкое рас­пространение среди бойцов получили так­же переведенные мной на немецкий язык читанные мной впервые на торжественном собрании, которое мы устроили в честь 20-й годовщины Октября в одной малень­кой деревушке на арагонском фронте. Расставаясь с Испанией, я написал прощальное обращение бойцов интерна­циональных бригад к испанским товари­щам. Оно было опубликовано в последнем номере фронтовой газеты «Пасаремос». Никогда не забуду сцен прощанья испан­ского населения с бойцами интернацио­нальных бригад. Весь город был на ногах, когда они в последний раз проходили по улицам Барселоны. Женщины прорывали оцепление, обнимали и целовали бойцов и буквально засыпали их цветами. Эти сер­дечные проводы показали, как сильна признательность испанского народа к за­рубежным антифашистам, на деле дока­завшим ему свою солидарность. Затем наступили трудные дни. В ожи­дании пока будет разрешен выезд за гра­нипу, бывшие бойцы интернациональных бригад были расквартированы в «демоби­лизационных лагерях». Горя желанием выполнить до конца свой долг, помочь испанскому народу справиться с внешним врагом и агентами пятой колонны в тылу, демобилизованные члены интербригал очень болезненно пе­реживали вынужденное бездействие. Что­бы поддержать моральное состояние бой­цов, лишившихся после роспуска бригад даже своей газеты, мы с Людвигом Рен­ном и другими товарищами ежедневно проводили культурно-политические вечера, читали лекции и доклады по различным вопросам. 11-я Интернациональная бригада в но­ябре 1936 года первой пришла на по­мощь Мадриду. И она была последней из интерпациональных бригад, покинув­ших испанскую территорию. Кусок голой степи, огороженный прово­локой, без какого бы то ни было намека на человеческое жилье,-вот что представ­лял собой концентрационный лагерь для 70 тысяч испанских беженцев, организо­ванный в Сен-Сиприене французскими властями. Измученные и усталые люди, продрогшие ие в своих легких летних одеж­дах (в это время мороз по ночам достигал 4 градусов), старались теснее прижаться друг к другу, чтобы согреться. Некоторые рыли углубления в земле и там пытались укрыться от дующего с гор холодного вет­ра - мистраля. Скудное питание - одна булка на 6 человек и непригодная для питья тухлая вода… Грубые окрики ох­раняющих лагерь сенегальских стрелков и черных зуавов из французского Марок­ко, так сильно напоминающих своей внешностью марроканцев генерала Фран­ко… И несмотря на это люди не потеряли мужества! Из многочисленных бесед, ко­торые я вел во время пребывания в ла­гере с бойцами и офицерами республи­канской армии, я вынес впечатление, что они сохрапили стойкость духа и веру в конечную победу над фашистскими пора­ботителями. Особенно меня поразили жен­щины. Многим из них приходилось, спа­саясь от фашистских бомбар мбардировок, не раз менять место своего убежища, пока они наконец не очутились на чужбине. Но их ненависть к врагу не угасла. Расчет французских чиновников, на­деявшихся, что ужасные условия, создан­ные ими в лагере, заставят многих бежен­цев вернуться на территорию фашистской Испании, не оправдался. То же самое цы, подвергавшиеся преследованиям у се­бя на родине, перенесшие вместе с испан­ским народом все трудности гражданской войны и интервенции, они с честью вы­держивают новое испытание. 0 крепости их духа свидетельствует в частности тот факт, что еще недавно в одном из кон­центрационных лагерей немецкие антифа­шисты организовали празднование рождения Эрнста Тельмана. Вилли Бредель и Петер Каст собира­ются вернуться в СССР, другие хотят пе­рекочевать в Америку, гле в последнее вре­мя замечается сильный рост враждебных настроений по отношению к германскому фашизму. Возвращение в СССР дает мне возмож­ность вернуться к прерванной работе над переводами стихотворений о Сталине, на­писанных поэтами всех одиннадцати рес­публик, входящих в Советский Союз. Мною уже закончены переводы стихотво­о рений о Сталине для специального сбор­ника, выпускаемого на немецком языке в связи с исполняющимся зимой этого го­да 60-летием товарища Сталина. Кроме этого ряд переведенных мной стихотворе­ний о Сталине войдет в сборник «Сталин в сердцах пародов», подготовляемый сей­час коллективом поэтов.

Голос Первым моим словом, обращенным к вам, будет слово, символизирующее нашу борьбу и наше единство, слово салюд! Не знаю, известна ли вам еще не нали­санная история этого краткого слова, ко­торое говорит гораздо больше, чем это ка­жется на первый взгляд. Слова, как и лю­ди, тоже имеют свою жизнь, живут, исче­зают и вновь возникают, -- живут, умира­ют и борются, как люди, как сама жизнь. Во время нашей первой Республики это слово было приветствием … паролем фе­дералистов. Все заставляет полагать, что это слово имело в XIX веке политическое содержание. Во всяком случае, это было безбожным и прогрессистским приветст­вием, противопоставленным католически­монархическому «адьос». Это слово умер­ло во время реставрации под сапогом сол­дата, вместе с живыми надеждами испан­ского народа. Это слово воскресили мы, коммунисты, еще в те времена, когда в Испании ком­мунизм означал подполье и тяжелые жертвы. И я, как писатель, интересую­щийся подчас любопытными деталями, следил в последние годы за развитием этого слова, видел, как оно растет, крепнет вместе с партией и, наконец, во время войны, звучит на каждых устах, живет в каждом поднятом сжатом кула­ке, становится символом и цементом един­ства на всей республиканской территории. Теперь в Испании это слово опять ушло в подполье, и произнести его откры­то - значит произнести свой смертный приговор. Но это лишь один из эпизодов в истории славного слова. Придет день «реконкисты» *), когда народ вновь воца­рится в Испании, и слово «салюд» станет братским символом единства испанцев. Первым нашим ощущением, когда мы испанцы, попадали в вашу великую со­ветскую страну, было ощущение человека, ступившего на твердую землю после ко­раблекрушения, человека, который после скитаний, тысячи приключений среди вра­гов и опасностей, потеряв дом, семью, ро­дину, испытав упадок воли, превращаю­щий человека в нечто среднее между вещью и маленьким жалким зверьком, вы­прямляется во весь рост, твердо ступает по земле, открывает глаза, чувствует, как проходит головокружение после качки, и думает: «Наконец-то мы попали в страну, где на всем ее протяжении, во всех ее фашистов их настоящим именем: убийцы. и откуда мы можем крикнуть изменникам: изменники!» И понятно без слов, что когда приез­жаешь в такую страну, то первое, что воз­вращалось к тебе, это не утраченное ощу­щение жизни, не ощущение уюта и безо­дняооно бпаторо ное: чувство человеческого достоинства, моральной целостности духа. Теперь, товарищи, перейдем к испан­ской литературе предвоенных лет и к участию испанских писателей в войне. В 1930--31 гг., вместе с развитием револю­ционного протеста, сближением мелкой бур­жуазии с пролетариатом, наступает мо­мент известного расцвета и для литерату­ры, момент поворота ее к социальной действительности. В этот период создает­ся несколько издательств, которые публи­куют революционную литературу. Перево­дится много русских романов и других книг, и огромным успехом пользуется «Цемент» Гладкова. В этот период издают свои книги об африканской войне Сендер и Диас Фернандес. Но расцвет недолог, что лишний раз доказывает корошо наестниюавование. ским писателям, вещь: в отрыве от масс расцвет литературы невозможен. Установление республики было на деле всего лишь сменой одних людей други­ми; хуже того - приходом к дележу вла­сти социал-реформизма с его печально­известными историческими чертами: за­щитой буржуазии, обманом масс, поли­тикой раскола и т. д. В трудящихся мас­сах растет разочарование, назревает но­вый революционный под ем. А в литера­туре, по мере того, как скатывается впра­во республика, также происходит процесс поправения. B 1932-33 гг., пожалуй, только Сендер и я вкладывали в наши романы социальное содержание, несмотря на насмешки и враждебность литератур­ной среды, увязавшей тогда в аполитич­ности и индиферентизме. Правда, велико­лепным вкладом в дело укрепления ре­волюционной литературы было творчество Альберти и Марии-Тересы Леон, расши­рявших узкий в то время круг ее влия­ния,об единявших вокруг себя молодых поэтов. К нашей работе позднее, в крити­ческий момент, присоединился товарищ Асеведо, и его многолетний опыт несги­баемого революционного бойца много по­мог нам. Мы совершили немало ошибок. Но немало было и трудностей, и, несмотря на это, можно смело сказать, что к фев­ралю 1936 года цвет испанской литерату­ры, вся талантливая литературная моло­дежь были втянуты в политику народ­ного фронта. И католики, и коммунисты,Таковы и беспартийные вошли в Альянс интел­лигенции для защиты культуры. И летом того же 1936 года мы готовились к ак­*) Обратное завоевание Испании у мав­ров.



B Гентском университете (Бельгия) по-открылась выставка, посвященная юби­Т. г. Шевченко, На снимке зале выставки …



ЗА РУБЕЖОМ

НОВЫЕ КНИГИ О СССР В Англии вышли две новые книги о Советском Союзе: «Украина и ее народ» Юза П. Воулса и «Международные дела и СССР» В. П. и Зельды Котс, «Дейли Уоркер» отмечает, что «давно не было таких хороших книг о Советском Сою­зе» Книга Котсов в конденсированном виде излагает этап за этапом внешнюю политику СССР, отношение к Лиге на ций, к странам, подвергшимся агрессии верность СССР взятым на себя обяза­тельствам.

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ КРИЗИС В ИТАЛИИ Как сообщает ряд иностранных газет, дение книжного дела, Наивысший тираж сом в 1938 г., едва достиг 9000 экзем­пляров, Бумажная промышленность от­мечает падение выработки бумаги. ШЕКСПИР - ДЕМОКРАТ с б B



В издательстве Уилсон в Лондоне вы­шла книга Хардмена «Как обстоит с Шекс­пиром?» На основе тшательного анализа шекспировских комедий, трагедий и ис­торических драм, Хардмен доказывает, что, вопреки утверждению Шоу, Шекспир был истинным демократом по своим взглядам и подлинным сыном народа по своему происхождению,

ПОДГОТОВКА К ОТКРЫТИЮ МУЗЕЯ АНАТОЛЯ ФРАНСА нынешнем году предполагается от­крыть во Франции музей памяти Анатоля Франса. Франсовский комитет под пред внука писателя выбрал для седательством музея дом в Бешельри у Тура, где долго жил Франс. АНКЕТА «НЬЮЗ КРОНИКЛ» R т е к Лондонская газета «Ньюз Кроникл» об.п ратилась к 70 английским писателям с в0х просом: кого из классиков они читали продолжают читать? Ответы обнаружили большие пробелы в читательских интере сах писателей, Писательница Мэри Бор­ден сообщила, что она не читает поэтов. Ивлин Уоф признается, что он пользуется Шекспиром, главным образом, для ог гадки кроссвордов. Он, впрочем, счи­тает полезным для писателей чтени классиков и обязательным чтение га зет (возможно, потому, что в газетх печатаются кроссворды, а в классиках ни­ходятся их разгадки). Но писатель, по его мнению, совершенно не должен читатьсо­временных авторов. Элеонора Смит ни­когда не слыхала о Чаттертоне. Она так­же никогда не могла осилить ни одной Дж, Конрада, Сабатини увлекалс ранними фантастическими романами Уэла са, но не читает его новых произведений Интересны высказывания о Диккенсе. читали все, но некоторые «не выносят его шуток», не могут читать «Пиквиков», дру гие считают его мастером изображени характеров, но «у него нельзя учиться писать по-английски». Сабатини, напри мер, «не верит в Диккенса», утверждая что, если вы не читали его до 20 лет,то р п м в B уж он вам никогда не понравится. «ЧАЙКА» В США Издательство «Сыновья Чарлза Скриб­нерса» опубликовало «Чайку» Чехова впе. реводе Старк Юнга. В этом переводе пье­са была поставлена труппой «Тиэтр гилда Книга снабжена предисловием переводчи ка, биографией Чехова и обширными за­метками актеров. Д ст 



ШЕКСПИРА «ТАИНА» си сэра Френсиса Бэкона, написанныело тщательным, чистым, ученым почерком, никак не похожим на «плебейский» по­черк трех листков. Если Флауэр прав и исследованные им листки единствен­ные известные рукописи великого драма­турга, то всякий спор об авторских пра­вах Шекспира на произведения Шекспира будет кончен. Заключение доктора Флауэра основано сравнении почерка трех листков с шестью известными и признанными под­писями Шекспира и, кроме того, на ана­лизе множества дополнительных обстоя­тельств и условий. Версия доктора Флауэра такова: труп­па актеров, получив пьесу, иные спепы которой могли вызвать недовольство пен­зоров, предложила одному из своих чле­нов, способному заменить для такого слу­чая автора, переделать опасные места. Найденные листки и представляют собоо такую «заплату» к пьесе. На роль «хо­лодного сапожника» не пошли бы, конеч­но, такие важные персоны, как сэр Бэ­кон и два графа. Между тем известно, говорит доктор Флауэр, что однажды, еще до 1596 года, труппа, в которой работал Шекспир, ре­шила поставить пьесу из жизни сэра То­маса Мора (знаменитого государственного деятеля Англии, автора «Утопии»), и бы­ясно, что некоторые места в ней «опасны» с точки зрения цензоров и дол­жны быть изменены. Переделка запяла три страницы. «Именно эти страницы, сообщает Флауэр, корреспондепту «Дейли Геральд», по разным соображениям долж­пы быть приписаны Шекспиру». Для подтверждения достоверности этого открытия требуется дальнейшая работа. Бэконисты, рэтлендисты и дербисты без­условно попрежнему будут настаивать на своем, хотя один из руководящих деяте­лей «общества Бэкона» в Лондоне и зая­вил, что если подлинность рукописей Шекспира подтвердится, то это будет «ве­ликой сенсацией». Это будет, вне сом­нения, большим и ценным открытием для всех, кто не сомпевается в подлин­ности Шекспира. А к ним принадлежат почти все, кто любит Шекспира. Самый спор о подлинности Шекспира и авторстве Бэкона вырос в результате то­го, что над книгами Бэкона была проде­лана примерно такая же операция, какую доктор Флауэр протелал над предполагае­мыми рукописями Шекспира. Исследовате­ли открыли «тайнопись» Бэкона. Они ис­следовали неровности типографского шрифта, которым при жизни Бэкона печа­они тались его книги, и решили, что нашли условный шифр. Шифр должен был раскрыть «тайну» Бэкопа, которого

М. САПИР

опубли­ковали сообщение о том, что найден ключ к окончательному разрешению «величай­шей тайны в истории литературы». Ра­зысканы рукописи, принадлежащие, как полагают, Шекспиру, и, если предполо­жение это окончательно подтвердится, оно позволит установить, что Шекспиром был именно Шекспир, а не сэр Френсис Вэкон, не граф Рэтлендский, не граф Оксфордский XVI и не граф Дерби VI.на Доклад о драгоценной находке был впервые заслушан 31 мая на заседании лондонского «Королевского общества ли­тературы». Доктор Робин Флауэр, заме­ститель хранителя рукописного отдела Британского музея, в течение нескольких лет изучал три небольших листка, хра­нящихся среди множества рукописей в большом зале музея под стеклом, защи­щенным зеленым светом от действия солица. Листки поблекли, пожелтели, по­крылись пятнами, записи на них сделаны неровным, небрежным почерком. Доктор Флауэр подвергал рукописи действию ультрафиолетових и инфракрасных лучей, привлек к обследованию добровольцев­«детективов», тщательно анализировал всякую их догадку и наконеп решился публично высказать свое мнение о при­надлежности их Шекспиру. Рядом с ними хранятся листы рукопи-

считали побочным сыном королевы Елиа­веты. Так были «прочитаны» скрыта под видимым текстом книг невидин «признания», в которых Бэкон об ява себя, между прочим, автором пьес спира. Ча ві об Но эти «достоверные» доказательств оказались недоказательными, и тогда чались поиски других «авторов Шекош ра». Все искания основывались на ном единственном соображении: чел «простого звания», каким был Шекспи не мог, по попятиям реакционных литерь туроведов, написать пьесы, свидетель вующие о глубоких научных и философа ских познаниях их автора. ст но ш K нНи один советский человек не ва в этом ничего пепопятпого, пеестест ного, невозможного. Но есть такие ратуроведы», которым это кажется непо стижимым, недопустимым. Теория ального самоучки кажется им от ис убогой. воображение манит теория о побочно не или любовнике королевы. вл C Большинство ученых всего мира при­держивается самого естественного в пронз да стого мнения: Шекспир был Шекспи И открытие доктора Флауэра, если он подтвердится, будет пенно не тем. оно «разрешит загадку» Шекспира, загадки нет! - а тем, что оно пополин наши скудные сведения о Шекспира.